Говоритель

– Ну да, он их эксплуатирует. Но хоть не презирает. Отлично знает культуру и гордится ею. А когда кто-то норовит творить над ними произвол, защищает их.

В воодушевленных рассказах Сауля даже самые тривиальные эпизоды – расчистка участков или ловля рыбы паку – представали в героическом свете. Но больше всего его пленил мир индейцев как таковой: простые практики, скромная жизнь, анимизм, магия. Теперь я знаю, что те, чьему языку он начал учиться у детей, воспитывавшихся в доминиканской миссии в Кильябамбе (однажды он пропел мне грустную, заунывную и непонятную песню, потряхивая в такт полной семян тыковкой), были мачигенга. Теперь я знаю, что плакаты с рисунками, наглядно показывавшими опасность глушения рыбы динамитом, которые я видел наваленными кучей у него дома в Бренье, он изготавливал для белых и метисов из верховий Урубамбы, для детей, внуков, племянников, ублюдков и пасынков Фиделя Перейры, чтобы таким образом сохранить виды, кормившие тех самых индейцев, что четверть века спустя попадут в объектив ныне покойного Габриеле Мальфатти.

С высоты времени, зная, что произошло потом – я много об этом думал, – я могу сказать, что Сауль пережил обращение. В культурном смысле, а может, и в религиозном тоже. Только раз мне довелось наблюдать конкретный опыт такого рода и только в Сауле, кажется, обрело смысл, материализовалось то, что монахи из моей школы пытались описать нам на уроках катехизиса в выражениях вроде «постигла благодать», «осенила благодать», «попал в сети благодати». Едва соприкоснувшись с Амазонией, Образинка угодил в духовную ловушку и стал другим человеком. Он не просто забросил юриспруденцию, не просто записался на этнологию, не просто сменил круг чтения, в результате чего не выжил ни один литературный персонаж, кроме Грегора Замзы. С какого-то момента его перестали заботить все дела, кроме двух – они составляли его наваждение и говорил он в последующие годы исключительно о них: состояние амазонских культур и агония лесов, которые служили для этих культур домом.

– Ты как заезженная пластинка, Образинка. С тобой и поговорить толком теперь нельзя.

– Ах ты ж! И то правда, старик, я тебе рта раскрыть не даю. Ну валяй, если хочешь, задвинь мне про Толстого, про классовую борьбу или там про рыцарский роман.

– Тебе не кажется, что ты слишком уж переживаешь, Сауль?

– Нет, кум, мне кажется, что я должен сильнее переживать. Я тебе клянусь. В Амазонии творится самое настоящее преступление. Ему нет оправдания, как ни посмотри. Ты не смейся, друг, ты мне поверь. Поставь себя на их место на минутку. Куда им еще деваться? Их веками сгоняют с собственных земель, заталкивают все глубже и глубже. Удивительно, что, несмотря на все эти ужасы, они до сих пор не исчезли. Живут ведь, сопротивляются. Лично я снимаю перед ними шляпу. Черт, опять меня понесло. Давай про Сартра. Меня просто бесит, что всем насрать, что там происходит.

А ему-то, почему ему было не все равно? Точно не из-за политики. Политику Образинка явно считал самым скучным занятием на свете. Когда мы говорили о ней, я видел, что он просто старается поддерживать беседу, боится меня обидеть: я тогда увлекался идеями революции, штудировал Маркса и рассуждал про производственные отношения. Сауля это интересовало не больше раввиновых проповедей. С другой стороны, вряд ли им двигала общая этика, то, как положение жителей сельвы высвечивало социальную несправедливость в нашей стране, – на другие вопиющие язвы прямо у него под носом он так не реагировал, возможно, просто не замечал их. Например, на ситуацию с индейцами Анд – которых было несколько миллионов, в отличие от амазонских нескольких тысяч, – или на то, как перуанцы среднего и высшего класса обращаются с прислугой и как ей платят.

Нет, Сауля Суратаса преобразило не что иное, как банальное проявление человеческой несознательности, безответственности и жестокости, угрожавшее людям и деревьям, животным и рекам сельвы; преобразило, лишило всех иных устремлений и сделало человеком идеи фикс, но эту причину мне (а возможно, и ему самому) тогда трудно было понять. До такой степени, что, если бы не его доброта, его сердечность и предупредительность, я бы, пожалуй, перестал с ним общаться. Потому что, по правде говоря, он превратился в зануду.

Иногда я его провоцировал, чтобы посмотреть, как далеко он заедет на своем любимом коньке. Так что же он предлагает? Чтобы Перу отказалось от Амазонии, лишь бы не осквернить образ жизни и верования каких-то там племен, многие из которых еще не выбрались из каменного века? Шестнадцать миллионов перуанцев должны плюнуть на три четверти своей страны со всеми природными ресурсами, чтобы семьдесят или восемьдесят тысяч амазонских индейцев и дальше охотились друг на дружку с луком, усушивали головы врагов и поклонялись какому-нибудь удаву? Нам что, просто забыть про сельскохозяйственный, скотоводческий и торговый потенциал региона, чтобы этнографы со всего мира забавлялись, изучая потлач, отношения родства, свадебные и похоронные обряды, ритуалы вступления в зрелость и все прочее, чем эти живые экспонаты занимались почти без изменений на протяжении долгих веков? Нет уж, дорогой Образинка, страна должна развиваться. Не зря же Маркс сказал, что прогресс всегда сочится кровью. Сколь ни грустно, придется смириться. У нас нет другого выхода. Если ради развития и индустриализации во благо шестнадцати миллионов перуанцев паре тысяч дикарей нужно срезать космы, смыть татуировки и смешаться с остальным населением – или, возьмем самое страшное для любого этнолога слово, подвергнуться аккультурации, – то ничего уж тут не поделаешь.

Образинка на меня не сердился, потому что вообще ни на кого и никогда не сердился, и не принимал высокомерный вид «я-тебя-прощаю-ибо-не-знаешь-что-говоришь». Но я, провоцируя его, всегда чувствовал, что ему от этого так же больно, как если бы я дурно отозвался о доне Соломоне Суратасе. Однако он умело это скрывал. Возможно, он уже достиг идеала мачигенга и перестал испытывать всякий гнев, чтобы параллельные линии, поддерживающие мир, не дай бог не прогнулись. Кроме того, он отказывался обсуждать эту тему, да и любую другую, обобщенно, с идеологической точки зрения, поскольку обладал врожденным отвращением к абстрактному разглагольствованию. Он всегда говорил о конкретных проблемах, о том, что видел собственными глазами, и о последствиях, которые каждый мало-мальски разумный человек мог себе вообразить.

– Например, рыбная ловля с применением взрывчатки. Предполагается, что она запрещена. Но легко убедиться в обратном, кум. Нету в сельве такой речки или ручья, где индейцы с гор или виракочи – так местные называют нас, белых, – не экономили бы время, глуша рыбу динамитом. Время они экономят! Ты понимаешь, что это значит? Динамитные шашки день и ночь ударяют по косякам рыбы. Целые виды вымирают, кум.

Мы сидели в баре «Палермо» на улице Николаса де Пьеролы (ее все тогда называли «Ульем») и пили пиво. Снаружи светило солнце, спешили по тротуарам прохожие, яростно гудели обшарпанные автомобили, а вокруг нас висел дым, пахший маслом для жарки и мочой, как во всех кафешках в центре Лимы.

– А как же рыбалка при помощи ядов, Образинка? Ее-то придумали сами индейцы, скажешь, нет? Получается, они тоже разоряют Амазонию.

Я хотел, чтобы он расчехлил тяжелую артиллерию. И он не замедлил направить на меня орудия. Это полная чушь и вранье. Для рыбалки они используют растения барбаско или кумо, но только в мелких протоках, рукавах рек и в промоинах, которые остаются на островах, когда вода отступает. Да и то не круглый год. Ни в коем случае не во время нереста – а когда у какой рыбы нерест, они знают назубок. В этот период они ловят сетями, гарпунами, силками или голыми руками, кум, ты бы видел! А вот креолы действительно сыплют в воду барбаско и кумо в любое время года и повсюду. На протяжении десятилетий они раз за разом отравляют реки. Понятно мне? Они не только уничтожают мальков после нереста, но и портят корни прибрежных деревьев и трав.

Идеализировал ли он индейцев? Да, я уверен, идеализировал. И, возможно, бессознательно преувеличивал бедственность их положения для пущей убедительности своих аргументов. Но, совершенно очевидно, маленьких дорад и сомов, едва вылупившихся из икринок и тут же отравленных стеблями барбаско или кумо, и больших арапайм, разорванных на куски динамитными шашками рыбаков из Лорето, Мадре-де-Дьос, Сан-Мартина, он жалел не меньше, чем жалел бы своего говорящего попугайчика, случись с ним несчастье. С той же горечью он вещал о массовых вырубках по распоряжению торговцев древесиной – «мой дядя Иполито один из них, хоть и тяжело это признавать», – вырубках, в которых погибали деревья самых ценных пород. Рассказывал, как виракочи и горные индейцы спускаются с Анд и захватывают сельву, выжигают дотла огромные площади леса, а через один-два урожая эта земля становится бесплодной из-за эрозии и нехватки перегноя. А что уж говорить про уничтожение животных, кум, к примеру, про безумную, алчную охоту за шкурами, поставившую ягуаров, ящериц, пум, змей и десятки других видов на грань исчезновения. Это была долгая речь, которую я прекрасно помню, потому что под конец, когда мы уже осушили немало бутылок пива и съели не по одному бутерброду с жареной свининой и бататом (Сауль их обожал), возникла еще одна тема. От деревьев и рыб он в своих пламенных монологах неизменно возвращался к главному тревожившему его предмету: племенам. Если так пойдет и дальше, они тоже исчезнут.

– Ты серьезно считаешь, что полигамия, анимизм, усушивание голов и колдовские зелья из табака – это высшая форма культуры, Образинка?

Маленький индеец посыпал опилками из ведра плевки и прочие мерзости, скопившиеся на красноватом плиточном полу бара «Палермо», а следом за ним шел китаец и подметал. Сауль долго смотрел на меня и ничего не отвечал. Потом покачал головой.

– Нет, не высшая. Я никогда так не говорил и не считал, дружище, – очень серьезно сказал он. – Возможно, низшая, если это измеряется детской смертностью, положением женщины, моногамией или полигамией, промыслами или промышленностью. Не думай, я их не идеализирую. Даже близко.

Он снова умолк, будто отвлекся на что-то, может, на спор за соседним столом, который то утихал, то разгорался все время, пока мы сидели в баре. Но мне только так показалось. На самом деле он погрузился в воспоминания. И вдруг вроде бы погрустнел.

– У идущих людей и в других племенах есть много такого, от чего бросает в дрожь, старик. Я не отрицаю.

Например, народы агуаруна и уамбиса из верховий Мараньона руками вырывают у дочерей девственную плеву, как только к тем приходит первая кровь, и съедают; во многих племенах существует рабство; в некоторых общинах стариков оставляют умирать при малейшем признаке недомогания под предлогом, что души этих людей уже призваны и путь их окончен. Но самое ужасное, самое немыслимое с нашей точки зрения – это то, что с толикой черного юмора можно было бы назвать перфекционизмом племен аравакской группы. Перфекционизмом, Сауль? Да, только мне, как и ему поначалу, это стремление к совершенству покажется очень жестоким, приятель. Детей, которые родились с физическим дефектом – одноногих, одноруких, слепых, шестипалых, четырехпалых, с заячьей губой, – матери убивают: бросают в реку или хоронят заживо. Такой обычай любого шокирует, чего уж там.

Он долго сверлил меня взглядом, молча, задумчиво, как будто подыскивал правильные слова для следующей фразы. Вдруг дотронулся до своего огромного родимого пятна.

– Я бы не прошел отбор, кум. Меня бы отправили в утиль, – прошептал он. – Говорят, спартанцы тоже так делали, да? Юных монстров, грегоров замз, сбрасывали с горы Тайгет, да ведь?

Он рассмеялся, я рассмеялся, но мы оба знали, что он не шутит и что в этом нет ничего смешного. Сауль добавил: любопытно, что те же самые люди, беспощадные к новорожденным уродцам, на редкость терпимо относятся к соплеменникам, детям или взрослым, которых обезобразил несчастный случай или болезнь. Сауль, по крайней мере, не заметил в племени никакой враждебности по отношению к инвалидам – как и к сумасшедшим. Его рука так и лежала на лиловой чешуе, покрывавшей половину лица.

– Но в любом случае они такие, какие есть, и мы должны их уважать. Это помогало им сотни лет выживать в гармонии с лесом. Пусть мы не понимаем их верований, а некоторые обычаи нам претят – все равно мы не имеем права покончить с ними.

Кажется, тем утром в баре «Палермо» он в первый и последний раз не в шутку, а всерьез, даже с толикой драматизма, затронул в речи особенность, которая, по всей видимости, как бы элегантно он ни скрывал это, составляла трагедию его жизни, превращала его в ходячую мишень для насмешек и фырканий и наверняка влияла на все его отношения, особенно с женщинами (он вел себя с ними очень робко; в университете, заметил я, он мог разговориться с кем-то из однокурсниц, только если та первая к нему обратилась). Наконец он убрал руку от лица, скривился, будто раскаялся, что коснулся пятна, и снова пустился проповедовать:

– Разве наши машины, пушки, самолеты, кока-колы дают нам право уничтожить этих людей, потому что у них ничего такого нет? Или ты считаешь, что «дикарей нужно цивилизовать»? Как? В армию отправить? Или послать на фермы, чтоб были рабами у креолов типа Фиделя Перейры? Вынудить отказаться от языка, религии, привычек и дать новые, как хотят миссионеры? Чего этим можно добиться? Того, что их удобнее будет эксплуатировать, только и всего. Что они превратятся в зомби, в карикатуру на человека, как наполовину аккультурированные индейцы на улицах Лимы.

Маленький индеец, который посыпал пол опилками, был обут в шлепанцы, какие мастерят уличные продавцы: подошва да два ремешка, вырезанных из покрышки; штаны в заплатах держались на куске бечевки. Ребенок, но лицо старческое, жесткие волосы, черные ногти, красноватая корка вокруг ноздрей. Зомби? Карикатура? Не лучше ли ему было навсегда остаться в своей деревне в Андах, носить вязаную шапку с ушками, сандалии, пончо и вовсе не знать испанского? Я сомневался – и сейчас сомневаюсь. А вот Образинка не сомневался. Он говорил без напора, без злости, спокойно и твердо. Долго объяснял мне, в чем состоит обратная сторона племенных зверств («не что иное как плата за выживание»), рассказывал, что именно восхищает его в этих культурах. У всех у них, несмотря на огромные различия, имеется нечто общее: живое понимание мира, в который они погружены, мудрость, родившаяся из многовековой практики и позволяющая им с помощью тщательно разработанной системы ритуалов, запретов, страхов, повседневных дел – все это повторяется и передается от родителей к детям – сохранять вроде бы необузданную, а на деле хрупкую и беззащитную природу, от которой зависит их существование. Они выжили, потому что их обычаи и традиции смиренно подчинялись ритмам и требованиям естественного мира, не нарушали его, не сотрясали, а вмешивались ровно настолько, чтобы он их не уничтожил. Мы же, цивилизованные люди, поступаем как раз наоборот: бездумно растрачиваем то, без чего в конце концов завянем, как цветы без воды.

Я слушал и делал вид, что мне интересно. Но мысли мои были заняты его пятном. Почему именно через него он решил разъяснить мне, что чувствуют коренные обитатели Амазонии? Может, именно в этом ключ к обращению Образинки? Все эти шипибо, уамбиса, агуаруна, ягуа, шапра, кампа, машко представляют для перуанского общества то, что он способен понять, как никто другой: живописное безобразие, исключение, которое вызывает жалость или насмешку, но не заслуживает уважения и достойного обращения, полагающихся только тем, кто своим видом, привычками и убеждениями совпадает с «нормальностью». И он, и они для остальных перуанцев – аномалия: его отметина вызывает в них, в нас, то же чувство, что мы в глубине души испытываем к полуголым существам, которые живут где-то далеко, поедают пойманных друг у друга вшей и говорят на непонятных наречиях. Может, поэтому Образинка с первого взгляда полюбил лесных дикарей? Подсознательно отождествил себя с этими отверженными через пятно, которое и его делало отверженным всякий раз, как он выходил на улицу?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кушма – туника у коренных народов Амазонии. Здесь и далее, если не указано иного, примечания переводчика.

2

Коренные жители амазонской сельвы (ит.).

3

Конечно. Проходите, проходите (ит.).

4

Масато – напиток из ферментированного маниока в перуанской Амазонии. При традиционной форме приготовления маниок пережевывают перед заквашиванием, чтобы ускорить процесс.

5

Синьор Габриеле Мальфатти умер (ит.).

6

Жаль (ит.).

7

Обеда (ит.).