Князь тишины. Том 2

— Да ты поэт, не хуже Давыдова, друг мой! — хохотнул пристав.

Я лишь грустно улыбнулся:

— Не мои слова. Батюшкины.

— А-а! Ну, Николай Сергеевич Бестужев — человек умнейший… Стой!

Пристав вдруг прижался к дереву и застыл, махнув рукой:

— Не делай больше ни шагу!

— Что такое?

— Вон, видишь полянку впереди?

В десятке шагов впереди, за осинками, виднелась небольшая лужайка, покрытая пожухлой травкой.

— Что скажешь? — обернувшись, шепотом спросил Павел Ильич.

Я присмотрелся внимательней:

— Нет цветов! Солнца тут должно быть много, а цветов — нет. Как так? Вон, чуть левее — колокольчики, фиалки… А здесь — ничего! Пусто совсем. И трава… какая-то слишком уж пожухлая… словно бы неживая. А еще — тропинки нет! Ну, никаких следов.

— Правильно. Это — охотничья яма! Ловушка на крупную дичь.

Удовлетворенно кивнув, Воскобойников подошел к полянке. Чуть постоял, словно бы к чему-то прислушиваясь, и, выломав по пути увесистую сушину, со всей дури ткнул ею в траву…

Что-то хрустнуло… Сушина полностью ушла под траву… в яму…

— Думаю, там еще и заострены колья, — покачал головой пристав. — Обходим… Осторожней смотри! Тут еще и настороженные самострелы могут быть.

Слава Богу, больше никаких ловушек мы на пути к хижине не встретили… или просто благополучно обошли. А, скорее всего, все эти настороженные самострелы давно уже сгнили да поломались — время!

На последнем рывке к хижине нас встретил покосившийся от времени частокол, перегораживающий весь мысок.

— Ого! Вот это фортификация! — рассмеялся Павел Ильич. — А ворота — настежь. Кто хочешь — заходи, что хочешь — бери! Ну… зайдем, помолясь. Эй! Есть кто живой?

Мог бы и не спрашивать. Остатки частокола, упавшие, давно сорвавшиеся с петель, ворота…

Сложенная из толстых жердей хижина выглядела точно такой же заброшенной и давно уже нежилой. Серые стены, полусгнившая крыша из дранки, темный провал окна…

Мы осторожно вошли…

Внутри неожиданно оказалось не та уж и плохо: грубо сколочены стол, широкие лавки вдоль стен, даже очаг, сложенный из круглых серых камней, обмазанных глиной…

— Ух ты! — бросив на лавку вещи и карабин, Воскобойников радостно потер руки. — Сейчас печурку растопим, ужин соорудим! Так… Я — за водой, а ты пока тут раскочегаривай… Дров, слава Богу, хватает!

Кивнув, я набрал во дворе щепок… Достав огниво, высек искру на трут… Потянуло дымком, занялось в очаге желтое веселое пламя.

— Ну, вот… Почти дома!

Дожидаясь, пока разгорится огонь, я вытянулся на лавке… И вдруг почувствовал, что чего-то не хватает! Вернее, кого-то… Кто бы сейчас что-то б прокомментировал, поворчал…

— Глыбыч!

Я судорожно пошарил по карманам… Ничего!

— Черт побери… Глыбыч! Неужель, потерял?

Глава 4

Эх, Глыбыч, Глыбыч… Ну, как он мог выпасть? А, впрочем, с такими-то пертурбациями, ничего удивительного. Сами-то чудом живы остались… Бедняга Кузьмич! Все же утром надо будет снова пройтись до места крушения, поискать Глыбыча…

Он ведь может и позвать! Вполне вероятно, и звал. Только я не расслышал, не до того было. Привык, что мой каменный друг всегда в кармане, и вот…

Что уж тут скажешь? Одно хорошо, за Глыбыча можно было не беспокоиться, уж ему-то здесь точно ничего не грозило, ни одно чудище не сожрет — подавится или обломает зубы. Так что полежит, поскучает… потерпит.

— Дежурим по очереди, — сыпанув крупу в кипящую в котелке воду, Воскобойников открыл жестяную коробочку с солью. — Соли маловато, конечно, но… что ж, будем беречь. Завтра придумаем, чем рыбу ловить. А сегодня уж так, кашею обойдемся. Эх, чайку б еще!

— Так у тебя в кармане кипрей! — усмехнулся я. — Вон, торчит.

— Ах, да, — пристав хлопнул себя по лбу. — На улице комарья — ужас! А здесь, вроде, нет. Дыма испугались… Ну, сначала тогда каша, а уж потом — чаек.

Чего и спрашивал? Котелок был один, так что выбирать не приходилось.

— Ага, кипит, варится… Сейчас немного мучицы добавим, чтоб сытнее… — Павел Ильич сыпанул в варево пясточку муки и мечтательно улыбнулся. — Муки фунта три… Эх сковородку бы да маслица! Блинов бы напекли…

На столе горела восковая свеча. Из «дирижабельных» запасов. Господи, как же хорошо, что старый служака Кузьмич столь педантично следовал инструкции! Эх, Кузьмич… Кузьмич, как же тебе не…

Снаружи, в отдалении вдруг послышался крик!

Воскобойников дернулся:

— Слышал? Вроде как, кричал кто-то?

— Похоже, женщина… — предположил я. — Или какая-то ночная птица. Да тут всякий тварей полно!

— Не-ет, это точно — женщина… А ну-ка, послушаем!

Мы выскочили из хижины и замерли, окунаясь в черноту ночи. Плотный туман скрывал луну и звезды, было душно, словно бы жарким летом под толстым стеганым одеялом.

Чу! Крик повторился! Где-то не так и далеко — за рекой. Крик ужаса и дикой нестерпимой боли! И — да, явно кричала женщина…

Вот снова закричала!

Крик перешел в визг и вдруг как-то резко оборвался… Наступила полная тишь, лишь слышно было, как играет на перекатах вода да плещутся о берег волны.

— Как ты думаешь… Кто она и что с ней?

— Бог знает, — честно ответил я. — Полагаю, м ей уже ничем не поможем. Да и вряд ли бы смогли.

— Согласен, — Воскобойников поиграл желваками и сплюнул. — Вот уж никогда не слышал, что за Стеной люди живут!

— Люди? — хмыкнув, я покачал головой. — Почему обязательно люди? Скорее всего, это морок! Ведьма или еще какая-нибудь кошмарная тварь. Павел Ильич, ты позабыл, где мы? Здесь все не то, чем кажется.

— Да уж, да уж, — кивнув, пристав поежился и прихлопнул комара. — Черт! Да сколько же тут этих чертовых кровососов!

— Боюсь, это не самое страшное… Вспомни Кузьмича!

— Да уж… бедняга!

— А с комарами как-нибудь справимся, — подумав, уверил я. — Видел тут одну травку… Натремся — ни один кусачий гад не сядет!

И заклинание от мелких кровососов я тоже вспомнил. Хорошее заклинание, в дальних походах — очень даже нужное. Вот, помнится, как-то под Фонтенбло…

— Черт! Каша же убежит!

Всплеснув руками, Воскобойников бросился в хижину…

Я еще постоял немного, послушал… Показалось, что сразу же за рекой, в зарослях, кто-то плотоядно рычал, терзая жертву.

Снова налетели комары… Что-то вдруг плюхнулось в реку… что-то такое крупное и, очень возможно, злое.

На всякий случай, я быстро поставил защиту, соорудив простейший конструкт — клетку. По всему телу тут же разлилось тепло, а кончики пальцев покрылись изморозью…

Ну, вот где-то здесь, ближе к воде…

Я мысленно возводил «клеть». Сначала вертикали, потом — горизонтали… Никакое животное прорвать даже такую примитивную магию не могло! А вот уничтожить «клеть» вполне по силам даже обычному сельскому ведуну… или ведунье. Увы, очень нестойкая магия. И быстро теряет силу. Впрочем, до утра должно бы хватить. А, если все время поддерживать — так и дольше. Правда, на это у меня самого никаких сил не хватит. Даже обычнее магические действия забирали много энергии, а силы мои были уже на исходе.

Ага! Я вдруг почувствовал, как кто-то… какое-то существо или сущность пробует «клеть» на излом! Вот ткнулось мордой… когтями…

Я выглянул из-за хижины…

Темнота, тишь…

Но, у берега явно что-то было, что-то пыталось выбраться из воды, однако магия не пускала.

Послышалось недовольное глухое рычание. Вспыхнули во тьме три злобных огненных глаза! Вспыхнули… и тут же погасли. Плеснула вода…

Однако, вовремя я соорудил «клетку»! Интересно, кто это был? Судя по глазам, какой-то сородич той кошмарной зверюги, которую я недавно убил. Только — водоплавающий. Осторожнее надо быть у воды!

— Осторожнее надо быть, — войдя в хижину, я уселся на лавку. — В реке кто-то водится. И не факт, что только рыба!

— Ты что-то видел? — поставив котелок на стол, пристав вскинул глаза.

— Скорее слышал, — я взял лодку и зачерпнул кашу. — Что-то возилось у берега… Потом уплыло.

— Может, бобры?

— Может. Но, думаю, тут и бобры — те еще чудища!

— Да уж, — подув на ложку, согласился Павел Ильич. — Надо держать ухо востро. Помню, как-то на Кавказе… Ты чего не ешь-то?

— Задумался… Ага…

До чего же вкусной показалась обычная полба, заправленная мукой! Мы с Воскобойниковым живо умяли весь котелок, и я отправился за водою.

— Подожди, я с тобой, — схватив карабин, пристав выскочил следом.

— Так пуль-то нету! — обернувшись, негромко засмеялся я.

— И пусть! Если что — я прикладом…

Конечно, удар выйдет не таким увесистым как пехотной семилинейкой… Но все же, карабин — лишь слегка укороченное ружье, а не капризный нарезной штуцер…

Небо вроде бы как посветлело. Выбравшийся из мглы месяц завис бледным серпом над рекою, отражаясь в черной воде.

Сняв защиту, я спустился к отмели. Наклонился, сполоснул котелок, зачерпнул воды:

— Павел Ильич! Спрошу, как бывшего гусара… Что лучше? Штуцер, карабин, пистолет?

— Смотря для чего, — улыбнулся пристав. — Если для меткой и дальней стрельбы — тогда, конечно, штуцер. Все ж, нарезное ружье. А, если для лихой атаки… тут лучше сабли нет! Ну и карабины да пистоли здесь поудобнее штуцера будут. Заряжать быстрее. А вообще, сказать честно, у армии нашей с оружием — швах! Тех же штуцеров — крайне мало, а ведь надо бы! Капсюльных ружей, унификации — этого вообще нет. Живем прежней славой, а ведь врагов-то у матушки-России хватает. Не дай Бог, нападут. Чем отбиваться будем? Пуля дура, штык — молодец? Да боюсь, нынче одной удалью-то не выйдет.

В голосе пристава слышалась обида и горечь, уже в хижине сменившаяся недоумением:

— Раньше я все время думал — почему так? Почему государь-то… Эх! — Воскобойников махнул рукой. — Эх… теперь знаю. Чертовы схемы… И как же жить с таким знанием? Вот уж, поистине, лучше бы было не знать!

Я тоже вспомнил схемы… Найденные в тайнике заброшенной усадьбы Путиловых записи, планы Темных сил. Шедевры инженерного зла, изощрённый план разрушения всего и вся!

Первая схема касалась Стены — магической преграды, зашиты от Зла. Магическая защита Стены сплеталась с силами самой земли, создавая так называемые «точки гармонии», непробиваемый барьер. К каждому такому узлу в схеме, словно паразитические лианы, тянулись сложные конструкты-разрушители. В основе лежал не порядок и воля, как у имперской магии, а принцип хаоса. Они были спроектированы так, чтобы вносить диссонанс в идеальную гармонию защитного поля, заставляя его колебаться, резонировать на чужеродной, разрушительной частоте, пока оно не треснет, словно переохлаждённое стекло.

Вторая схема была ещё страшнее. Я назвал ее — «Конструкт Некротического Потока». Чертёж гигантского ритуального сооружения, которое должно быть возведено в точке будущего прорыва. Его структура напоминала расходящиеся круги на воде или воронку. Внешние круги состояли из рун, питающихся страхом и болью живых существ, с пометками о «психотропных резонансах» и «оптимальной плотности жертвенного материала». Чем ближе к центру, тем формулы становились мрачнее. В сердцевине конструкции был вакуум, обозначенный как «Камера Инициации». Судя по расчётам на полях, в эту камеру должна была быть помещена «первичная жертва с ненарушенной волей» — живой человек, чья душа, разорванная в момент предельного ужаса, должна была стать катализатором, пробкой, выбитой из бутылки. Эта жертва открывала канал для целенаправленного некротического импульса — сгустка чистой смерти, который должен был прошить ослабленную Стену.

На полях схем имелись пометки. Омерзительная математика загробного мира. Расчёты резонансных частот агонии, коэффициенты усиления некротической эманации, таблицы зависимости мощности прорыва от чистоты страха жертвы. И много чего еще…

Я спрятал схемы. И заставил себя забыть — где. На время. Которое обязательно придет, и я — мы с Воскобойниковым — сделаем для этого все! Тайну спрятанных схем знал теперь только Глыбыч… Еще и поэтому его нужно было найти.

Заваривая в котелке кипрей, Воскобойников вдруг обернулся.

— Александр! — сказал он дрогнувшим голосом. — А ведь мы должны! Должны вернуться и противостоять Злу! Потому что мы — единственные, кто знает. Да! Придется снова прятаться, начинать с малого, но… Мы обязаны это сделать. И обязаны выжить. И выбраться. Мы с тобой. Или хотя бы хот кто-то из нас. Иначе…

— Выберемся! — резко перебил я. — Обязательно выберемся. Не так страшен черт, как его малюют. С ожившими мертвецами справились, с тварью — тоже. В конце концов, до Стены всего-то с полсотни верст. Ну — сотня. Дойдем! Доберемся! А там уж будем думать, как попасть домой.

А еще нужно было не забывать о хозяине нежити! Невольно поежившись, я вспомнил гнусные щупальца «спрута» … Он искал нас. И будет искать, пока не отыщет снова.

***

Утром мы отравились к месту крушения. День казался куда более светлым и радостным, нежели вчера. Может быть, потому что сквозь пелену облаков частенько проглядывало солнце… а, скорее, мы просто выспались и составили хоть какой-то план.

Остаток ночи прошел спокойно. Никто не кричал, не выл, не рвался прорвать «клетку» … Да она и сам к утру иссякла уже, а ставить новую сейчас еще не было сил. Да и нужно ли? Ведь мы собрались уходить, идти к Стене, как бы трудно это не было.

Павел Ильич все же предложил остаться здесь еще дня на три. Восстановить силы, да и еще разок поискать Кузьмича… Может, это были все-таки не его кости?

Да, поискать… Хотя, мы оба понимали — тщетно.

Взобравшись на кручу, я посмотрел на сосну, в ветвях которой запутались обрывки мягкой обшивки:

— Пришли уже… Как-то нынче быстро.

— Обратный путь всегда короче кажется, — пожал плечами пристав. — Хотя… иногда — длинней.

Дойдя до поляны, мы разделились. Я взял на себя участок леса по правую руку, мой приятель — по левую.

Разошлись. Зашумела под ногами трава, затрещали сучки… Кажется, так громко. Вот уж, поистине — слон в посудной лавке!

Я невольно улыбнулся… и вдруг наткнулся взглядом на обломки ящика! Ящик явно вылетел из гондолы при крушении…, а все его содержимое — здесь. В кустах, в папоротниках, в траве. Что бы это ни было — в нашем положении пригодится все.

Вспомнив, как Павел Ильич учил меня составлять протокол осмотра места происшествия, я мысленно разделил лес на участки, слева направо. И стал методично осматривать все, ныряя под каждый кустик, под каждый папоротник. Не забывал и посматривать вверх — вдруг да что зацепилось за ветки?

Вот! Вот в можжевельнике что-то блеснуло! Компас? Увы… всего лишь осколки барометра. А впрочем…

В ветках кривоватой осины запутался рваный мешок… И где-то рядом должно было валятся его содержимое! Да вот же оно! Прямо под ногами… Бумажные фунтики. Патроны! Свинцовая пуля и заранее отмеренный пороховой заряд, забтые в матерчатую ленты. Патроны для знаменитого обреза… Еще бы найти и сам обрез! Впрочем, и это — славно! Как только все унести?

Да тот же мешок и подвязать. Или лучше — в обрывок парусиновой обшивки «Василиска»… Вон, не так уж и высоко висит.

— Конечно, парусина получше! — подумал я. — Полезай, полезай. Не ленись, царевич!

Стоп!

Это не я подумал!

И не я сам себя погонял!

— Черт возьми… Глыбыч! — обрадовано выкрикнул я. — Нашелся-таки, старый пройдоха! Ты вообще где?

— Прямо у тебя под ногами, государь, — сварливо проворчал Камень. — Не особо-то я и терялся. Вчера еще звал тебя, звал… А ты — мимо! Ну, думаю, все равно вернешься искать.

— Ну-у… правильно подумал.

Вытащив изо мха старого друга, я с удовольствием положил его в карман… после чего полез на сосну за парусиной.

Глыбыч оказался прав, плотное полотнище пришлось как нельзя кстати. Я завернул в него патроны, все, что удалось найти. А еще…

— Там, за осинками — небольшой топорик и долото, — подсказал Камень. — Возьми, пригодится.

— Конечно, возьму…

— А обрез Кузьмича — увы… Только обломки. Треснулся о скалу. Эх… Хорошее было оружие…

— Да уж… Глыбыч! Ты случайно, не знаешь, что с Кузьмичем?

— Случайно — знаю, — усмехнулись в кармане. — Его утащили… Нет, не звери, не твари. Люди! Человек!

— Та-ак… — несколько опешил я. — Значит, здесь есть люди?!

— Немного, но есть… Думаю, потомки беглых крестьян, заключившие некий союз с Тьмою! Они нам не помощники, нет… Наоборот, я бы держался от них подальше!

— Посмотрим… — убрав в узелок долото, я сноровисто сунул за пояс топорик. — Значит Кузьмич — жив?

— Пока да. А как дальше — не знаю.

Глыбыч усмехнулся, но я явственно ощутил исходящую от него грусть:

— Нехорошо говорить, но, верно лучше б ему было погибнуть… Чем угодит в лапы тех…

— Разберемся, — я сжал губы. — Посмотрим, что там за народ. Если есть хоть малейший шанс, что Кузьмич…

Да, это было нелогично! Это шло в разрез с планом. Мы должны были как можно скорее вернуться… или хотя бы один из нас. Да, именно так и нужно было попить — как можно быстрее уйти, не тратить драгоценное время на поиски.

Но вот так, запросто, бросить старика, я не мог! Уверен, и Воскобойников тоже не сможет. Ведь мы с ним благородные люди — и этим сказано все! Как бы смешно сие не звучало.

— Государь… — тихонько позвал Глыбыч. — Давай придумаем что-нибудь. Ну, надо же как-то оправдать поиски Кузьмича.

— Так Павел Ильич — благород…

— Ничуть не сомневаюсь в его благородстве! — не очень-то вежливо перебил мой каменный друг. — Однако, я хотел просить, государь… Не надо, чтоб обо мне, кроме вас, знал еще кто-то. Не надо.

— Понял, — я качнул головой и улыбнулся. — Не надо, так не надо. Так что сделаем?

— Думаю, стоит немного прогуляться к реке…

Когда я вернулся на поляну, пробившееся сквозь облака солнце уже стояло в зените. Парило. Сидевший под сосной Воскобойников, при виде меня улыбнулся и похлопал руками по мешочку из темно-серого холста:

— Порох! И еще коробка пистолетных пуль. Не зря я пистоль берег… О! Я смотрю, и ты не с пустыми руками? Топор! Вот славно же! А еще что надыбал?

— Да много чего… — сбросив с плеч, я развязал парусину. — Но, не это главное… Кузьмич! Он жив, похоже…

— Жив? — Павел Ильич вскочил на ноги. — Но… как ты узнал?

— Он оставил знаки… Там, где волокли… Сдергивал кору, ломал ветки… Мы вчера плохо смотрели!

— Утащили… — недоверчиво прищурился пристав. — Здесь что, есть люди?

— Идем… — позвал я.

У самой воды, на глинистой отмели я показал след. След босой человеческой ноги!

Воскобойников бросился на колени, всмотрелся:

— Однако, впрямь — люди! Мужчина… высокий… лет сорока…

Глыбыч в кармане захохотал во весь голос. Хорошо, что слышал его только я один.

Лет сорока! Ага, как же! Держи карман шире.

След-то оставил я, менее получаса назад, по совету своего каменного дружка.

— И оставлен совсем недавно… — поднявшись на ноги, задумчиво протянул Павел Ильич. — Значит, человек… А люди одни не живут! Есть где-то недалеко деревня… хутор…

— А, может, племя? — улыбнулся я.

— Племя… Может, и племя! Думаешь — дикари?

Я тряхнул головою:

— Ничего я не думаю. Просто пока не знаю. Но, надо искать!

— Правильно! — с несвойственной ему горячностью выкрикнул пристав. — Будем искать. Если есть хоть малейшая надежда. Будем!

***

Теперь, когда рядом со мной вновь находился Глыбыч, я почувствовал себя гораздо увереннее. Вернувшись в лагерь, как мы стали называть нашу хижину, мы немного передохнули, и, набили импровизированной острогой рыбы на отмели, подкрепились вкуснейшей ухой! После чего, зарядив карабины и пистолет, оправились вдоль реки в поисках переправы или брода.

Таковая была обнаружена уже очень скоро… в виде перекинутого через реку бревна!

— Вот! — обрадовался Воскобойников. — Значит, здесь точно — люди.

— Или бобры.

— Бобры? Ну да, могут быть и бобры… Переходим?

— Ну, так, а что же?

Бревно казалось узким и скользким, впрочем, единственное, что нам грозило — это просто свалиться в воду. Не самая большая проблем в жаркий летний день.

На том берегу все оказалось точно таким же, как и на нашем. Такой же лес, валуны, скалы. Разве что лиственных деревьев было чуть больше — осины, березки, клены… Чуть ниже по реке, у оврага, шумел листвою орешник, сразу за которым высился старый толстенный дуб. Никаких следов человека что-то не попадалось.

— А пойдем-ка, глянем, — кинув на дуб, сразу же предложил Воскобойников. — Дикари очень любят дубы. Я когда-то читал…

Павел Ильич оказался полностью прав!

Едва мы выбрались из орешника, как тут же застыли в недоуменном ужасе! Корявистый дуб, словно живой, смотрел на нас коричневато-бугристыми глазами и нехорошо ухмылялся!

Конечно, это просто казалось. Просто складки коры, освещение, игра светотени… Но было полное впечатление, что у дуба есть лицо. И лицо не очень-то доброе.

— Смотри-ка!

Пристав вдруг нагнулся, подняв из травы… изумрудно-зеленую малахитовую бусину!

— А вон еще одна! И еще… Кто-то рассыпал… Не такие уж здесь и дикари!

Я вдруг почувствовал жжение в кармане… Отошел…

— Уходим! — быстро сказал Глыбыч. — Уходим немедленно. Я чувствую что-то… чего не могу описать. И это что-то — опасно.

Уходить? Из-за чего? Хотелось бы как-то узнать поточнее…

Передернув плечами, я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Словно бы кто-то буравил мне спину.

Я резко обернулся… Кусты боярышника и малины беспечно шевелили листвой

— Помогите! — из-за кустов донесся вдруг чей-то жалобный голос. — Прошу, помогите, господа.

Глава 5

— Помогите! Прошу, помогите, господа! — голос из-за кустов боярышника звучал жалобно, почти по-детски, с такой неподдельной болью, что сердце невольно сжалось.

Воскобойников рванул вперед, на инстинктах, вскидывая карабин. В его глазах горел тот самый огонь, с которым гусары когда-то бросались в атаку — благородный, безрассудный, смертельно опасный.

— Стой! — крикнул я, вцепившись ему в локоть с силой, которой от себя не ожидал.

Пристав обернулся, в его взгляде мелькнуло недоумение, даже обида:

— Там же человек! Слышишь? Человек!

— Слышу. — Я говорил тихо, но с той ледяной отчетливостью, которая когда-то заставляла замирать целые батальоны. — И именно поэтому — стой. Слишком удобно. Слишком вовремя. Мы только вышли к дубу, нашли бусины, и сразу — голос? Павел Ильич, ты гуcap, ты должен знать цену засадам.

Он замер. Желваки на его скулах заходили ходуном. В глазах боролись долг офицера и инстинкт старого вояки.

— Но если там…

Договорить он не успел.

Воздух коротко и зло свистнул. Что-то темное мелькнуло перед самым лицом Воскобойникова, и в двух вершках от его виска, глубоко войдя в ствол старого дуба, задрожала стрела. Не обычная, охотничья — черная, оперенная чем-то, похожим на вороньи перья, с наконечником, отливающим тусклым багровым светом. От нее тянуло тем же смрадом, что и от твари, убитой накануне.

— Ложись! — заорал я, толкая пристава в высокую траву.

Кусты боярышника раздвинулись.

Из них вылетело несколько… человек? Мне сложно было назвать их людьми, потому что людьми они точно не были, хотя некое сходство все же и было.

Шестеро. Высокие, жилистые, с кожей землисто-серого цвета, в лохмотьях, которые когда-то могли быть одеждой. Лица… лица были почти человеческими, но с одной жуткой, леденящей душу особенностью — глаза. Вместо нормальных глаз у них были мутно-желтые, без зрачков, светящиеся в сумерках бельма. Они смотрели невидяще, но при этом двигались с пугающей уверенностью, как ночные хищники.

Руки их были непропорционально длинны, почти до самых колен, заканчивались когтями, больше похожими на звериные, чем на человеческие ногти. Некоторые существа сжимали дубины, утыканные костяными шипами, двое — кривые, ржавые, но оттого не менее опасные ножи.

— Матерь Божья… — выдохнул Воскобойников, вскидывая карабин.

Грохнул выстрел. Одно из существ, то, что бежало первым, дернулось, из его груди брызнула черная, густая жижа. Существо рухнуло как подкошенное, даже не вскрикнув. Но остальные даже не замедлились. Они просто перешагнули через падающее тело и продолжили атаку.

— Заряжай! — крикнул я, выбрасывая вперед руку и творя защитный конструкт.

Воздух перед нами сгустился в подобие полупрозрачной стены. Двое тварей налетели на нее, зашипели, заскребли когтями, прожигая магию взглядами своих слепых глаз. Я чувствовал, как энергия утекает из меня с каждой секундой — эти твари не просто ломились силой, они высасывали магию, растворяли ее своей чужеродной сущностью.

— Есть! — Воскобойников вскинул перезаряженный карабин.

Второй выстрел разнес голову ближайшей твари. Она дернулась и осела, забрызгав траву черной жижей. Но трое оставшихся уже обходили нас с флангов, окружая.