Слой за слоем

— Ты слишком смелая для аспирантки, — сказал я.

— А вы слишком осторожный для мужчины, которому ничего терять, — парировала она.

Я не нашелся, что ответить, потому что она была права. Я врал себе про «нечего терять». Было что — слишком много всего. И меньше всего я хотел впутывать в это ее — молодую и живую, у которой все еще впереди.

Но она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни жалости, ни вызова. Было только желание — просто побыть рядом, разделить этот костер, эту степь, эту тишину... данное нам здесь время.

— Расскажите мне что-нибудь, — попросила она, отодвигаясь чуть-чуть, давая нам обоим передышку. — О раскопе. О том, что мы нашли. О чем говорит эта доска и этот сверток.

Я усмехнулся. Легко переключилась, ловко ушла от опасной темы, но не ушла совсем — оставила дверь приоткрытой.

— Что ж, — сказал я, подкидывая в костер сухую ветку, — смотри сюда.

Я взял палку, начал чертить на земле схему.

— Доска перекрывает яму. В яме — сверток. Кожа или береста, пока не развернем. Но то, что блестит сквозь прорехи — бронза и железо. Если это погребение, то вещи должны сопровождать скелет. Но костей мы не видели. Значит...

— Значит, это тайник? — подхватила она. Глаза ее снова горели — уже не от смущения, а от настоящего, живого интереса.

— Или жертвенный дар. Или просто узелок с добром, который хозяин спрятал от непогоды и забыл, где зарыл, — я пожал плечами. — Узнаем, когда развернем в лаборатории. Терпение, Марьянова. Наша работа — не находить, а понимать. А понимание требует большего времени.

— Скучно вы живете, Алексей Николаевич, — сказала она с улыбкой. — Все вам «терпение» да «время».

— Зато без сожалений, — ответил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, хотела что-то сказать, но передумала. Только улыбнулась — странно, почти печально.

— Не без, — сказала она тихо. Так, что я едва расслышал за треском костра. — Совсем не без.

Мы сидели молча. Костер догорал, угли розовели в темноте. Где-то за лагерем перекликались ночные птицы. Ее рука лежала на бревне рядом с моей — не касалась, но была так близко, что я чувствовал ее тепло.

Я мог бы убрать свою руку. Отодвинуться. Сказать, что поздно и завтра рано вставать.

Но я не сделал ничего из этого.