Семечки

Евгения Максимова

Семечки

Пролог

– Знаешь, мне кажется, жизнь сама определяет твою самую лучшую фотографию, – произнесла Даша после долгого молчания.

– В смысле? – едва улыбнувшись, отозвался Саша. Он уже успокоился после бурного выяснения отношений, которое завершилось в его пользу.

– Никто не будет делать плохую фотографию на памятнике. Вот та, что выбрали твои скорбящие родственники, та и самая лучшая за всю твою жизнь. Я иногда думаю: сделана ли та самая моя фотография или ещё нет?

– Дурочка ты, Дашка. – Саша придвинулся ближе, так, что их плечи чуть коснулись друг друга, и продолжил: – Не думаю, что это так уж и важно. Важнее прожить жизнь не зря и, по возможности, хорошим человеком...

Даша тяжело вздохнула и откинулась на холодный гранит с гравировкой какого-то скорбного стихотворения.

– Саш, я так устала от всего этого, – тихо зашелестел её голос. – От этих бесконечных скандалов, сцен ревности, обид, молчания, и неизменного примирения на кладбище. Почему ты всегда зовёшь меня сюда, чтобы поговорить?

– Не знаю. Как будто здесь становится всё проще, понятнее и не хочется врать. Как будто здесь не место секретам, – ответил он, пожав плечами.

– Не место? По-моему, нигде не хранится столько тайн, сколько погребено под этими плитами. Каждый холм – сундук с секретами, – возразила Даша, но в голосе её была лишь усталость.

– Да, но об этих секретах больше никто не говорит, а мы ещё пока можем говорить о своих. У меня, например, от тебя секретов нет. А у тебя? – Саша коротко глянул на неё, без претензий.

– Ага, как же! А что там за история с тайными посланиями, которые до безумия напугали соседскую девчонку? – Игриво прищурясь, Даша подтолкнула его плечом.

– Мама рассказала, да? Просил же её не распространять эту жуткую историю, – говоря это, Саша закатил глаза, но улыбался.

– Надежда Николаевна не специально, просто к слову пришлось, – оправдала Даша его маму, с которой у неё сложились достаточно тёплые отношения.

– Я просто хотел обратить на себя внимание, оставаясь инкогнито. Мне было одиннадцать, я думал, таинственность нравится девчонкам, – засмеялся он, осторожно приобняв Дашу. – Я люблю тебя. Прости меня.

Саша ткнулся носом в рыжеватые локоны Дашиной головы и шумно втянул аромат шампуня, смешанного с её собственным запахом, по которому он так скучал.

– И ты прости меня, любимый, – отозвалась она еле слышно и погладила его по щеке. – Просто я боялась тебя потерять. Боялась, что с тобой что-то случится.

Над влюблёнными повисло долгожданное уютное молчание. Они в очередной раз помирились в окружении тысяч застывших глаз. Саша думал о том, что «тихое» место вновь помогло ему найти нужные слова. Даша же уже не думала об их ссоре. Она думала о тех, кто неподвижно смотрел на них всё это время. О том, какая тайна погребена в оградке напротив. Думала она так, потому что с трёх фотографий на них смотрел как будто бы один человек – так сильно были похожи молодые мужчины, умершие с разницей в пару лет. С четвёртого свежего холма в бесконечную даль высившихся крестов смотрел мужчина постарше всё теми же жгуче-карими глазами. Казалось, что если бы жизнь позволила, то каждый из тех молодых мужчин с годами выглядел бы точно также.

Была и ещё одна причина, почему Даша не могла перестать думать об этой семье. На сырой ещё рассыпчатой земле в большой застеклённой рамке стояла ещё одна фотография. Мужчина в окружении своих сыновей. Дашину теорию подтверждали и фамилия, и отчества. Но сыновей было четверо. Этот четвёртый был значительно младше остальных, подросток лет четырнадцати. В сгустившихся сумерках лицо его казалось Даше знакомым. В угловатых, ещё детских чертах, в изгибе бровей, в прищуре хитрых, с наглецой, глаз было что-то до боли родное. «В мире много похожих людей», – заглушила Даша внутреннюю тревогу.

– О чём думаешь? – прервал Саша её мысли.

– Да вон, о Курчатовых.

Даша мотнула головой в направлении своего взгляда и поделилась своими мыслями:

– Интересно, что за тайна свела в могилу целую семью?

– Пойдём, а то уже стемнело совсем. – Саша встал и протянул руку своей возлюбленной, не глядя в ту сторону.

– Секреты мёртвых пусть останутся мёртвым. Нам о них знать ни к чему, – тихо добавил он.

Часть 1. Глава 1. Ошибки прошлого

Вернувшись с кладбища, Владимир Семёнович достал из холодильника полбутылки водки, взял два стеклянных стакана из кухонного шкафа и прошёл в гостиную. Он сел за журнальный столик и включил телевизор, который отозвался привычной новостной лентой. Во всём мире жизнь продолжалась дальше.

Он вернулся на кухню и взял лишь кусок чёрствого хлеба из деревянной резной хлебницы. Налив оба стакана до половины, он положил на один из них хлеб, а второй выпил залпом, немного помолчав перед этим.

Когда череда картинок прошлого, связанных с женой, остановилась на синеватом остроносом лице Лили, он вновь присел на диван и стал переключать каналы, стараясь не думать об этом. Реклама сменялась то политическими дебатами, то новостями, то какими-то шоу. Он не смотрел в экран.

На полке выше телевизора стоял снимок с юбилея десятилетней давности. Чуть выцветший глянец изображал Владимира Семёновича в окружении сыновей. Это была единственная фотография, на которой все они были вместе. Трое Курчатовых, рождённых в официальном браке, и Королёв, которого ему подарила его поздняя связь с молодой женщиной.

Несмотря на требования Владимира Семёновича избавиться от ребёнка, молоденькая Надя Королёва родила сына, дав ему свою фамилию и отчество своего отца. Она не устраивала сцен, скандалов, не требовала алиментов и просто исчезла из жизни замдиректора литейного завода, чем весьма больно задела его самолюбие.

Лишь спустя годы Лиля настояла на знакомстве с ребёнком, что своим существованием напоминал ей о предательстве мужа. Лиля была мудрой женщиной.

– Жизнь нас, Володя, к земле клонит. Пора ошибки прошлого исправлять, – говорила она не раз.

Так, силами Лилиного убеждения и смягчившегося с годами характера, в жизни пятидесятичетырёхлетнего Владимира Семёновича появился ещё один сын, сразу четырнадцатилетний.

Лиля так и не узнала, что непризнание внебрачного ребёнка было не самой страшной ошибкой прошлого её мужа. Был в его жизни поступок, правду о котором кроме него никто не знал, о котором он сам старался забыть последние сорок лет своей жизни. И даже забыл.

Но, как бы он этого ни отрицал, последствия того страшного поступка всё же настигли его на закате собственной жизни и забрали почти всех его родных. Всех, кроме сына, что не носил его фамилии.

Глава 2. Тайная опора, явная опека

Курчатов Владимир Семёнович родился в небольшом уральском городке в начале шестидесятых.

Фамилия его, хотя и была достаточно распространённой в тех местах, отличилась тем, что её носил известный учёный, родившийся в том же городке на шестьдесят лет раньше Володи. Это совпадение с ранних лет заставляло Володю верить в свою исключительность и большое будущее.

– Вовка, запомни – ты у нас самый лучший, – любила повторять мама, Инесса Валентиновна. Такой вывод она делала почти каждый вечер, когда делилась с мужем рабочими новостями. Она была директором школы, поэтому у Володи не было причин сомневаться в её словах.

– А по-другому и быть не может, – соглашался Семён Владимирович. За годы совместной жизни он научился пропускать мимо ушей всё сказанное женой до этой фразы. Сам он занимал не последнее место в заводоуправлении градообразующего предприятия, о своей работе говорил редко и неохотно, но вывод отца был всегда неизменен:

– Слушай маму, сынок. Курчатовы всегда были высшим сортом людей. А ты самый что ни на есть Курчатов!

И Володя слушал. Сначала просто согласно качал жгуче-чёрной шевелюрой, не особо понимая смысла этих слов. Потом, подрастая, стал верить. К окончанию школы Володя был твёрдо уверен, что жизнь его обязана сложиться не иначе как успешно.

Это слепое убеждение в конечном счёте сыграло с Володей злую шутку. После далеко не идеальной сдачи выпускных экзаменов обучение в столичном инженерном вузе оказалось ему не по зубам. Ещё в первом семестре Володя перевёлся в сельскохозяйственный институт и силами связей родителей получил менее престижное, но тоже неплохое образование.

Бесконечные передряги, в которые постоянно ввязывался Володя в студенческие годы, заставили достаточно сурового отца не вмешиваться в дальнейшее распределение сына. Поэтому так же, как и большинство Володиных сокурсников, он был отправлен набираться опыта туда, где на самом деле требовались его знания. Таким местом оказалась захолустная деревенька в Саратовской области.

Обида на родителей, не оправдавших надежд Володи в помощи с распределением, сохранилась в его душе на долгие годы. Не смогли её ослабить ни «непригодность» к службе в армии, ни отмена распределения, ни переезд в город подальше от злополучной деревни и устройство на хорошую должность. Лишь тяжёлая болезнь отца спустя годы заставила Володю перестать винить своих родителей в своём гадком поступке.

– Это ты сделал? – спросил из последних сил Семён Владимирович перед смертью.

– Что? – Володя сделал вид, что не понимает.

– Ну тогда, в деревне... Это ты был?

– Нет, бать, не я, но спасибо, что вытащил меня тогда, – тихо ответил Володя, не глядя в измождённое лицо умирающего.

– Тогда я уйду спокойным, – почти шёпотом произнёс отец, закрыв глаза.

Больше Семён Владимирович не открыл глаз, которые с самого рождения сына, без устали, незримо и явно наблюдали за судьбой единственного отпрыска. Володя с тех пор стал мягче и к постаревшей матери, ушедшей вслед за отцом через два года.

Глава 3. Захолустье

Володя прибыл в небольшую деревню в прескверном настроении. Двое суток холодный и грязный вагон раскачивал копившуюся в его душе желчь. Она бродила, смешивалась с тоской, такой же жёлто-зелёной, как и бесконечные поля подсолнухов за окном поезда. Володя ощущал себя неудачником, потерпевшим крушение в океане жизни, которого никто не собирался спасать.

На перрон провинциальной станции он вышел хмурым, но внутри у него кипела настоящая злоба на отца. Она заставила Володю нахамить молоденькой проводнице и даже пнуть свой чемодан, у которого сломалось колёсико.

Злился он не столько из-за того, что не получил непыльную кабинетную работу, которую отец мог с лёгкостью устроить, сколько из-за необходимости провести ближайшие пару-тройку лет в глухомани. Труд «на земле» никоим образом Володю не прельщал. Сельская жизнь ему тоже не нравилась, потому что за время учёбы он поистине оценил все прелести и удовольствия городской жизни в условиях полного родительского содержания.

В Маховке же насчитывалось не более полутысячи жителей с единственным развлечением в виде сельского клуба. Зато работы на должности зоотехника, на которую определили Володю, было предостаточно.

Имея какой-то небывалый талант к нахождению всякого рода неприятностей, он быстро обзавёлся не самой лучшей компанией и вёл весьма разгульный образ жизни даже для молодого и холостого мужчины. При этом на работе он зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Воспоминание о последнем разговоре с отцом, который в пылу ссоры назвал его никчёмным, острым гвоздём засело в сердце. Это заставляло Володю доказывать отцу, что тот не прав. В конечном счёте за несколько месяцев Володя обустроил свою жизнь так, что признавал её терпимой, а временами даже удовлетворительной, в отсутствие альтернативы.

Единственным, что терзало его сердце (и не только сердце), было отсутствие женского внимания. А к нему он привык, обладая весьма приятной внешностью и врождённой харизмой. Местные молодые девушки настороженно относились к чужакам и, хотя и поглядывали на Володю с интересом, вели себя по большей части сдержанно и даже неприступно. Впрочем, происходило это оттого, что подробности его досуга быстро разлетались по деревне силами сарафанного радио.

Он и вправду не искал серьёзных отношений, считая, что любая деревенская девушка ему не ровня. Но и та категория женщин, которая с охоткой была частью его разгульной жизни, быстро ему надоела. К тому же он всегда был убеждён, что достоин большего.

Так однажды его взгляд, ищущий любовных приключений, упал на молоденькую доярку Лизу.

– Эту не тронь! Дурочка она, да ещё и бабка её ведьма. Проклянёт, как пить дать, – поделился с Володей хоть и пьяным, но дельным советом приятель из местных.

Володя совет к сведению принял, но взгляд его то и дело вновь падал на соблазнительные изгибы её тела и линии красивого лица, в котором ничего не намекало на умственную неполноценность, кроме небывалой молчаливости.

И Володя, заскучавший за несколько месяцев среди доступных ему развлечений, нашёл себе занятие поинтереснее – он решил любыми путями добиться благосклонности тихой и молчаливой Лизы.

Глава 4. Дурочка

Лиза в свои неполные девятнадцать была до удивления хорошо сложена. Редкий мужчина и даже женщина, завидя её, не останавливали на ней взгляд дольше, чем это требовали нормы приличия. Но Лиза этих взглядов не замечала.

Игнорирование внимания, которое притягивала её красота, происходило не оттого, что Лиза была высокомерна или слишком горда собой. Душа Лизы была неизлечимо травмирована событием из детства, и её замкнутость служила лишь внутренним щитом, где-то там, глубоко внутри её мозга. Щит этот так и оставил её наивным и добрым ребёнком, находившим утешение не в вечерних гуляниях с молодыми людьми, а в играх с куклами.

Когда Лизе было тринадцать, её ревнивый отец, пристрастившийся к выпивке, застрелил её маму, а потом застрелился и сам. Вернувшись домой из школы, Лиза, следуя по кровавым следам, нашла тела своих родителей в сарае с размозжёнными оружейными выстрелами головами.

После увиденного Лиза замолчала, и лишь по прошествии года речь вновь к ней вернулась. Но пользовалась она ей только по крайней необходимости.

Со временем бабушка, да и все остальные жители деревни стали подмечать, что взрослела Лиза лишь внешне. Местные относились к ней с добротой и снисхождением прежде всего оттого, что опасались бабушку Лизы, что слыла по деревне ведьмой. За глаза же злые языки всё же прозвали Лизу местной дурочкой, но это никак не трогало сердце ни самой Лизы, ни её бабушки

– Лицом хороша, да умом скудна моя Лизка, – говорила Нина Степановна своим соседкам. – Раз так Богу угодно, пусть оно так и остаётся.

– Так не вечная же ты, Степановна! Как же она без тебя будет? – возражали соседки.

– Пути Господни неисповедимы, – закрывала неприятную для неё тему Нина Степановна.

«Ещё и Богом прикрывается, ведьма старая! – шушукались соседки потом за глаза. – Сама ведь колдовством беду накликала на род свой. Знай, наказал её Бог за грехи».

Глава 5. Старуха с клюкой

Не счесть было тех, кого спасла Нина Степановна за свою долгую жизнь. Будь то дети, с тяготами появившиеся на свет, захворавшая скотина или её владельцы. С каждым годом ей всё труднее было откликаться на зов о помощи односельчан, а после трагической гибели дочери она вовсе отяжелела и стала ходить, опираясь на клюку, но приходила всегда.

Несмотря на то, что большая часть деревни неизменно обращалась за помощью именно к ней, а не к традиционной медицине в лице фельдшера, благодарили жители Нину Степановну, держа в кармане «фигу». Было ли это оттого, что жутковатая внешность не соответствовала её доброму сердцу, или оттого, что она всегда была резка в своих высказываниях, но неизменно каждый считал её ведьмой, способной не только заговорить пупочную грыжу, но и нагнать порчу.

К слову сказать, Нина Степановна и вправду была ведьмой. И не просто ведьмой, а ведьмой потомственной. Её бабушка, переняв знания от своей матери, своих дочерей не имела, поэтому передала их внучке, тогда ещё совсем молодой Нине Степановне. Из разного рода знаний Нина Степановна за всю свою «ведьминскую» карьеру использовала лишь те, что приносили пользу людям. Ни разу Нина Степановна не накладывала ни на кого порчу, как часто ей приписывали, не делала сглазов, приворотов и вообще ничего, что могло бы принести человеку вред.

Когда с Лизой случилась беда, Нина Степановна перепробовала все известные ей способы помощи, но оказалась не в силах исцелить Лизину душу. Однажды её даже посещали мысли о том, чтобы использовать знания запретные, хранившиеся в закромах её разума. Но, поразмыслив, она пришла к выводу, что цена за такое исцеление может быть слишком высока.

Цена взималась всегда – но никогда невозможно было предугадать, что и когда придётся отдать взамен. Можно было рассчитаться случайно потерянной золотой серёжкой или урожаем капусты, съеденной соседскими козами, но чаще всего ценник был нематериальный: здоровье, доброта, любовь или разум. Да и результат не всегда соответствовал ожиданиям.

Лиза в своей клетке детства казалась вполне довольна жизнью, и Нина Степановна в конечном счёте решила, что «на всё воля божья». Местные парни на Лизу видов не имели, и попыток воспользоваться Лизиной недалекостью тоже не предпринимали. Приезжим же быстро и доходчиво объясняли, что красоту ведьминой внучки можно лишь лицезреть.

Володя, будучи не из робкого десятка, решил сломать эту систему, как ему казалось, построенную исключительно зловредной бабкой с корявой клюкой, которая не желала внучке счастья. Когда Нина Степановна узнала, что «за Лизкой ухлёстывает новый зоотехник», ему уже каким-то образом, неведомым для Нины Степановны, удалось разговорить молчаливую Лизу.

И впервые за всю свою жизнь она позволила себе поверить в чудо – вдруг то, что Лиза наконец-то пошла на контакт именно с этим чужаком, и есть тот путь, что уготован богом; вдруг именно он станет жизненной опорой внучки, когда самой Нины Степановны не станет. А случится это должно было очень скоро. В этом она была убеждена.

Глава 6. Кукла Лиза

– Дурак ты, Вова! Она в куклы ещё играет, а ты с ней любовь крутить вздумал! – смеялись приятели Володи, когда он поделился с ними своими планами насчёт Лизы.Ничего не значащий разговор в пылу очередной пьянки подарил Володе тот самый ключик к сердцу Лизы, о котором потом гадала Нина Степановна. На уроках труда Володя достаточно хорошо овладел навыком резьбы по дереву, и это безобидное умение стало роковым в судьбе всех причастных. Деревянные фигурки животных стали тайно появляться в тех местах, где их с большой вероятностью могла найти только Лиза. Однажды он даже прикрепил маленькую деревянную лисичку на бирку уха коровы, которую всегда доила Лиза. И наблюдал. Со временем Лиза, которая лишний раз старалась не смотреть на людей вокруг, стала озираться по сторонам своими небесно-голубыми глазами, обрамлёнными ровной чёрной полосой густых ресниц, в поисках того, кто оставлял ей эти милые игрушки. А потом Володя сделал фигурку мальчика и попытался придать ей свои черты. Он оставил её в доенке для молока, где Лиза, конечно же, нашла её, и, по-детски улыбаясь, спрятала за пазуху. Следующей фигуркой в коллекции Лизы должна была стать фигурка её самой. Володя с большой аккуратностью вырезал деревянную куколку. Он наградил её и голубыми глазами, и длинной русой косой с неизменной красной лентой, и даже бордовой клетчатой курточкой. Лиза всегда приходила на ферму ярким пятном на фоне серых телогреек и фуфаек других доярок. Когда Володя решил, что пора раскрыть свою личность, он спланировал всё так, чтобы Лиза нашла не только новую куклу, но и его. Надев тот самый свитер, орнамент которого Володя нарисовал на своей фигурке, он затаился в помещении лечебницы. Туда же с помощью Володиных приятелей была вызвана Лиза. Увидев его, она застыла, как будто увидела что-то неведомое ей. – Привет, – тихо сказал Володя.Лиза не ответила. Синева её глаз спустилась на свитер. Несколько минут Лиза заворожённо разглядывала его. Володя даже сконфузился от затянувшегося молчания, которое, казалось, вовсе её не беспокоило. Но вдруг лицо Лизы просияло улыбкой, от которой неловкость растворилась, и у Володи приятно защемило сердце.– Это ты? – прозвенел чистый голос Лизы, доставшей из кармана ту фигурку мальчика.– А это ты, – улыбнулся Володя с умилением, протянув Лизе новую игрушку.– Кукла Лиза – довольно прошептала она и взяла игрушку из рук Володи, как будто это была какая-то драгоценность.– Меня Вовка зовут.Лиза перевела взгляд с куклы, поразившей её своим сходством с ней, качнула красивой головой и вновь зазвенела переливами мелодичного голоса: – Спасибо, Вовка! – и, засмущавшись, выскользнула за дверь.

Глава 7. Тот самый день

Единственное верное, что должна была сделать Нина Степановна, видя, как приезжий зоотехник всё чаще провожал Лизу до перекрёстка, так это суровым разговором отвадить его. Но усиливающиеся с каждым днём боли в области сердца не давали ей этого сделать. Нина Степановна была уверена, что зиму она не переживёт, а значит, Лиза, неприспособленная к самостоятельной жизни, останется совершенно одна. Поэтому она лишь пристально смотрела такими же голубыми, но выцветшими с годами глазами, как всё ещё не решающийся проводить Лизу до ворот зоотехник, прощается с ней на перекрёстке поодаль от дома.

Лиза впервые за все годы, проведенные с бабушкой, вела себя до странного естественно для молодой девушки. Это заставляло Нину Степановну думать, что она не ошибается насчёт чужака, пока не настал тот самый день.

В тот день Лиза отправилась искать загулявшую старую корову Марту. Нина Степановна была уверена, что Марта исчезла неспроста. Обладая покорным нравом, Марта за все годы не доставляла своей старой хозяйке хлопот просто так, и её исчезновение говорило о том, что у Марты неприятности. Либо она захворала, либо кто-то её сглазил, что тоже бывало, либо она могла стать ужином остановившихся неподалёку от деревни кочевников.

– Лизка, сходи коровёнку нашу поищи. Чего-то с ней случилось, или уж из ума она выжила, дура старая?!

– Хорошо, бабочка! – стала сразу одеваться Лиза, всегда беспрекословно выполняя просьбы бабушки.

– Да гляди, до заводи дойдёшь, ежели нет её нигде, бегом домой!

– Хорошо, бабочка! – чмокнула Лиза свою никогда не выражавшую нежности бабушку.

Часа через полтора сердце старой ведьмы кольнула неприятная игла предчувствия. «Опять занемог кто-то. Жди, придут на ночь глядя», – недовольно подумала Нина Степановна. Она вышла ко двору ожидать возвращения Лизы и Марты. Нужно было успеть управиться с хозяйством до того, как придут за её помощью. А в том, что сегодня уже что-то случилось, она не сомневалась.

Присев на лавочку, Нина Степановна развлекала себя тем, что своей корявой клюкой передвигала камешки на земле. В переулке замычала Марта, голос которой хозяйка с лёгкостью отличала от мычания чужих коров. «Ну явились, наконец-то», – подумала Нина Степановна ещё до того, как увидеть провинившуюся корову.

Марта вывернула из-за поворота чуть прихрамывая. Нина Степановна открыла ей ворота, впустив во двор. Она знала, что Лиза могла задержаться, просто разглядывая какого-нибудь жука или собирая цветы, чтобы сплести венок, поэтому не стала дожидаться внучку. Плеснув корове воды, она потрепала её по загривку, мысленно пожурив за пропажу и пожалев за травму.

Приготовив доёнку, Нина Степановна приготовилась уже и отругать Лизу за то, что и она запропала. Вновь выйдя к воротам, Нина Степановна заприметила почти бегущую вдоль домов соседку. Нина Степановна знала эту торопливость и знала, что соседка бежит по её душу. «При смерти что ли кто? Или уж всё?» – опять рассуждала мысленно Нина Степановна.

Как только соседка увидела Нину Степановну, она упала на колени и зарыдала.

– Чего слёзы лить? Говори скорей, что случилось? – повысила голос Нина Степановна, не переносившая на дух звуков рыданий.

– Лизка... – произнесла соседка и опять залилась слезами.

– Чего Лизка?! Говори быстро! – сердце бабушки сжалось до боли при таком упоминании имени внучки. – Где? Где она?! – заорала Нина Степановна так зло, что соседка сразу пришла в себя.

– Утопла Лизка твоя!

Глава 8. Клетчатая курточка

Володя умилялся детской наивности Лизы, прежде всего оттого, что принимал её лишь за продуманную Лизой игру. Эта игра ему нравилась и забавляла его, но всё же в его мечтах Лиза в скором времени должна была сбросить эту маску и предстать перед ним во всей своей женственной красоте, соответствующей её внешности. Игнорирование Лизой романтических намёков он объяснял излишней скромностью и целомудренностью, а детские разговоры – недостаточностью образования. Всё это он готов был терпеть то короткое время, которое планировал подарить Лизе, прежде чем двинуться вверх по карьерной лестнице подальше от глухой деревни.