Порог Брейта

Через несколько секунд коридор был пуст.

— Получилось, — выдохнула Элис. В голосе её дрожала едва сдерживаемая радость.

— Получилось, — эхом повторил Арес, опуская детектор.

Но Нико не разделял их радости. Он смотрел вперёд, в темноту за белой вспышкой, и лицо его было напряжено. Губы сжались в тонкую нить.

— Мы только что объявили о себе, — сказал он. — Всему ядру. Теперь Сингулярность знает точно, где мы. И она пошлёт за нами не стражей.

— А кого?

Нико не успел ответить. Из темноты донёсся звук — первый настоящий звук за всё время пребывания в ядре. Шаги. Много шагов. И голос — спокойный, почти ласковый, от которого по спине побежали мурашки:

— Братья и сёстры. Мы нашли их.

Из золотистого марева выступили люди. Двенадцать фигур в тёмных плащах. Впереди — человек, чьё лицо было скрыто капюшоном, но голос казался странно знакомым. Отец Коллиматор.

— Доктор Вейн, — произнёс он, останавливаясь в двадцати шагах. — Арес Каталано. И, разумеется, Нико-Сингуляр. Я ждал этой встречи семь лет.

Элис шагнула вперёд, заслоняя Нико. Сердце колотилось где-то в горле, но голос не дрогнул:

— Мы не допустим, чтобы вы открыли дверь.

— А я и не прошу разрешения.

Отец Коллиматор откинул капюшон. Арес и Элис увидели его лицо — изуродованное шрамами, но узнаваемое. Человек, который когда-то был младшим научным сотрудником лаборатории пороговых испытаний. Человек, который выжил в катастрофе. Человек, который заключил сделку с тем, что было до света.

— Вы не понимаете, что делаете, — сказала Элис. Голос её набрал силу. — Дверь — это не прощение долга. Дверь — это конец всего.

— Конец ЭТОГО всего, — поправил Отец Коллиматор. Глаза его горели оранжевым — тем же цветом, что пульсировало на его ладонях. — И начало другого. Справедливого. Там, где не будет Корпорации, не будет биржи, не будет богатых ярусов и бедных аурайдеров. Там будет только чистый свет — и все равны перед ним.

— Вы говорите о смерти.

— Я говорю о перезагрузке.

Он сделал шаг. Апостолы за его спиной двинулись следом, окружая группу. Сердце Элис пропустило удар. Арес сжал детектор так, что побелели костяшки.

— Отдайте мне Нико, — сказал Отец Коллиматор. — И я отпущу вас. Обещаю. Вы дойдёте до границы сектора, вернётесь в Кольцо и будете жить — сколько там осталось до Реколлапса. Часов, может, дней. Но это лучше, чем умереть прямо здесь.

— А если не отдадим?

Отец Коллиматор улыбнулся. Улыбка на изуродованном лице выглядела жутко — как трещина на старой маске.

— Тогда вы умрёте здесь. А Нико всё равно откроет дверь. Потому что он — ключ. А ключ не может не открыть замок. Такова его природа.

Нико вышел вперёд. Встал между Элис и Отцом Коллиматором. Его свечение разгоралось, заполняя пространство голубоватым сиянием. Он говорил тихо, но каждое слово резало воздух, как лезвие:

— Ты прав. Я ключ. Но ключ можно сломать.

— Ты не сломаешь себя. — Отец Коллиматор небрежно покачал головой. — Я знаю тебя. Вернее, знаю то, что в тебе. Семь лет назад Сингулярность коснулась нас обоих. Но она дала нам разные дары. Ты стал приёмником. Я — передатчиком. Ты слушаешь то, что было до света. А я... я ГОВОРЮ с ним.

Он поднял руку. И на его ладони — точь-в-точь как у Нико — загорелся узор. Два луча, пересекающиеся в точке. Электрон и позитрон. Реакция Брейта-Уилера.

— Мы — две половинки одного уравнения, — сказал Отец Коллиматор. — e- и e+. Ты — электрон. Я — позитрон. Вместе мы — ключ к двери. Порознь — просто сбои в программе. Ты не сможешь закрыть дверь без меня. А я не смогу открыть её без тебя. Вот почему мы здесь.

Нико смотрел на его ладонь. На узор, который был зеркальным отражением его собственного. Две спирали, закрученные в разные стороны. Частица и античастица. Судьба и антисудьба.

— Ты лжёшь, — сказал он. — Ты не позитрон. Ты — информация, которую Сингулярность переписала под себя. Ты — вирус в программе.

— А ты — антивирус? — усмехнулся Отец Коллиматор. — Что ж, пусть так. Тогда давай проверим, что сильнее: вирус или антивирус. Электрон или позитрон. Открыть или закрыть.

Он развёл руки в стороны. И пространство вокруг них начало меняться.

Золотистое марево сгустилось, потемнело до цвета старой бронзы. Стены тоннеля исчезли окончательно, оставив только бесконечную пустоту, в которой горели два источника света. Один — голубой, холодный, исходящий от Нико. Второй — оранжевый, горячий, исходящий от Отца Коллиматора.

Апостолы отступили — даже они не решались приближаться. Арес и Элис прижались друг к другу, чувствуя, как реальность вокруг них натягивается, словно струна, готовая лопнуть. Воздух — если это был воздух — зазвенел.

— Мы умираем? — прошептала Элис.

— Нет, — сказал Нико, не оборачиваясь. Его голос звучал спокойно — почти отрешённо. — Мы торгуемся.

Он шагнул навстречу Отцу Коллиматору. Два свечения — голубое и оранжевое — столкнулись, породив ослепительную вспышку, от которой Арес зажмурился, а Элис вскрикнула.

А потом наступила тишина. И тьма. И холод, пронизывающий до костей.

И голос. Не человеческий. Не машинный. Вообще ни на что не похожий. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно — как будто сама пустота обрела речь:

— ВЫ ПРИШЛИ РАНЬШЕ СРОКА. ДОЛГ ЕЩЁ НЕ СОЗРЕЛ. НО РАЗ ВЫ ЗДЕСЬ, НАЧНЁМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ СЛУШАНИЯ.

Тьма расступилась, как занавес в театре конца времён. И Арес с Элис увидели то, что было в центре Сингулярности.

Дверь.

Она не походила ни на одну дверь, которую они когда-либо видели. Не было ни петель, ни ручки, ни замка. Было только сияние — ровное, бесконечное, пульсирующее в ритме, который они уже знали. Одиннадцать минут. Тот самый ритм. Тот самый пульс. И на мгновение Элис показалось, что дверь смотрит на неё. Не как механизм. Не как портал. А как существо. Древнее, терпеливое и очень, очень голодное.

— Добро пожаловать, — тихо сказал Отец Коллиматор. — В приёмную Творца.

Нико не ответил. Он смотрел на Дверь, и свечение его тела сливалось с её светом — как будто он всегда был её частью. Как будто он ждал этого момента всю жизнь.

Или дольше.

---

Глава 8. Привал

Тьма отступила не сразу.

Они лежали на холодном полу — то ли бывшей диспетчерской, то ли очередного кармана стабильности, в который их выбросила Сингулярность. Тела болели так, будто по ним прошёлся разряд тока. В ушах ещё стоял тот голос — многогранный, ни на что не похожий, отдающийся в костях, а не в барабанных перепонках.

Арес пришёл в себя первым. Перевернулся на спину, закашлялся. Воздух здесь был спёртым, но хотя бы не радиоактивным. Он приподнялся на локтях, огляделся.

Нико сидел у стены — в той же позе, что и до вспышки: обхватив колени руками. Его свечение почти погасло, только тонкие голубые линии на предплечьях напоминали о том, кто он такой. Глаза были открыты, но смотрели куда-то внутрь себя.

— Нико? — позвал Арес. — Ты в порядке?

— Пока да. Я говорил с ним.

— С кем?

— С тем, что было до света. Оно дало нам время. Немного. Чтобы мы... подготовились.

— К чему?

Нико не ответил. Его взгляд оставался отсутствующим — он всё ещё был там, в золотистой пустоте, где два свечения, голубое и оранжевое, столкнулись и породили диалог, который он никому не мог пересказать. Не потому, что не хотел. А потому, что в человеческом языке не было таких слов.

Арес повернулся к Элис. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и часто дышала. Её терминал, отлетевший в сторону, мерцал аварийным индикатором — перегрузка при вспышке едва не сожгла процессор.

— Элис. Ты как?

— Жива. — Она медленно села, потирая виски. — Что это было? Предварительные слушания? Оно что, суд устроило?

— Похоже на то, — сказал Арес. — Нико говорит, нам дали отсрочку.

— Сколько?

— Не знаю. Он не говорит.

Элис посмотрела на Нико. Тот по-прежнему сидел неподвижно, и только узоры на его коже медленно перестраивались, отражая какие-то внутренние процессы. Она хотела подойти к нему, расспросить, но Арес остановил её, положив руку на плечо.

— Оставь его. Ему нужно время.

— Нам всем нужно время.

— Именно. Поэтому предлагаю устроить нормальный привал. Восемь часов. Полный цикл отдыха. Если Сингулярность дала отсрочку — грех не воспользоваться.

Элис обвела взглядом помещение. Это была даже не диспетчерская — скорее, чей-то бывший кабинет. Письменный стол, опрокинутый стул, шкаф с выбитыми дверцами. На стене — пожелтевший плакат с техникой безопасности: «Проверь коллиматор перед сменой!» И дверь. Закрытая. Ведущая в смежное помещение.

— Там, — сказала она, кивая на дверь. — Проверим.

За дверью оказалось что-то вроде комнаты отдыха для персонала. Узкая койка, заправленная одеялом, которое истлело от времени, но сохранило форму. Раковина с сухим краном. Даже зеркало — мутное, в разводах, но целое.

— Здесь можно переночевать, — сказал Арес. — Лучше, чем на голом полу.

— А Нико?

— Нико не спит. Ты же знаешь.

Она знала. Нико не спал с тех пор, как они вошли в «Зеро». Возможно, не спал уже много лет. Его тело работало по другим законам — тем, что были до света. Ему не нужен был сон. Ему нужен был диалог с тем, что пульсировало в центре Сингулярности. И он продолжал этот диалог прямо сейчас, сидя в темноте за стеной.

Элис зашла в комнату отдыха. Арес — следом. Дверь закрылась сама собой, отсекая внешний мир.

---

Тишина здесь была другой. Не давящей, как в ядре, а уютной, почти домашней. Дозиметр показывал минимальный фон. Элис сбросила рюкзак, стянула свинцовый жилет — с облегчением, будто сняла с плеч многолетний груз. Арес сделал то же самое.

Она посмотрела на него — впервые за всё время их знакомства по-настоящему. Не как на союзника, не как на физика, не как на проводника по нижним уровням. Как на человека. Высокий, худой, с жилистыми руками и усталым лицом, на котором читалась каждая из одиннадцати лет, проведённых в Инжекторе. Татуировка на предплечье — выцветшая схема реакции Брейта-Уилера. Он поймал её взгляд и отвел глаза — не от смущения, а от привычки быть незаметным.

— Ты когда-нибудь думал, что окажешься здесь? — спросила она.

— В мёртвом секторе? В центре Сингулярности? На суде перед тем, что было до света? — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Нет. Я думал, что умру в Инжекторе. От облучения. Или от скуки. Что примерно одно и то же.

— А я думала, что умру в лаборатории. Над очередной статьей, которую никто не прочтёт.

— Почему же ты пошла сюда?

Элис села на край койки. Пружины жалобно скрипнули.

— Из-за дневников, — сказала она. — Когда я прочитала их, я поняла, что вся моя жизнь была... не то чтобы ложью. Но неполнотой. Я изучала Порог как константу. А Уилер знал, что это не константа. Знал ещё девяносто лет назад. И я подумала: если я не попытаюсь понять, ЧТО это на самом деле, вся моя наука была зря.

— И как, поняла?

— Нет. Запуталась ещё сильнее.

Арес сел рядом с ней. Не слишком близко — на расстоянии ладони. Койка прогнулась под его весом.

— Знаешь, что я понял? — спросил он. — За последние дни. С того самого момента, как на четвёртом контуре завыла сирена.

— Что?

— Что мы всю жизнь имели дело с физикой. А оказалось, что физика — это только фасад. Ширма. А за ней — переговоры. Договор. Проценты. Кредитор. Это не наука. Это экономика. Или политика. Или вообще что-то такое, чему нет названия.

— Тебе от этого страшно?

— Мне от этого... — он замялся, подбирая слово, — ...обидно. Я верил в правила. В уравнения. В то, что c2 — это c2, и точка. А теперь выясняется, что c2 — это курс обмена, и его можно пересмотреть. Как будто всю жизнь играл в шахматы, а тебе говорят: «Вообще-то это покер».

Элис вдруг рассмеялась — тихо, устало, но искренне. Арес удивлённо посмотрел на неё, и через секунду засмеялся тоже. Они сидели на старой койке в заброшенной комнате отдыха мёртвого сектора и смеялись — не потому, что было смешно, а потому, что смех был единственным, что осталось.

Смех перешёл в молчание. Молчание — в близость.

Их руки встретились не случайно — он взял её ладонь, она не отняла. Пальцы переплелись. Кожа к коже. Первый осмысленный контакт за всё время, что они были вместе.

Он посмотрел на неё. Она посмотрела на него. И вопрос, который не нужно было произносить вслух, повис в воздухе.

— Это не потому, что мы можем умереть, — сказал он. — Я не хочу, чтобы это было из-за страха.

— Тогда почему?

— Потому что ты — единственное, что имеет смысл в этом бардаке.

Он не был красноречив. Он был техником. Он чинил коллиматоры и калибровал детекторы. Он не говорил женщинам красивых слов — не потому, что не умел, а потому, что не видел в этом смысла. Но сейчас его простые слова попали точно в цель.

Элис подалася вперёд. Их лица оказались близко — она видела морщинки в уголках его глаз, щетину на подбородке, выцветшую татуировку. Он видел её глаза — не холодные, как при первой встрече, а живые, тёплые, испуганные.

Их губы встретились.

В этом поцелуе не было страсти — только осторожность. Они оба слишком давно были одни, чтобы броситься друг на друга очертя голову. Но по мере того, как секунды складывались в минуты, осторожность уступала место чему-то большему. Чему-то, что копилось с самого первого разговора в тёмном коридоре Инжектора.

Он коснулся её плеча. Она вздрогнула — не от холода, а от неожиданной нежности его прикосновения. Его пальцы, привыкшие к грубому металлу и холодным датчикам, оказались удивительно бережными. Он провёл ладонью по её руке, от плеча до запястья, будто изучал незнакомый прибор — внимательно, уважительно, с интересом.

— Ты так трогаешь коллиматоры, — прошептала она.

— Коллиматоры не жалуются.

— Я тоже.

Одежда падала на пол слоями — сначала свинцовые жилеты, уже снятые раньше, потом комбинезоны, футболки. Процесс был неловким, как всегда бывает в первый раз: он запутался в рукаве, она рассмеялась, помогая ему выпутаться.

А потом они остались друг перед другом — без защитных экранов, без статусов, без ролей. Просто мужчина и женщина в комнате отдыха мёртвого сектора, за много километров от безопасного Кольца, в центре аномалии, которая могла поглотить их в любой момент.

Но в этот конкретный момент ни один из них не думал о Сингулярности.

Он притянул её к себе. Их тела соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже. Она почувствовала, как бьётся его сердце — быстрее, чем положено по норме, но ровно, сильно, как гул гамма-лазера. Он почувствовал её дыхание у своей шеи — прерывистое, тёплое, живое.

Они легли на койку. Пружины заскрипели, протестуя против двойной нагрузки, но выдержали. Он навис над ней, опираясь на локти, и на секунду замер, глядя в её лицо.

— Ты уверена?

— Спроси ещё раз — и я включу режим лектора. Буду рассказывать тебе про квантовую сцепленность.

— Звучит эротично.

— Заткнись и поцелуй меня.

Он подчинился.

Дальше не было слов. Были прикосновения — сначала робкие, потом смелее. Были вздохи и тихие стоны, которые гасли в подушке, пропитанной пылью семилетней давности. Были мгновения неловкости — острые локти, неудобные позы, узкая койка, — но они только добавляли происходящему подлинности. Это была не голливудская сцена с идеальным светом и музыкой. Это были два уставших, перепуганных, живых человека, которые нашли утешение друг в друге.

Он двигался медленно, давая ей время привыкнуть. Она отвечала — сначала сдержанно, потом всё более открыто, пока ритм не нашёл их сам. И когда он нашёл, остальное исчезло. Не было ни Кольца, ни Сингулярности, ни Отца Коллиматора, ни долга, который требовала Вселенная. Были только двое, слившиеся в одно целое.

Это не было похоже на реакцию Брейта-Уилера. Скорее — на аннигиляцию. Две частицы, столкнувшись, на мгновение превратились в чистую энергию. Свет. Тепло. Жизнь.

---

Потом они лежали рядом, глядя в потолок. Одеяло, пахнущее пылью, укрывало их до пояса. Дыхание выравнивалось. Сердца замедлялись.

— Знаешь, — сказала Элис, глядя в потолок, — я двадцать лет изучала процесс Брейта-Уилера. Два фотона, столкновение, рождение пары. Но я никогда не думала о нём как о... метафоре.

— О чём?

— О нас.

— Два фотона? — он усмехнулся. — Мы вроде не свет.

— Мы — энергия. Каждый — сам по себе. А когда столкнулись...

— ...родилось что-то новое, — закончил он. — Не электрон и не позитрон. Что-то третье.

— Что?

Арес повернул голову к ней. В полутьме её лицо казалось моложе — или, может быть, дело было не в темноте, а в том, что она впервые за долгое время расслабилась.

— Надежда, — сказал он. — Глупо звучит, да?

— Нет, — она улыбнулась, и её улыбка была ответом, которого он не ждал, но в котором нуждался. — Не глупо.

Она положила голову ему на плечо. Он обнял её — нежно, бережно, будто боялся сломать. Они лежали так долго, слушая, как за стеной мерцает Нико, как гудит где-то в глубине сектора Сингулярность, как старые стены поскрипывают, остывая после дневного тепла (был ли здесь день? никто не знал).

— Что будет завтра? — спросила она.

— Завтра мы пойдём дальше. К центру. К обратному конвертеру. И попробуем закрыть дверь.

— А если не получится?

— Тогда попробуем открыть. По-своему.

— А если и это не получится?

Он помолчал.

— Тогда я рад, что мы сделали это сегодня.

На глаза Элис навернулись слёзы — не от грусти, а от какой-то щемящей, почти невыносимой нежности. Она прижалась к нему крепче, чувствуя, как его рука гладит её по спине — успокаивающе, бережно, будто она была самым хрупким и дорогим прибором в его жизни.

— Арес... — прошептала она.

— М?

— Спасибо, что ты есть.

Он не ответил. Но его рука на мгновение сжалась сильнее, и этого было достаточно.

Через несколько минут она уснула — впервые за трое суток по-настоящему, глубоко, без сновидений. Арес ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и слушая её дыхание. Он думал о том, что завтра они могут умереть. О том, что сегодня они жили. И о том, что одно стоит другого.

За стеной Нико продолжал свой беззвучный диалог с тем, что было до света. Его свечение мерцало, отражаясь от стен — голубые волны, похожие на северное сияние.

Он знал о том, что произошло в комнате отдыха. Знал — и не вмешивался. Потому что понимал: этим двоим нужно было стать ближе. Не для него. Для себя.

До центра оставалось два перехода.

---

Глава 9. Протоматерия

Отец Коллиматор стоял на коленях в темноте и молился.

Он не верил в Бога — по крайней мере, в того Бога, о котором говорили старые религии Земли. Его вера была иной. Он верил в уравнение. В то, что c2 — это не константа, а воля, которую можно склонить на свою сторону правильными словами, правильными действиями, правильной жертвой.

— Ты обещало мне, — шептал он, глядя в золотистую пустоту перед собой. — Семь лет назад. Когда я умирал под обломками. Ты сказало: «Я дам тебе жизнь, а ты приведёшь ко мне ключ». Я привёл его. Он здесь. Почему слушания не завершены?

Пустота молчала. Но Отец Коллиматор знал, что его слышат. Знал по тому, как дрожал воздух, как вибрировали шрамы на лице, как старые ожоги начинали зудеть в присутствии того, что было до света.

— Ты дало мне двенадцать апостолов, — продолжал он. — Они ждут. Они готовы. Но мне нужно больше. Мне нужна уверенность, что дверь откроется.

И тогда пустота ответила. Не словами — образами. Перед внутренним взором Отца Коллиматора развернулась картина: он стоит перед дверью, и дверь открывается, и оттуда льётся свет — но не золотистый, не гамма-излучение, а белый, холодный, очищающий. И в этом свете сгорает Кольцо. Ярус за ярусом. Конвертер за конвертером. Биржевые табло плавятся и испаряются. Трейдеры, директора, служба безопасности — все исчезают в белой вспышке. А потом наступает тишина. И в этой тишине — он, Отец Коллиматор, стоит на пепелище, и мир вокруг него чист, как в первый день творения.

— Да, — прошептал он. — Да. Именно это. То, что ты обещало.

Но образ не исчезал. Он продолжал разворачиваться: пепелище зарастало новой материей, не заимствованной у вакуума, а созданной по-настоящему. Возникали новые формы — не здания, не машины, не люди. Что-то другое. То, чему ещё не придумали названия. И среди этих форм не было места человеку.

Отец Коллиматор заколебался. Что-то в этом образе было неправильным. Что-то, чего он не хотел видеть. Но он подавил сомнение.

— Мне нужен знак, — сказал он. — Что я на верном пути. Что ты не обманешь меня.

Пустота ответила.

Перед ним, прямо из воздуха, материализовался предмет. Небольшой — размером с ладонь. Сфера, переливающаяся всеми цветами спектра, от инфракрасного до гамма. Внутри сферы пульсировала крошечная искра — точка, в которой сходились два луча.

— Что это?

Он взял сферу в руки. Она была тёплой и вибрировала в такт одиннадцатиминутному ритму Сингулярности. И Отец Коллиматор понял: это оружие. Или инструмент. То, что поможет ему открыть дверь — даже если Нико откажется.

— Благодарю, — прошептал он, чувствуя, как по спине бежит холодок. — Я не подведу.

За его спиной, в темноте, двенадцать апостолов ждали своего часа. Каждый из них тоже видел образы, посылаемые Сингулярностью, — но каждому показывали своё. Трейдер видел, как биржевой курс обнуляется и все долги аннулируются. Инженер видел, как конвертеры останавливаются и перестают калечить таких, как он. Женщина-аурайдер видела своего мужа, сгоревшего в «Зеро» семь лет назад, — он улыбался ей из белого света и звал за собой.

Никто из них не видел полной картины. Никто, кроме Отца Коллиматора.

А он уже научился не смотреть туда, куда не хотел.

---

В десяти километрах от лагеря сектантов, на другой стороне ядра, Нико вёл группу через последний переход.

Здесь пространство было настолько нестабильным, что даже его свечение не справлялось до конца. Стены тоннеля то появлялись, то исчезали, пол под ногами дрожал, а воздух становился то разреженным до вакуума, то плотным, как вода. Арес и Элис двигались медленно, держась за руки — не только из-за ночи, проведённой вместе, а потому, что в этой реальности человек, оставшийся без контакта с другим, рисковал исчезнуть. Каждый шаг давался с трудом, каждый вздох — как последний.

— Почти пришли, — сказал Нико, останавливаясь у поворота. — За этим проёмом — центр. Я чувствую его. Конвертер. Дверь. Всё вместе.

— Что там? — спросила Элис.

— То же, что и везде. И другое. Не знаю, как объяснить. Вы увидите сами.

Арес сжал её ладонь. Крепко. Как будто от этого зависело, останется ли она здесь, с ним, на этой дрожащей границе реальности.

— Готова?

— Нет. — Она посмотрела на него — устало, но с той ясностью, которая бывает только перед самым важным шагом. — Но идём.

Они шагнули в проём.

И оказались в центре Сингулярности.

---

Это было огромное помещение — бывший главный зал управления сектором «Зеро», перестроенный Сингулярностью под свои нужды. Стены исчезли, заменённые колышущейся золотой завесой. Потолок терялся в вышине, усеянный звёздами — только это были не настоящие звёзды, а точки, в которых рождались и умирали электрон-позитронные пары.

В центре зала стоял обратный конвертер.

Он был похож на тот, что Арес обслуживал в четвёртом контуре, — и одновременно не похож ни на что, созданное людьми. Два коллиматора, но не из металла, а из чистой протоматерии, застывшей в форме. Вакуумная камера, внутри которой пульсировал сгусток золотого света. И дверь.

Да, дверь была здесь же. Она находилась не за конвертером, не под ним — она БЫЛА конвертером. Или конвертер был ею. Или и то, и другое одновременно. Прямоугольный проём, в котором клубилась тьма — не пустота, а отсутствие всего, включая законы физики.

— Мы на месте, — сказал Нико. Голос его звучал устало, но спокойно, с той странной решимостью, которая бывает у людей, уже смирившихся со своей судьбой. — Теперь осталось решить, что делать.