Прачечная синьоры Лучии

Она загрузила пальто в большую машину, закрыла дверцу, включила.

Машина загудела, зашумела вода.

– Полтора часа, – сказала Лучия. – Посидишь?

Андреа кивнул. Сел на стул. Сидел, смотрел на свои руки. Без пальто он казался маленьким, худым, беззащитным.

– А вы? – спросил он вдруг. – Вы кого потеряли?

Лучия замерла у плиты, где наливала себе кофе.

– С чего ты взял, что я теряла?

– По глазам, – сказал Андреа. – У вас глаза, как у меня. Только старше.

Лучия долго молчала. Потом села напротив него. Налила кофе и ему, и себе.

– Муж, – сказала она. – Двадцать лет назад. Умер. Рак. Полгода болел, я за ним ухаживала, стирала его рубашки, простыни, полотенца. Каждую ночь меняла белье, потому что он потел, задыхался, не мог спать.

Она отпила кофе.

– После его смерти я месяц не могла войти в спальню. Там пахло им. Лекарствами, болезнью, смертью. Но и им тоже. Тем, каким он был до. Я заходила, вдыхала этот запах и не могла дышать. И не могла уйти.

Андреа слушал.

– А потом я пришла сюда. В прачечную. Взяла его последнюю рубашку – ту, в которой он умер – и постирала. Руками. Долго. Пока вода не стала чистой. Пока рубашка не стала белой. И тогда я поняла.

– Что?

– Что запах не в рубашке. Запах во мне. Я его ношу с собой. И могу носить дальше. А рубашка – это просто ткань. Её можно постирать.

Они сидели молча. Машина гудела, отжимала, полоскала. Время шло.

– А вы верите, что там что-то есть? – спросил Андреа. – После?

Лучия посмотрела в окно. Солнце клонилось к закату, тени стали длиннее, золотое свечение вернулось.

– Не знаю, – сказала она. – Сорок лет я стираю вещи мёртвых. Рубашки, простыни, платья, в которых они умерли. И знаешь что?

– Что?

– Они никогда не пахнут концом. Они пахнут жизнью. Тем, что было до. Я думаю, это что-то значит.

Андреа молчал.

– Может, там просто стиральная машина, – сказал он. – Огромная. И всех нас будут стирать, пока не станем чистыми.

– Может, – улыбнулась Лучия. – Тогда мне там будет работа.

Он улыбнулся тоже. Впервые.

Машина пискнула.

Лучия открыла дверцу, достала пальто. Оно было мокрое, чистое, без единого пятна. Тёмно-серое, как облако перед дождём, но чистое. Пахло порошком и свежестью.

Она положила его в центрифугу, включила отжим. Через десять минут достала почти сухое.

– Пойдём, – сказала она и толкнула дверь во двор.

Они вышли.

Двор вечером был особенным. Солнце уже не пекло, а гладило. Оно лежало на стенах золотыми пятнами, целовало цветы в колодце, играло в листьях плюща. Верёвки с бельём отбрасывали длинные тени, и эти тени двигались, жили, дышали.

Лучия повесила пальто на самую длинную верёвку. Оно повисло тяжело, но красиво – темное на золотом фоне.

– Смотри, – сказала она.

Андреа смотрел.

Ветер играл с пальто. Оно двигалось, как живое. Рукава поднимались и опускались, будто пальто кого-то обнимало. Полы развевались, будто оно хотело улететь.

– Чистое, – сказал Андреа. – Правда чистое.

– Чистое, – подтвердила Лучия. – Теперь твоя очередь.

– Моя?

– Ты. Снаружи чистый. Внутри – нет. Но внутри сложнее. Внутри надо самому.

Андреа стоял, смотрел на пальто. Потом перевел взгляд на небо.

– Элена, – сказал он тихо. – Прости меня. Я не пришел. Я не смог. Я не попрощался.

Голос его дрогнул.

– Я люблю тебя. Я всегда буду любить. И я попробую. Попробую жить дальше. Ради тебя. Ради неё. Ради себя.

Лучия стояла рядом и молчала. Это был не ее разговор.

Когда он замолчал, она сказала:

– Придешь завтра утром. Пальто высохнет. И заберешь.

Андреа кивнул.

– Сколько я должен?

– Нисколько, – сказала Лучия. – Но если захочешь – зайди. Расскажешь, как дела.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Зайду, – сказал он. – Обязательно зайду.

И пошёл к выходу. Без пальто. В одной грязной рубашке. Но шел он уже иначе. Прямее. Легче.

Лучия смотрела ему вслед.

Потом подошла к пальто, поправила его на верёвке. Погладила рукав.

– Храни его, – сказала она ветру. – И ее тоже. Храни их всех.

Вернулась в прачечную. Села на стул. Налила кофе.

За окном темнело. Зажигались огни. Где-то заиграла музыка – сосед включил радио. Пахло вечером, едой, цветами, жизнью.

За стеклом мелькнула тень.

Лучия вздохнула, поправила фартук и приготовилась слушать дальше.

Глава 4 Соседи

День в Трастевере никогда не бывает тихим.

Это Лучия знала точно. Даже в сиесту, когда город замирает и кажется вымершим, где-то обязательно кто-то крикнет, засмеётся, зароняет кастрюлю, включит радио на полную громкость, и тогда по всему переулку поплывёт тенор, выводящий арию из «Тоски», смешанный с запахом жареного лука и выхлопами проезжающего мотороллера.

После ухода Андреа Лучия вышла во двор, проверила белье. Простыни Валентины уже высохли и лежали аккуратной стопкой на скамье у колодца – Лучия сняла их час назад, когда ветер стал слишком сильным и начал трепать ткань. Рубашка старика висела на плечиках, почти сухая, только воротник ещё чуть влажный – Лучия потрогала, решила, что через час можно будет снимать и гладить.

Пальто Андреа сохло на дальней верёвке. Тёмное, тяжёлое, оно покачивалось на ветру, и Лучия поймала себя на мысли, что смотрит на него, как на живое существо, которое только что вымыли, накормили и теперь оно отдыхает.

– Лучия! Лучия, ты там?

Голос донны Марии ворвался во двор, как всегда, без стука, без предупреждения. Донна Мария – соседка с третьего этажа, шестьдесят восемь лет, три подбородка, пять кошек и язык без костей – уже спускалась по ступенькам в прачечную, хотя Лучия ещё даже не открыла дверь.

– Здесь я, здесь, – отозвалась Лучия, выходя из двора.

Донна Мария ворвалась в прачечную, как ураган. Красное платье в цветочек обтягивало ее пышные формы, на голове – бигуди, прикрытые косынкой, в руках – огромная сумка, из которой торчало что-то полосатое.

– Ты не поверишь! Ты просто не поверишь, что случилось! – затараторила она, даже не поздоровавшись. – Этот идиот, этот кретин, этот… этот…

– Кто? – спокойно спросила Лучия, привыкшая к тому, что донна Мария всегда начинает с конца.

– Мой! Мой драгоценный муженьок! – донна Мария швырнула сумку на стойку. – Посмотри! Посмотри на это!

Она вытряхнула содержимое сумки. Оттуда вывалились простыни. Белые, с кружевами, явно дорогие. И на них – пятна.

Много пятен.

Красное вино, это сразу видно. И жирное что-то. И ещё что-то коричневое, похожее на шоколад. И ещё одно, совсем уже непонятное.

– Это что? – спросила Лучия, разглядывая пятна.

– Это он, паразит, устроил романтический ужин! – взвизгнула донна Мария. – Вчера, когда я уехала к сестре! Представляешь? Я уехала на один вечер, всего на один вечер, а он… он…

– С кем? – спросила Лучия.

– Откуда я знаю, с кем?! – завопила донна Мария. – Если бы я знала с кем, я бы уже там была! Я бы ей все волосы повыдирала! Я бы ему… я бы…

Она замолчала, потому что не знала, что бы она ему сделала, но явно что-то страшное.

– А он что говорит?

– Он говорит, что ужинал один! – донна Мария всплеснула руками. – Один! Ты представляешь? Один человек, один ужин, и такие пятна? Он что, вино на себя вылил? Шоколадом измазался? Жир размазал по всей простыне?

Лучия с трудом сдержала улыбку.

– А зачем он ужинал на простыне?

– Это он на кровати ужинал! – донна Мария уже почти кричала. – На нашей супружеской кровати! С кем-то! Или один, но тогда он просто сумасшедший! И то и другое плохо!

В этот момент в прачечную вошёл синьор Энцо.

Синьор Энцо жил этажом ниже, ему было под семьдесят, он носил старые подтяжки и неизменную кепку, которую не снимал даже в помещении, и уже лет десять пытался приударить за донной Марией, несмотря на то, что у неё был муж, а у него – больная жена, которая последние пять лет не вставала с постели.

– Что за шум? – спросил он, входя. – Я слышал, как донна Мария кричит, думал, пожар или убийство.

– Есть убийство! – рявкнула донна Мария. – Я сейчас убью своего мужа!

– А что он сделал? – синьор Энцо подошел ближе, с интересом уставился на простыни. – Ого. Богатый ужин был.

– Ты тоже думаешь, что он был не один? – с надеждой спросила донна Мария.

– Я думаю, – синьор Энцо почесал затылок под кепкой, – что если он был один, то у него проблемы с координацией. Или он отмечал что-то очень важное.

– Что он может отмечать?! – завопила донна Мария. – У него нет ничего важного! Он пенсионер! Он целыми днями сидит дома и смотрит телевизор!

– Может, он выиграл в лотерею? – предположил синьор Энцо. – Или ему позвонил старый друг? Или просто захотелось праздника?

Донна Мария замерла. Посмотрела на пятна. Потом на Лучию.

– Ты думаешь… – начала она.

– Я думаю, – сказала Лучия, – что прежде чем убивать, надо спросить. Ты спросила?

– Спросила. Он сказал: "Я ужинал один".

– И всё?

– И всё. И улыбался так… так… гадко!

– Гадко? – переспросил синьор Энцо. – Как гадко?

– Как будто он знает что-то, чего я не знаю! – донна Мария снова начала заводиться. – Как будто у него тайна! А я ненавижу тайны! Я его жена! У него не должно быть от меня тайн!

Лучия взяла простыни, разложила их на стойке. Пятна были старые, уже засохшие, но явно свежие – вчерашние.

– Вино отстирается, – сказала она. – Жир – хуже. Шоколад – средне. А вот это…

Она показала на коричневое пятно, самое непонятное.

– Что это? – спросила донна Мария.

– Не знаю. Надо понюхать.

Лучия поднесла пятно к носу. Понюхала. Потом ещё раз.

– Странно, – сказала она.

– Что? – донна Мария подалась вперед.

– Пахнет… – Лучия замялась. – Пахнет лекарством.