Князь тишины. Том 1

Князь тишины. Том 1

Глава 1

Чудовищно…

Бедолаг хватают среди ночи. Переправляют через Стену. Отводят от Первой Границы на добрую сотню метров. А потом сбрасывают прямо с дирижабля вниз, в этот кромешный ад, где кишат в вечном мраке жуткие твари, коим и названия еще не придумали. Без оружия. Без амуниции. Без возможности даже огонь развести. И шанс выжить в таких условиях — практически нулевой. Просто чудовищно.

Но именно этого Александр, отпрыск рода Бестужевых, сейчас и желал.

Желал всем сердцем и даже когда к нему подошел жуткого вида вахмистр корпуса, не дрогнул и не передумал в своем решении.

— Кто таков? Чего надо? Чего приперся? — прорычал вахмистр.

Лицо его было исполосовано глубокими шрамами, а один глаз прикрыт кожаной повязкой.

«Этот точно был за Стеной», — подумал Александр.

И вместо ответов на вопросы, вдруг разволновавшись, в спешке выпалил:

— Испытание!

— Испытание? — повторил вахмистр, прищурившись единственным глазом и осматривая парня.

Тонкие его губы расползлись в жутком подобии улыбки. Или, все же, оскала?

— Ты вообще понимаешь куда ты забрел, зелень болотная? Ты книжек начитался что ли? — Голос вахмистра походил на ржавый скрип.

«Наверное именно с таким скрипом Главные Врата Стены и открываются», — невольно подумал Александр.

— Здесь тебе не место для прогулок и игр, — продолжал распаляться вахмистр. — Иди обратно, пока еще можешь, к мамочке, под юбку. Ну, чего стоишь, змеиное ты молоко? Чего смотришь? Проваливай говорю!

Александр попытался выпрямиться, но спина не слушалась, одеревенев от страха.

— Чего молчишь? Вали, пока собак с цепи не спустил!

Словно в подтверждение его слов где-то далеко грозно залаяли псы. Парень не смог ничего ответить — язык словно прирос к нёбу.

— Ходят тут всякие, время мое отнимают, а потом…

— Испытание! — вдруг выпалил Александр, громко и отчетливо, стряхнув с себя оцепенение. А потом и вовсе крикнул во все горло: — Испытание!

Парень невольно вжал голову в плечи, ожидая грязной ругани от вахмистра. А может быть даже тумаков и ударов.

Но на удивление комендант не стал кричать и бить его. А вместо этого посмотрел на паренька так, будто увидел впервые. С любопытством.

Мгновение — и жилистая рука, больше похожая на узловатые корни дерева, впилась парню в предплечье, с силой, способной переломить кость, потащила к грубо сколоченному столу.

— Заполняй бланк.

Вахмистр усадил паренька на табурет, кивнул на чернильницу.

Еще не отошедший от шока Александр, глянул на пожелтевший листок бумаги. Стандартная анкета: фамилия, имя, отчество, род, степень аристократии. Все это Александр заполнил быстро. А вот над графой «Провинности, взыскания рода» задержался надолго, не зная, что писать. Правду? Нет, нельзя! Ни в коем случае нельзя!

— Бестужев? — деловито спросил вахмистр, поглядывая из-за плеча. — Тот самый что ли, из декабристов?

Александр кивнул. Совсем тихо спросил:

— Если напишу правду, то тогда не возьмут?

— Сделай прочерк, — буркнул вахмистр. И добавил: — Все равно никто не проверяет.

Александр окунул перо в чернильницу и прочертил в анкете длинную жирную полосу — словно отделяя свою прежнюю жизнь от новой.

— Поздравляю, — сказал вахмистр, забирая бланк.

И вдруг хрипло надсадно рассмеялся.

Александр понял — ничего хорошего этот смех ему не сулит.

***

Одной анкетой не обошлось. Пришлось заполнять еще гору каких-то бумажек. Среди них — отказ от ответственности.

«В моей смерти прошу никого не винить, иду добровольно…»

Александр старательно выводил буквы, выполняя требование вахмистра писать четко и понятно.

— Пиши под диктовку… "Осознаю — Испытание сопряжено с неминуемой опасностью для жизни и здоровья, — продиктовал по памяти военный. — Также понимаю, что шансы на возвращение ничтожно малы. С момента пересечения Стены перестаю считаться подданным Империи и становлюсь испытуемым". Написал? А теперь подпись. И дата. Ага, вот тут. Давай сюда.

Таковы правила. Пройти Испытание можно, но шанс выжить…

Александр тряхнул головой, стараясь откинуть недобрые мысли. Сейчас нужно думать о другом.

Но как ни старался он, все время возвращался к одному и тому же.

Социальный лифт.

Уродливое, казенное словосочетание, которое он услышал от отца, когда оказался в этих краях. Оно не передавало и доли того, что бушевало внутри парня. Нет, не лифт. Таран. Единственный, который может пробить стену — крепче той самой Стены, куда он сегодня пришел, — внезапно возведенную вокруг его жизни. Стену из презрения учителей, из побоев однокашников, из молчания матери, из горького взгляда отца, сломленного, отлученного в одночастье от всего.

Эх, если бы не эти декабристы, которые сбили отца с истинного пути…

— Ладно, пошли, — хмуро бросил вахмистр.

Двинули через пропускной пункт в сторону строений. Прошли первый заслон, второй. Вышли к главной крепости и гарнизону.

Крепость «Первопостная» были сложена из особого уральского камня. Такой камень ни пушка, ни динамит не пробьют — магическая защита. И ощущалась эта магия уже издали. Александр почувствовал, как гудит от напряжения воздух. И чем ближе подходили к крепости, тем сильнее ощущалась эта сила, мощная, крепкая, такая, что даже защипало статическим электричеством щеки.

— Сюда, — вахмистр кивнул в сторону ворот. — Шевели ногами!

На самом деле все было просто — размышлял парень, семеня за военным следом. До смеха просто. Род их, Бестужевых, когда-то был знатным, дворянским, имел связи и даже вход во Дворец Императора. Но потом отец связался с этими декабристами, будь они неладны. Сначала — читательские вечера. Дальше — дискуссионный клуб. Потом и вовсе тайное общество. И завертелось. Иная идеология, труды западных философов, манифесты, несогласие с нынешней политикой Императора. И… выход на Сенатскую площадь. Многих ранило, многих убило. Отцу повезло.

Александр горько усмехнулся.

Повезло ли? Отправили весь род в ссылку. Да не куда-нибудь, а на Урал, ближе к Стене! Без права на возможность вернуться. Все титулы конечно же забрали. Родовое гнездо и накопления — изъяли. Остались только насмешки, позор и жалкое существование до конца жизни.

Александр сжал кулаки.

Нет, он на такое не согласен. Всю жизнь прозябать тут? Нет! Уж лучше воспользоваться шансом, пройти Испытание, получить статус прошедшего, чтобы потом…

Напряжение в воздухе сделалось таким густым, что сдавило легкие — не вдохнуть.

А потом из-за Стены донёсся протяжный низкий гул. Это еще что такое?

Александр непонимающе глянул на вахмистра.

— Раздери тебя в дышло! — выругался тот.

— Что…

— Стой тут! — рявкнул вахмистр и рванул в сторону крепости.

По плацу, от будки к казармам, пронесся пронзительный, нечеловеческий вой сирены. Замигали магические огни, выложенные вдоль стены.

— Тревога! По местам! Нестроевые — в укрытия! — рёв вахмистра перекрыл вой сирены.

Александр, ошеломлённый, растерянный, прижался к какой-то бочке, не понимая, что происходит. Враги? Штурм?

Рядом с ним остановился, поспешно поправляя ремень, бледный кадет.

— Что случилось? — выдохнул Александр. — Нападение?

Кадет коротко бросил:

— Не нападение. Выплеск.

И побежал дальше.

Выплеск.

Слово повисло в воздухе, ничего не объясняя, но от него стало ещё страшнее. Что за Выплеск такой? В голове невольно начали лезть какие-то образы и фантазии.

Огромный чан. Его стенки — это Стена, прочная, древняя, сдерживающая. А за Стеной — до самых краёв — вода. Кипящая, живая, неспокойная. Магия. Всё то черное колдовство и Мрак из-за Стены — всё это бурлит в этом чане. И вот чан дёрнули. Сильно. С той стороны. Или он сам, от внутреннего напряжения, лопнул. И часть воды — та самая тёмная, кипучая магия — хлынула через край. Выплеснулась сюда.

Стало не по себе.

Вновь раздался вой сирены.

Со всех сторон к Стене побежали гвардейцы. Стройные шеренги солдат в шинелях и киверах смешивались с фигурами в офицерских мундирах и гражданских сюртуках. Одни — корпусные бойцы. Другие… другие были иными.

До этого испуганные глаза Александра теперь наполнились жадным любопытством. Боевые маги! Те самые, со Стен, про кого он читал в книгах и учебниках.

Мимо, тяжело ступая, прошел мужчина. Махина, настоящий титан. Лицо обветрено здешними бурями. Глаза горят голубыми молниями.

Он с силой ткнул тростью в землю, и каменная плита перед ним вздыбилась, превращаясь в низкий бастион с зубчатым гребнем. Другой, появившийся словно бы из ниоткуда, скинул перчатки и тут же принялся метать в воздухе призрачные серебряные нити, сплетая невидимый барьер. Третий встал чуть поодаль, создавая какой-то огненный конструкт, похожий на воронку.

Низкий, утробный гул раздался повторно. Жуткий, проникающий до самых костей. Он нарастал, исходя отовсюду — из-за Стены, из самого неба, из-под земли.

«Словно зверь какой… — пронеслось в голове Александра. — Дышит. Огромный… Проснулся…»

Пространство гарнизона начало темнеть. Черные кляксы тумана, клубясь и извиваясь, поползли с верха Стены к строениям.

— Чернедь! — проскрипел вдруг знакомый голос.

Из оружейной выбежал вахмистр. В руках он держал саблю.

— Вот ведь поганцы! Чего встали? — выругался он на кучку солдат, столпившихся у наблюдательной башенки. — Дымаря зовите! Дымаря говорю!

Солдаты засуетились.

Туман — чернедь, — словно почуял опасность и начал расползаться по округе быстрее. Все плотнее, гуще, похожий уже на жирную сажу.

Александр, затаив дыхание, наблюдал. Всё вокруг будто замедлилось — бегущие солдаты, маги у барьера, вахмистр, раздающий всем указания, — и только черная гадость, наоборот, ускорялась.

— Дымаааааря! — рявкнул вахмистр уже отчаянно и во все горло. — Быстро!

Но не успели.

Черная дымка, появившаяся прямо перед Александром, дрогнула, будто вздохнула, и вдруг сжалась в одну точку — маленькую, глянцевую, словно капля чернил.

Парень моргнул.

И в следующую секунду клякса вывернулась наизнанку.

С хлюпающим звуком, будто кто-то разорвал мокрое полотно, из нее вынырнула звериная лапа. Костяная. Длинная. Бесформенная.

— Что… — только и смог вымолвить Александр.

Он не успел отшатнуться. Не успел отмахнуться. И даже закричать. Все произошло слишком быстро.

Бросок. Удар.

Раздался чавкающий шлепок. А затем — треск, будто ломается сухая палка.

Александр дернулся. Его тело согнулось, и он мешком рухнул на землю.

Последнее, что он услышал, перед тем как умереть — протяжный предсмертный крик вахмистра, которого разорвало пополам другой лапой неведомого монстра.

Глава 2

Тьма.

Она окружила со всех сторон. Но не та тьма, что приходит со сном — мягкая и добрая. А густая, липкая, бесформенная. Пустота, в которой нет ни времени, ни пространства, ни самого себя. Лишь смутная память о вспышке нестерпимой боли где-то глубоко в груди и о леденящем ужасе, сковавшем горло.

И вдруг — огонь.

Не свет, а именно огонь. Жгучий, рвущий на клочья эту непроглядную тьму. Он обжег изнутри, заставив содрогнуться то, что уже перестало быть телом. Я закричал, но не услышал собственного голоса. Вместо него в черепной коробке, которая чужим скрипом отозвалась на мой мысленный стон, прозвучали другие голоса.

— Бестужев. Александр Бестужев. Восемнадцать лет...

Кто-то совсем рядом разговаривал. Я лежал, не в силах пошевельнуться, прилипнув спиной к жесткой койке и слушал. Сквозь щели в опущенных занавесках пробивался тусклый свет керосиновой лампы. Воздух пах лекарствами, потом и кровью.

— Сын того самого? — переспросил другой голос, старческий, прокуренный.

— Ага, того самого. Мятежника. Сослали с семьей в эти края.

— И что ему тут надо, в гарнизонном госпитале?

— Испытание захотел пройти, гаденыш. Вырваться видимо решил. Многие так делают…

— Да не многие возвращаются из-за Стены, — закончил за него другой с насмешкой.

— И то верно. Так даже проще.

— Верно, Сергей Сергеевич, говоришь — туда им и дорога, за Стену. Как сор из избы вымести.

Голоса издевались. Я заставил себя дышать ровнее, прислушиваясь. Что происходит? Где я?

— Пришел на Испытание, а тут такое… Во время Выплеска чернеди у «Первопостной» его и задело.

— Слышал-слышал. Говорят вахмистра Коха пополам порвало?

— Так точно. Такая трагедия! Тело в подвал унесли, на ледник положили, до приезда особой комиссии.

— Это правильно.

— А с этим гаденышем что делать, с Бестужевым?

— А что делать? Вколоть обезболивающее и выписать домой, от греха подальше.

— Но ведь… Состояние же…

— А что состояние?

— Как же отправим, если он едва ходит? Ребра поломаны, легкое проколото, но главное — шок. Гаденыш должен был умереть. Девять из десяти, как положено. А он — выжил. Сами удивились.

— Выжил… Пусть свечку в церкви поставит по этому поводу. А вообще плохо конечно, что выжил. Что, не могли организовать? Ну чего смотришь, будто не понимаешь, о чем я? Мертвый говорить не может, на мертвого и документов меньше оформлять. К тому же он отступник. И семья его из декабристов. А ты получается отступника спас. Чуешь чем пахнет?

— Но…

— Сергей Сергеевич, тебе зачем эти лишние расспросы? Вот и мне они не нужны. А расспросы у комиссии обязательно будут, если ты этого Бестужева тут оставишь. Так что давай, укол — и до свидания! До проходной проводите, а там пусть сам заботиться о том, как ему до дома доковылять. И поскорее.

— Понял.

В помещение зашел врач — видимо тот самый Сергей Сергеевич. Сутулый, с желтыми от табака усами, похожими на тараканьи лапки. Водянистые глаза доктора глянули на меня.

— Проснулся?

Это он ко мне обращается? Достаточно смело, в нарушение всех протоколов…

Я с трудом огляделся. Понял две вещи. Во-первых, я нахожусь в больничной палате. Во-вторых, я тут один. Значит и в самом деле ко мне обратился этот… доктор.

— Проснулся, — ответил ему.

— Сейчас укол сделаем — и домой! — ядовито ухмыльнулся он.

— А я… разве не дома? И где мой личный лекарь?

Пришлось напрягать память, чтобы понять, что случилось. Тщетно. Только какие-то осколки туманных образов и голоса.

А потом — словно что-то чужое. Вахмистр. Скрипучий голос. Жилистые руки. Анкета. Вой сирены. Бегущие солдаты. Маги, встающие на защиту. И этот… странный туман. Живой, ползучий мрак. Костяная лапа. Удар. Треск. Боль.

Я сглотнул. Горло пересохло.

Это еще что такое? Чьи это воспоминания?

— Нет, ты не дома, — ответил врача. — Ты в военном госпитале.

Почему он все время обращается ко мне на «ты»? Не узнал? И что за военный госпиталь?

— А твой личный доктор… — продолжил ядовито Сергей Сергеевич. — Может и был раньше, когда ты у себя там, в Петербурге, на балах танцевал, этого я не знаю. Но сейчас личного у тебя ничего нет. Живи как все. Ну, чего уставился? Собирай вещички. Выписывать тебя буду.

Такого обращения к себе я не мог допустить и немедленно бы приказал выпороть дурака. Но сейчас те самые осколки воспоминаний, которые все кружили в голове, вдруг с громким хлопком сложились в одну леденящую душу картину, заставляя меня онеметь от удивления.

***

Таганрог. Ноябрь 1825 года. Мой последний вечер. Я чувствую себя разбитым. Простуда, лихорадка, тоска, гнетущая сердце. Неудачная война с турками, провал греческого проекта, бесконечные доносы Аракчеева и слухи о заговорах в гвардии. Император Всероссийский, победитель Наполеона — и всего лишь измученный, больной человек в простуженном, промозглом городе.

Доктор Виллие хмурится, щупая пульс.

— Отдохнуть нужно, Ваше Величество. Успокоиться.

Но как тут успокоишься? В голове — калейдоскоп неудач. В душе — тягостное предчувствие.

Я отпускаю его и остаюсь один в опочивальне. Горят свечи, отбрасывая на стены пляшущие тени. И вдруг — одна из них, в углу, за портьерой, сгущается. Я протираю глаза, списав на усталость. Но это не усталость.

Тень отделяется от стены и шагает вперед.

Очертаниями напоминает человека, но лишенная всякой плоти. Нет, ужаса я не испытываю — за всю жизнь навидался всякого. Но вот удивление — да. Как эта тень смогла пробраться через столько магических замков и блоков, что окружают мою комнату? Почему охрана проглядела?

Существо приближается.

Руки, слабые от болезни, впиваются в шелк покрывала. Магия. Она дремлет во мне с детства. Теперь я выдираю ее когтями из самой глубины души, из последних сил. Не шепчу заклинаний — приказываю. Свету, воздуху, самой материи мира. Плету сложную путанную паутину конструкта. Понимаю — тень тут не просто так.

Воздух у кровати сгущается, завихряется. Становится неимоверно холодно — верный признак того, что чужак использует запретные заклятия. Я ускоряюсь. За секунду между мной и приближающейся Тенью вырастает Конструкт.

Создавать Щит я не стал. Не привык защищаться. Только атаковать, как и положено Императору.

Копье Света. Метровое древко из спрессованного, сияющего воздуха, с наконечником из сконцентрированного пламени всех свечей в дворце. На его поверхности мелькают, как молнии, геральдические орлы. Копье висит в воздухе, вибрирующее тихим гулом абсолютной мощи, ослепительное, как маленькое солнце.

Я смотрю на Тень. Выжидаю. А потом…

Копье, повинуясь взгляду, срывается с места.

Оно стремительно, пожирая пространство, оставляя за собой трескающийся след опаленного воздуха. В его свете я впервые вижу «лицо» Тени — черный сгусток, пробоину в реальности, две точки, тлеющие холодным, анти-светом.

Копье должно испепелить всё. Сжечь до фундаментов.

Но…

Тень протягивает руку. Всего лишь руку. Неуверенный, почти небрежный жест.

И Копье Света, это чудо высшей магии, эта концентрация моей воли, врезается в невидимую стену и взрывается сотнями осколков.

Что?!

Осколки летят на пол, и сразу же их свет начинает гаснуть — его пожирает Тень. Через мгновение от моего заклятия не остается ничего.

Тишина.

Тень делает шаг. Теперь она прямо передо мной. Холод от нее обжигает кожу. Те самые две точки-угли смотрят на меня не мигая.

Голос возникает прямо в сознании. Скрип ржавых петель на воротах в никуда.

«Милая попытка, Александр. Последний выдох загнивающей династии. Твой трон… будет нашим. Твоя смерть — ключ».

Я пытаюсь подняться, собрать хоть искру магии для щита, для крика — но внутри пусто. Вычерпан до дна. Тень протягивает руку. Не касается меня физически, но чувствую ледяной укол прямо в сердце.

Боль. Не физическая. Хуже. Это боль уничтожения. Чувство, как твою суть, твою память, твою волю вытягивают из тебя длинной, ледяной соломинкой. Я не могу дышать. Свет гаснет в глазах, но последним, что я вижу, — это как очертания Тени начинают колебаться и проявляться явственней, обретая силуэт незнакомца.

Потом — темнота.

Всё кончено.

***

Память, как прорвавшая плотину вода, хлынула и затопила всё: опочивальня в Таганроге, скрежещущий голос Тени, ледяная пустота в сердце… и это тело, это чуждое ложе, эти грубые голоса вокруг. Александр Бестужев. Сын мятежника.

Теперь все встало на свои места.

Я умер. Точнее — меня убили. А затем… что-то выдернуло меня из небытия и впихнуло в эту разбитую, юную оболочку. В сына тех, кого мои же законы отправили на край света.

Гнев был холодным и острым, как скальпель. Он приглушал боль в груди, где ныло сломанное ребро, и заставлял мысли двигаться с ледяной, императорской четкостью. Вот так дела! Был Императором, а стал... кем же я стал? Победителем смерти? Скорее, князем тишины, потому что...

Потому что и в самом деле победил смерть. А еще, потому что никому нельзя сейчас говорить о случившемся. Тишина — вот мой главный союзник до тех пор, пока я все не выясню.

Еще: необходимо понять, где я и что произошло с самим Бестужевым, в чьем теле я оказался.

И третье: действовать.

— Что… произошло? — спросил я. — Последнее… помню сирену…

— А чё помнить-то? — доктор взял с подноса грязную тряпку, сунул мне в руки. — Умывайся, собирайся. Тебя чернедь по касательной задела. Коху, вахмистру нашему, не повезло — пополам его. А тебе только ребро задело. Лучше б уж наоборот… Считай, родился ты в рубашке. Хотя в твоем положении… — он многозначительно хмыкнул, — одно разочарование, наверное. Жить-то дальше, а перспектив никаких.

В его тоне была та утонченная жестокость, что свойственна мелким чиновникам и тюремным надзирателям: наслаждение от чужой безысходности.

— Выплеск… — продолжил я, игнорируя его язвительность. Это слово все время крутилось в голове. — Насколько массовый? Какие потери у гарнизона?

Лекарь замер и уставился на меня с новым, подозрительным интересом.

— Ты чего это вдруг так заинтересовался, сопляк? Раньше-то, слышно, только об Испытании и бредил. А теперь прям как ревизор из штаба. Уши развесил. Расспросы тут устроил.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком резкая смена. Слишком не те вопросы для выжившего, оглушенного подростка. Но отступать было нельзя.

— Хочу понять, из-за чего чуть не умер, — ответил я, стараясь вложить в голос обидчивость юнца.

— Понять… — доктор фыркнул. — Потери? Да обычные. Трое рядовых — в плавь превратились, один маг-лейтенант — с ума сошел, бормочет что-то на языке непонятном. Счастливчик ты, Бестужев, что тебя только кулаком тварь ударила, а не магией заразила. А теперь — хватит болтать. На ноги! Комендант приказал — к утру тебя здесь не должно быть. Отправляешься домой, к папеньке-мятежнику. Будешь бунты против Императора с ним обсуждать.

Он потянулся, чтобы грубо стащить с меня одеяло. В его движении была та же унизительная небрежность, с какой обращаются со скотом или с бессловесным арестантом.

И тут во мне что-то щелкнуло.

Этот тон. Эти слова. Насмешки. Откровенные издевки. Никто не смел так ко мне обращаться в прошлой жизни. К тому, кто тридцать лет нёс бремя короны, кто вершил судьбы миллионов, кто принимал парады победоносных войск. Пусть даже в этом жалком теле, пусть даже сломанный и безвластный — я не позволю какому-то полковому лекарю, этому умытому кровью ремесленнику, тыкать в меня пальцем и говорить о моем (пусть и номинальном теперь) отце с таким презрением.

— Хватит вопросов! Убирайся поскорее отсюда!

Его рука потянулась ко мне, чтобы скинуть с кровати.

Я дернулся, интуитивно, резко, используя импульс и ярость как оружие.

Моя рука (такая тонкая!) метнулась вверх. Захват. Я поймал запястье доктора в воздухе. Пальцы сжались, найдя нужные точки — не столько силой, сколько точностью, которой меня учили когда-то лучшие фехтмейстеры.

Лекарь ахнул от неожиданности. Его глаза округлились.

— Ты что, сукин сын, а ну отпусти! — зарычал он, пытаясь вырваться.

Но я уже поднимался с койки, игнорируя пронзительную боль в боку. Адреналин и холодная ярость заглушали её.

— Ты будешь говорить со мной иначе, — произнес я тихо. Мой голос звучал чужим, но в нём появилась та сталь, что заставляла трепетать министров. — И не посмеешь снова поднять на меня руку.

Он вырвался, отскочил на шаг, его лицо побагровело от злости и унижения.

— Ах ты щенок паршивый! Да я тебя… Ох-ра-на! — взревел он, не своим голосом, обращаясь к двери. — Сюда! Бери его!

Дверь распахнулась, и внутрь ввалились двое. Не солдаты даже, а этакие лазаретные бугаи, откормленные на больничных харчах, здоровые, с квадратными лицами. Они явно выполняли здесь роль санитаров-усмирителей.

— Взять его! Бунтует, сволочь! — трясущимся пальцем указал на меня лекарь.

Первый бугай, с бычьей шеей и кулаками размером с мою голову, лениво шагнул ко мне, протягивая лапы, чтобы схватить за грудки.

Время замедлилось.

Боль в боку — игнорировать. Дыхание — прерывистое, поверхностное. Они сильнее, здоровее. Значит, нельзя давать им схватить себя.

Я не отступил. Вместо этого сделал короткий, резкий шаг навстречу, входя в опасную зону. Мой локоть, острый и твердый, с силой всего поворота корпуса (боль кричала, но я её не слышал) врезался ему прямо в переносицу.

Раздался хруст — словно орех раздавили. Противник взвыл, закатил глаза, и рухнул на пол, как подкошенный бык, хлюпая носом.

Второй, ошеломленный на секунду, рванулся ко мне сбоку, пытаясь обхватить сзади. Я присел, позволив его рукам скользнуть по моим плечам, и тут же, снова используя импульс его же движения, резко выпрямился, запрокидывая голову назад. Затылок со всей силой ударил его в лицо. Еще один хруст, еще один стон.