Мелочи жизни. Женская доля

– Скорее жалко! Я давно приехал сюда и наблюдал за ней: она, бедненькая, чувствует, кажется, очень свое положение, конфузится всех, закрывается своим дырявым, крошечным зонтиком, который даже не защищает ее от солнца. Если ее не стыдятся в таком виде вести в публику, что же дома! Я не знаю, какое наказание придумал бы я таким людям! – с раздражительностью сказал Анатоль своему товарищу.

– Ты все такой же смешной, Анатоль, и раздражительный! Ну что тебе за дело до нее? – возразил Борис, вытягивая ноги и любуясь на свои сапоги.

– А ты тоже мало изменился, Борис, – иронически отвечал Анатоль.

Качка была очень порядочная: пожилая дама ушла с дочерьми в каюту.

– На вас качка не действует? – спросил девушку Анатоль.

– Нет, – повернув голову, отвечала девушка, вся вспыхнув.

– Охота тебе говорить с ней! Так одета! – шептал Борис своему соседу.

– Ничего; я не боюсь, чтоб мои знакомые смеялись надо мной.

Борис, улыбнувшись, стал прохаживаться по пароходу, величаво оглядывая публику и бросая по временам покровительные взгляды на бедную девушку, с которою Анатоль продолжал говорить.

– Вы живете в Петергофе?

– Да, и съезжаем совсем.

– Нравится вам петергофский сад?

Девушка смешалась.

– Да, но я его мало знаю, – отвечала она.

Борис очень бесцеремонно прервал их разговор каким-то незначительным вопросом, но рассчитанным на эффект.

Девушка беспрерывно меняла положение своих рук, потому что на перчатках ее не было ни одного целого пальца, и если она хотела их скрыть, то выставлялись голые локти из огромных прорешин полинялого бурнуса, шитого на полную женщину. Напротив, соломенная измятая шляпка была с девочки лет шести. Маленькие ее ножки были обуты в ботинки, все истасканные и уже едва державшиеся на ногах. Платье было муслин-де-лен, светленькое, рисунок на котором от мытья совершенно уничтожился, кое-где только виднелись цветочки да полоски.

Когда пароход подъехал к пристани, пожилая дама с дочерьми вышла из каюты и подозвала к себе девушку, которой было дано три больших дорожных мешка.

Анатоль и Борис столкнулись лицом к лицу с пожилой дамой у выхода и, по случаю тесноты, стояли несколько минут.

– Как можно являться в публику с девушкой, одетой хуже нищей! – сказал Анатоль довольно громко. – Эти люди не стыдятся даже общего мнения; хороши должны быть они дома!

– Ты хочешь сделать историю, – пугливо шепнул Борис своему товарищу.

– Нет, я хочу как-нибудь оскорбить эту почтенную и величавую особу, – отвечал вполголоса Анатоль.

Борис быстро отскочил назад, и, толкнув виновницу гневной выходки его друга, он даже не извинился перед ней. Пожилая дама сердито смотрела на Анатоля, который презрительно оглядывал с ног до головы не только ее, но даже и дочерей.

Борис был очень доволен, что извозчики, как саранча, тучей хлынули на приехавших и разлучили его приятеля с пожилой дамой. Он сел на дрожки и, отъехав два шага, остановил кучера и закричал:

– Анатоль, садись со мной!

Анатоль сел. Борис, смеясь, сказал:

– Я, право, боялся, чтоб ты не наделал глупостей бог знает из какой девочки.

– Да не возмутительно ли видеть…

– Ты где живешь?

– Далеко.

– Все равно, я заеду к тебе.

– Хорошо.

– Ты, смотри, не вздумай отыскивать ее, спасать: ты ведь способен на эту глупость. Помнишь, как ты вздумал на улице защищать шарманщицу от грубостей пьяного извозчика и какая вышла длинная история…

– Я скорее понимаю такие глупости, чем равнодушие, с каким многие смотрят на возмутительные вещи, которые делаются перед их глазами.

– Ага! В мой огород камешки бросать! – заметил Борис.

– Не смейся же надо мной; я раздражен, да притом странствующий музыкант всегда будет различного мнения с графом.

– Несмотря на твои колкости, я скажу тебе откровенно, что я всегда тебя любил, дорожил твоей дружбой.

– Дружба между нами невозможна, особенно теперь, когда один идет по высоким подмосткам, а другой – по колено в грязи.

– Ну к чему ты преувеличиваешь свое положение? Ты стоишь выше многих как по своему таланту, так и по энергии характера. Ты трудишься, ты со временем будешь знаменитый художник.

– Если не умру с голоду.

– У тебя есть столько товарищей, которые не допустят до этого!

Анатоль иронически улыбнулся и сказал:

– Да, может быть, если я пойду обивать их пороги.

– Скажи, пожалуйста, неужели положение этой девушки тебя так раздражило? Я боюсь, что ты сделаешься очень скоро жертвою своего чувствительного сердца.

– Очень легко, если сойду с ума.

– Отчего так?

– Потому что надо быть сумасшедшим, чтоб жениться, не имея никаких определенных средств.

– Не средства – характер твой страшен: ты непременно будешь самым несносным мужем: так раздражителен!

– Сказать по правде, трудно угадать, кто из нас будет порядочным мужем. Мне кажется, я не гожусь для семейной жизни потому, что слишком впечатлителен, а ты уж слишком равнодушен.

Дрожки остановились перед домом, и разговор двух товарищей прервался.

Эти молодые люди воспитывались в одном высшем заведении Петербурга и, окончив курс, разошлись по причине очень простой: Борис имел изрядное состояние, друг же его ровно никакого, да притом еще страсть к живописи, которой он пожертвовал служебной карьерой.

Квартира Анатоля была мала; принадлежности к рисованию, картины, бюсты и эстампы скрывали бедность меблировки. Гость внимательно обозрел все и уселся у столика, где было маленькое бритвенное зеркало, единственное во всей квартире. Рассматривая себя со всех сторон, гость сказал:

– Анатоль, почему ты ко мне никогда не зайдешь?

– Почему ты ко мне никогда не заходил? – спросил равнодушно Анатоль.

Гость повернул быстро голову к Анатолю и глядел на него с каким-то удивлением и после уже сказал, как бы рассуждая сам с собой:

– Странная вещь! Как все неестественно устраивается в Петербурге! Например, сколько нас, товарищей, несколько лет сряду жили вместе, кажется, дружно, интересовались каждым шагом друг друга, скучали, если на день кто уходил в лазарет, и вдруг в одно утро разбрелись мы все по Петербургу и забыли даже о существовании своих товарищей. Если и встречаемся, то холодно киваем головой друг другу, не пожав даже руки.

– Не мы первые и не мы последние, встречаясь друг с другом после шестилетней товарищеской жизни, избегаем кланяться, – грустно улыбаясь, сказал Анатоль.

Гость нахмурился и с горячностью возразил:

– Ты преувеличиваешь! Можно, встретясь, не заметить своего товарища; но…

– Напрасно ты горячишься, – холодно прервал Анатоль. – Я хочу сказать про себя: сколько раз, встречая тебя или нашего товарища Нестужева, я избегал вам кланяться.

– Почему? – вспыхнув, спросил гость.

– Потому что я видел вас в толпе светской молодежи, жадной до всякого случая уязвить новопришельцев в их круг. Меня многие из них знают как ремесленника, как поденщика. И я, встретясь с вами, протянул бы вам руку и сказал бы ты!!!

Анатоль начал говорить спокойно, но под конец своей речи пришел в сильное волнение, сообщившееся и его гостю, который с упреком воскликнул:

– Анатоль! Ты слишком нас презираешь! Если мы лишены таланта, если мы даром бременим землю, все же мы, так же, как и ты, можем иметь гордость и не лишены сердца. Я знаю, что светская жизнь более или менее пуста, груба, несмотря на всю утонченность свою… Да! Это образ жизни самый нелепый, даже бессмысленный! Я бросил все, вышел в отставку и хочу…

Гость остановился, как бы потеряв нить своей мысли, хотя на его лице оставалось выражение довольно трагическое.

– Что же ты хочешь делать? Попав раз в эту мутную реку, трудно противиться течению: оно против воли умчит тебя далеко и под конец выкинет на какой-нибудь пустынный остров изувеченным.

– Не быть же мне чиновником! Разве эта жизнь лучше? Она даже не может вдохновить таких блистательных сравнений, какое ты сейчас сделал, – с усмешкой сказал Борис.

– Если бы я не имел с детства глупой страсти к рисованию, право, был бы чиновником.

– Полно, Анатоль! В тебе слишком много поэзии!

– Но зато нет поместий. И потому я сделался бы чиновником и, уверен, нисколько не был бы хуже вас, добивающихся диплома светского человека.

– Неужели ты думаешь, что у меня такая пустая цель в жизни?

– Не знаю; но до сих пор ты и наш товарищ Нестужев идете к этой цели с большим рвением.

– Спасибо! Ты меня поставил на одну доску с самым сухим, напыщенным и злым человеком!

– С Нестужевым? Нестужев, верно, добьется, чего ищет, а ты хлопочешь попусту!

– Ты уже считаешь меня за дрянь! – мрачно произнес гость и обиженно прибавил: – Даже Нестужев вырос в твоих глазах; а прежде ты его презирал.

– Ты не дал мне договорить, почему Нестужев имеет преимущество, пробиваясь в высший круг…

– Что ж, деньги, что ли? Состояние его не ротшильдовское, чтоб все двери сами собой раскрылись перед ним. Родословная его также не особенно блистательна. У него есть дядя… Завел какую-то торговлю и имя свое отдал на вывеску… От него отворачиваются порядочные люди.

– Вероятно, племянник первый… Но не в том дело… Не деньги его, а отсутствие сердца, которое в тебе есть, также и добрые начала, увлекающие тебя, – вот где ты должен уступить черствому от рождения Нестужеву.

Мрачное лицо гостя просияло. Хозяин дома продолжал несколько проповедующим голосом:

– Да, Борис, мне жаль тебя: ты погибнешь от пустоты той жизни, которую избрал. Ты еще молод; спеши изменить свои привычки и избрать какую-нибудь полезную цель.

Гость растрогался и кающимся голосом сказал:

– Я давно понял всю пустоту моей жизни, и, право, Анатоль, я могу еще быть чем-нибудь. Я не так очерствел, чтоб дружеские твои слова не подействовали на меня сильно… Спасибо, Анатоль! Вижу, что ты меня все так же любишь, как и прежде!

– У тебя доброе сердце; ты только слаб характером, – тоже расчувствовавшись, произнес Анатоль и с уверенностью продолжал: – Не будь между нами этого Мефистофеля Нестужева, ты никогда не избрал бы такой пустой цели: он уязвил твое детское самолюбие, и ты, по слабости характера, принес страшные жертвы, чтоб только уничтожить его!

Анатоль ошибался в одном: он преувеличивал жертвы, принесенные Борисом Федорычем, чтоб достичь диплома наружно светского человека. Этот диплом достается легко: надо иметь всегда хорошо сшитое платье, чистые перчатки, лоснящуюся шляпу, не показываться в публике с мужчинами и дамами, как слишком богато и вычурно, так и слишком небрежно и бедно одетыми, появляться на всех возможных гуляньях, в театрах если не сидеть в первом ряду, то непременно хоть в антракте протереться к оркестру, смело лорнировать бельэтаж и бенуар, фамильярно кивать головой и улыбаться в литерные ложи, где сидят разряженные и одинокие дамы, – одинокие потому, что принадлежащие к таким ложам старуха или ребенок обыкновенно походят на автоматов, – приноравливать свое появление или удаление из театра так, чтоб обратить на себя общее внимание; знать все аристократические экипажи и их ливреи, родословную первых аристократических фамилий, их родство между собой, дни, в которые бывают у них парадные балы (впрочем, последнее легко: подъезд, обиваемый парусиной, заранее извещает о предстоящем бале); толковать о гласных сплетнях и происшествиях высшего круга; являться поздно в маскарад; иметь мину скучающую или сонную; стоять или сидеть там, где постоянно бывает центр истинно светской молодежи; после маскарада ужинать в модной ресторации, если с маской, то непременно с француженкой, которую заставлять прыгать и громко петь, чтоб ужинающие в соседних комнатах знали, что такой-то ужинает с француженкой… Словом, следовать моде безусловно не только в покрое платья, но даже в движении руки при встрече на улице с знакомыми. Действуя так, вы достигнете результатов самых удовлетворительных: даже опытный глаз иногда на улице смешает вас с людьми истинно светскими; мелкие молодые чиновники, помешанные на шике, будут вам завидовать, и – главное – сердце ваше этим невинным путем дойдет в короткое время до такой пустоты и сухости, что вы будете равнодушно проходить мимо человека, умирающего с голоду: вы бы и помогли ему, да вам придется завтра явиться на Невском в тусклых перчатках. Выбор невозможен! Страх нарушить условия светскости доводит таких людей до изумительной копеечной расчетливости во всем, что не касается их лично. И если кому-нибудь суждено зависеть от них, то эта черта принимает характер трагический. Говорят, свет полон ничтожества, и это светское ничтожество все-таки лучше всякого другого, потому что имеет хоть приличную внешность. Так – для публики, но посмотрите их дома… Этот страх делает их не только черствыми, но и тупыми, убивает в них ум, чувство изящного, вкус. Вот сидит в театре молодой человек. Вдруг лицо его вспыхнуло, он весь покачнулся на своем стуле; вы думаете, голос певицы проник в его сердце… Ошибаетесь! В эту самую минуту он вспомнил, что забыл спросить имя извозчика кареты, которую взял на вечер. Как он позовет его, выходя из театра? Извозчиком? Но тогда узнают, что у него нет своего экипажа. А в таком случае не стоило тратить последних денег на наем кареты. Вот какая дума покачнула его на кресле. В таких волнениях проходит вся его внутренняя жизнь, и эти волнения неизбежно оставляют следы на его лице, которое, кроме общего всем таким господам модного выражения (мода существует не на один покрой платья, но и на выражение лица), имеет еще другое, не вдруг уловимое, но подметив которое, вы прочтете ничтожество, эгоизм, тщеславие и страдание – жалкое страдание мелкого и трусливого самолюбия! В Петербурге подобных наружно светских людей такое же количество, как мух летом в душной комнате, где много съедомого. Впрочем, без них были бы пусты публичные гулянья; они являются всюду, как по обязанности; они то же, что кор-де-балет на сцене; без них истинно светская молодежь не имела бы такого эффекта. Откуда наполняется кор-де-балет и куда исчезают выбывшие – тайна, никого не интересующая. Одно можно сказать, что закулисная домашняя жизнь таких господ иногда бывает комически трагическая. Но чтоб достичь диплома истинно светского человека, не имея от рождения никаких других прав, кроме сильной охоты да изрядного состояния, – о, тогда нужно многим пожертвовать, тяжкому испытанью подвергнуть себя! Для этого нужно своего рода призвание. Юноша, добивающийся чести попасть в очарованный круг избранных! Ты должен отречься от всякого занятия, обогащающего ум и сердце! Затопчи в грязь перо и книгу! Брось навсегда мысль о сохранении своего личного достоинства, отдайся весь пустому тщеславию! Интересы твои отныне – лошади, карты, злословие; удовольствия – самые неестественные. Если ты встретишь на улице друга детства, не спеши в его раскрытые объятия; посмотри: он в шинели и фуражке, а будущие друзья твои идут неподалеку – оттолкни друга детства холодным поклоном и резкими словами оледени на губах его вопрос искреннего участия! Судьба наделила тебя существом нежным и любящим, которое дышит только тобой; но это нежное существо в чепчике со старомодными лентами, без перчаток – спрячь же его подальше, выдай хоть за няньку, если, по несчастью, кто-нибудь из светских друзей увидит у тебя твою мать! Не трогайся никаким горем, не возмущайся несправедливостью; пусть гибнут вокруг тебя жертвы зависти, грубого расчета, пустого тщеславия – не защищай слабого! Напротив, примкни к сильным, для которых у тебя всегда должны быть готовы лесть, самоунижение! Сердце твое может любить и жаждать любви взаимной, но берегись необдуманно обнаруживать его порывы: карманы твои будут тщательно обшарены старухами величавой и строгой наружности, и горе, если они окажутся не полны: при первой попытке искать взаимности своему чувству, ты будешь осмеян, как дерзкий нищий! Если тебе протягивает руку молодая, прекрасная женщина и безобразная старуха, ни минуты не колеблись в выборе; не пугайся сморщенной, дрожащей руки старухи: она сильнее пышной руки молодой женщины – опора будет надежнее!.. И когда, наконец, с необыкновенной твердостью, с вечной, лихорадочной деятельностью, выберешься ты на видное место, – посмотри на себя, несчастный! Где твоя молодость? Ты – скелет, прикрытый модным платьем; силы твои исчезли, глаза потускли, сердце высохло – тебе все надоело! С утратой благородных порывов сердца умерло в тебе сострадание. Ты вечно озлоблен; ты, стольким пожертвовавший и добившийся такой ничтожной награды, с ожесточением видишь в других молодость, силу, энергию – и скелет в модном платье делается первым бичом кандидатов светскости, идущих по стопам его!

Борис Федорыч, разумеется, не мог выдержать такого строгого экзамена: гордость, ограниченные средства остановили его домогательства. Он даже смеялся над людьми, к которым сам принадлежал, – смеялся довольно зло, но только до Невского проспекта. Это требует объяснения. Невский проспект играет в жизни многих петербургских молодых людей важную роль: кто не видит их на Невском проспекте, тот их не знает – тот может даже впасть в грубую ошибку. С некоторых пор не все пораженные светскостью пребывают в постоянном довольстве своей сферой; мода внесла критику в самую светскость, она велит и в ней находить недостатки, пустоту, скуку; мало того: некоторые избранные пошли еще далее: они уже поговаривают, что порядочному человеку не должно быть чуждо ничто человеческое – так шагнула мода! И теперь, встретив иного господина в обществе, не вдруг догадаетесь: модное платье или модные идеи взял он напрокат? И тут-то Невский проспект лучшая поверка. Этот самый господин, которому все надоело, который все презирает, который так зло смеется над пустотою, праздностью, тщеславием света, который еще на Вознесенском проспекте кротко дал дорогу озабоченному ремесленнику, заметив, что чуть не завидует его деятельной жизни, – посмотрите его на Невском: он, ко всему равнодушный, не находит нисколько странным предупреждать поклоны молодежи высшего круга и уклоняться встречи с людьми незначительными; он, утверждавший, что плоские, однообразные петербургские физиономии наводят на него сплин, что взгляд его с любовью отдыхает на простом и умном лице русского мужика, – посмотрите, какой взгляд бросил он на этого смиренного работника, не успевшего дать ему дорогу, – он даже, кажется, толкнул его в плечо!.. Итак, это разочарованный, это бич модного света, это друг ремесленника, это герой, это человек – до Невского проспекта. У него есть ум, ирония, благородная гордость, самостоятельность – до Невского проспекта. На Невском он теряет все и разом становится в разряд тех, которым имя легион. Гуляя по Невскому, Борис Федорыч делался на несколько часов самым отчаянным денди. Впрочем, натуры вроде Бориса Федорыча не подлежат строгому приговору… Это – одна из жертв эпидемических болезней, какими постоянно бывает заражено общество. В сию минуту каждый человек, из самых строгих к самому себе, сознается, что дело и слово слишком разъединились. Надо иметь необыкновенную силу воли, особенные условия в жизни, чтоб не подвергнуться разноголосице в своих убеждениях и действиях. Сознание, которого так долго жаждали в прошедшем обществе, в нашем дошло до такого упадка, что всякая вера потеряна в его искренность. И точно, какой теперь юноша с гордостью не сознается в своих самых непростительных слабостях и дурных поступках! Но это смелое раскаяние не ограждает его от повторения их. На все есть мода в обществе, даже на такие вещи, на которые, казалось бы, моды не должно быть. Вот почему сознание не мешало Борису Федорычу вести пустую и праздную жизнь: утром – продолжительный туалет, гулянье по Невскому, пятиминутные визиты; обед в модной ресторации – довольно скудный, потому что средства не позволяли каждый день возбуждать зависть, громко требуя дорогие порции; вечером – театр и трактирный ужин с приятелями, а затем все остальное время посвящалось обдумыванью, как бы поэффектнее да подешевле жить на белом свете. Так живут многие, утешаясь безвредностью подобной жизни, и воображая, что ее так же легко оставить, как легко было привыкать к ней. Ошибаетесь, господа! В этом красивом парке, где все расчищено и подстрижено, есть глубокие канавы, полные грязи и только снаружи прикрытые изумрудной зеленью; перескакивая их, вы неизбежно забрызгаетесь грязью, и этой грязи постепенно столько на вас накопится, что смыть ее потребуются усилия невероятные… И скорей вас найдут мертвыми в этих канавах, чем выберетесь вы из этого волшебного парка!

Глава I

В одной из немощеных московских улиц сквозь раскрытые окна небольшого деревянного дома слышалось странное, дребезжащее пение каких-то гимнов. Главная комната была низенькая, широкая, с бесчисленным множеством окон. Таковы всегда залы, образуемые фасадом, в старинных московских деревянных домах; а там пойдут маленькие комнатки – то уже, то шире. Стены залы были выкрашены желтой краской, потолок разрисован, полы некрашеные; мебели в ней было очень много, так что достало бы меблировать еще такую же комнату. Множество фарфоровых ваз, с надписями и без надписей, расставленных всюду: по столам, в шкафу со стеклами, на шкафах, даже на фортепианах, придавали зале вид фарфоровой лавки.

За фортепианами, очень старинными, сидела низенькая, толстая старуха, похожая на воздушный шар, когда он готовится подняться. Она имела полное желтое лицо и такие блестящие глаза, что надо было дивиться, как могла она сохранить в них столько огня, тогда как небольшие губы ее съежились и впали за недостатком зубов. Одета она была в пестрое шерстяное платье и черную гроднаплевую мантилью с торчащими фалбалами; манишка была величины невероятной, и два острые конца, туго накрахмаленные, как клыки носорога, торчали на плечах старушки. Морщинистый лоб ее был прикрыт черным бархатом с пришитыми к нему мелкими, коротенькими пуклями, расчесанными в колечки; чепчик кружевной, с фалбалой, был отягчен бантами из дешевых желтых лент. Старушка брала аккорды своими толстыми, синеватыми и сморщенными руками с короткими пальцами в кольцах и по временам издавала дребезжащие звуки.

Возле нее сидела высокая женщина, лет под пятьдесят, здорового сложения, с цветом лица очень ярким и с густыми бровями. Все черты лица этой особы были крупны и топорны. По огромному лоснящемуся ее лбу были наклеены черные волосы с лоском; пробор был косой у самого уха, за которым, как и за его товарищем, висело по крошечному колечку волос вроде пиявок. Жидкая коса была заткнута стальной гребенкой. Белое канифасное платье обрисовывало плотные плечи; пестрый кушак с огромной бронзовой пряжкой с каменьями стягивал талию. Положив одну руку на спинку кресел, на которых сидела шарообразная старушка, а другой – делая такт по фортепианам, эта особа закатывала свои масляные черные глаза и пела басом.

По комнате прохаживалось третье лицо – худая старушка с лицом морщинистым и белым, как алебастр, с провалившимися во впадины глазами, в парике каштанового цвета, с пуклями в виде маленьких бочонков; на лбу висела страза от фероньерки, укрепленной на самом проборе парика. Чепчик не уступал по множеству бантов чепцу шарообразной старухи, сидевшей за фортепианами; на голове все дрожало, потому что она поминутно качалась, так что страза на лбу старушонки походила на маятник у часов. Эта особа была одета в распашной шелковый капот темного цвета и желтую истасканную шаль; руки ее были украшены кольцами и перстнями, а на ее горле, состоящем из двух толстых жил, сиял стразовый фермуар с бусами. Она держала золотую табакерку в руках; золотом вышитый ридикюль с кистями висел на одном из ее костлявых локтей. Она торопливо прохаживалась взад и вперед, потряхивая головой, и пела более трелями.

Наконец, в зале находилось еще четвертое лицо, которое также ходило и пело: маленькая, смуглая женщина лет сорока, со стриженными волосами, в рыжей сетке, с черной некогда кисточкой, которая болталась у одного виска. Эта женщина имела прежалкое выражение лица – может быть, по причине бедности, которую резко изобличал ее туалет; вообще, нетрудно было угадать в ней одно из тех лиц, которые существуют благодеяниями добрых людей. Ее тоненький и пискливый голос громче и тверже всех раздавался в зале.

Посреди самого жаркого пения вошла в залу девушка лет семнадцати, с личиком удивительно хорошеньким. Одета она была просто, но мило; каждая складка на ее платье дышала грациею, а лицо выражало много ума. За ней вошло несколько девочек разного возраста, преимущественно маленьких, одетых в камлотовые зеленые платья, черные перелинки и белые перелинки. Пение не остановилось: дети уселись чинно на стулья, а девушка подошла к фортепианам.

– Что, набегались? – спросила шарообразная старуха, не переставая аккомпанировать пению.

– Да, мы играли в горелки в саду, – отвечала девушка.

– Да пой! – сказала расхаживающая старушка, оправленная в стразы и золото.

И шарообразная запела в нос.