Мелочи жизни. Женская доля

Прозу Станицкого отличает композиционная схематичность вкупе со сложной нарративной системой. Повествование, как правило, ведется от лица мужчины, но больше всего внимания уделяется одной или нескольким героиням, сознание и эмоциональность которых оказываются для рассказчика полностью открытыми. Впрочем, проза Панаевой психологична лишь в той мере, в какой психологизм позволяет объяснить развитие субъектности и социальный путь женщины. Панаева проводит своих героинь через множество эмоциональных испытаний, и они, стремясь к сдержанности, то и дело срываются в отчаянный плач. Вообще, режим надрыва и безвыходного отчаяния в текстах Станицкого также отчасти предвосхищает Достоевского. Мужчины же изображаются со стороны как статичные и не эволюционирующие персонажи, а место психологической нюансировки и интроспекции занимают сатирически-карикатурные характеристики.

Книга, которую читатель держит в руках, – попытка вернуть Панаеву в литературу именно как писательницу со своими недостатками и достоинствами. Само издание этой книги нам видится жестом «восстановления справедливости», хотя важно оговорить, что мы не считаем Панаеву «забытым гением». Отдавая должное ее литературному мастерству, мы лишь хотим углубить и расширить представления о русском реализме, но вовсе не выдвинуть ее в первый ряд.

Пользуясь формулировкой Белинского, нормальная литературная жизнь невозможна без «обыкновенных талантов», которые, собственно, и формируют литературу. При этом само это звание не было для эпохи раннего реализма уничижительным, – в отличие от гениев, на «обыкновенные таланты» можно было положиться и поручить им миссию непосредственного отклика на пульсирующую современность. Именно такую роль Панаева играла в большой литературной истории. Вместе с тем она же важна как редкая в русской литературе женщина-писательница.

Мы публикуем два сильных образца ее прозы 1850–1860-х годов – романы «Мелочи жизни» и «Женская доля».

Первый из этих романов был напечатан в №№ 1–4 «Современника» за 1854 год. Отдельно это произведение не издавалось, что достаточно типично для литературной судьбы Панаевой – лишь редкие ее романы после журнальной публикации выходили в виде книги.

В «Мелочах жизни» изображаются судьбы двух женщин середины XIX века – Елены Александровны и Натальи Григорьевны (жизни женщин показаны отдельно, а затем сведены в финальных главах; этот ход не так уж и тривиален для своего времени и, возможно, предвосхищает поэтику более сложных и совершенных романов Толстого). Они – выпускницы одного московского пансиона для бедных девушек, возглавляемого циничной и лицемерной maman Ириной Андреевной Полосухиной, которая распоряжается судьбами своих беззащитных воспитанниц к собственной выгоде. Впрочем, как увидит читатель, сама Ирина Андреевна – женщина непростой судьбы. Ее предыстория, приведенная во второй части романа, призвана усложнить образ этой героини, которая по-своему любит Элень, Натали и других своих «резвушек», но понимает их счастье слишком меркантильно – как брак с первым подходящим, «приличным» претендентом. Неудивительно, что браки Элень и Натали оказываются несчастливыми: одну отдают замуж за пустого светского фата Ольховского, другую – за небогатого угрюмого чиновника Белякова.

Развитой и независимой Элень удастся, впрочем, прийти к некоему компромиссу с супругом-волокитой и отвоевать для себя безрадостную, но все же вполне независимую жизнь. Да и самому Ольховскому следует отдать должное: он знает цену Элень, уважает ее мнение и даже предпринимает попытки понять эту превосходящую его развитием женщину, хотя и высмеивается за уважение к светским правилам, поверхностность и безвольность, чрезмерное внимание к фасонам и цветам костюмов, формам жилетов и галстуков.

Наталья Григорьевна, или Натали, – противоположность Элень. Робкая, забитая пансионной, а затем и семейной жизнью с ревнивым пожилым мужем, Натали покоряется судьбе. Все ее попытки изменить унылую повседневность, найти общий язык с мужем и отвоевать себе право на осмысленную деятельность и досуг проваливаются. Беляков, в отличие от большинства маленьких людей русской литературы середины века, изображен без сочувствия (здесь Панаева касается темы, нашедшей свое развитие у А. Чехова): угнетенный монотонной чиновничьей жизнью, он вносит казенное однообразие в семейную жизнь. Он не в силах понять, что у молодой жены есть другие потребности кроме как вести учет хозяйству и ждать мужа со службы. Беляков строго контролирует жену, воспринимая брак как поединок воль, в котором женщина должна быть обуздана.

Кое в чем Натали и Элень все-таки похожи: героини чувствительны, нравственны, презирают светские условности и имеют схожие представления о долге. Так, несмотря на разочарование в браке, они верны своим мужьям. Кроме того, и Элень, и Натали компенсируют убогость и скуку своей семейной жизни интеллектуальными увлечениями. Натали, например, – страстная читательница. Недостаток опыта и свободы она возмещает, читая Вальтера Скотта, Бальзака и, разумеется, Жорж Санд. (Привычку к чтению она приобрела вовсе не в пансионе, как можно было бы подумать, а уже в браке. Напротив, «заведение» к интеллектуальному развитию воспитанниц равнодушно, поскольку призвано готовить светских и вместе с тем преданных жен, цель которых – удовлетворить потребности и прихоти будущих мужей, украсить собой гостиную, вскружить головы воздыхателям, менять платья, болтать вздор по-французски и т. д. Успех такой жены в свете улучшал репутацию мужа и иногда открывал ему новые карьерные перспективы. Развитая духовная жизнь в «Мелочах жизни» – не следствие женского воспитания, а персональное и на первый взгляд случайное личное достижение женщины.)

Уважение к литературе, причастность к художественной культуре, симпатии к интеллектуальному труду, разумеется, роднят обеих героинь с их создательницей. Впрочем, внимательный читатель отметит большую близость Панаевой к независимой и дерзкой Элень, чем к угнетенной и молчаливой Натали. Именно поэтому в окружении Элень гораздо легче увидеть людей из круга «Современника». Так, в Серже – рано перегоревшем вундеркинде, отдавшем имение в руки жены и с головой ушедшем в прожектерство и в модную тогда гомеопатию, – угадывается Огарев. Некоторыми чертами Белинского наделяются сразу два героя – умерший от чахотки благородный художник Анатоль и развитый молодой человек Павел Брусков, задушенный несчастливой семейной жизнью. Наконец, в Ольховском можно увидеть черты Панаева: оба – светские люди, модники, любители приударить за красавицами.

У романа Панаевой есть и отчетливые литературные источники. Во-первых, сюжетная линия брака Натали развивается в русле ранних текстов о несчастных обитателях Петербурга – тяжелого, мрачного и давящего города. Само пространство столичных глав соотносится с прозой Достоевского, Гоголя и авторов натуральной школы. Для героев Панаевой петербургские комнаты и углы – это уродливое, неудобное жилье, где человек обречен на одиночество и постоянно открыт постороннему взгляду соседей или прислуги, где одновременно пусто и тесно. Однако если русская литература относится к обитателям этих неуютных квартир – главным образом, мелким служащим и их семьям – сочувственно, то Панаева делает шаг в сторону и изображает петербургского чиновника с другой, теневой, стороны.

Во-вторых, влияние традиции чувствуется и в любовных конфликтах «Мелочей жизни», однако Панаева также смещает ее в значимых нюансах. В русской литературе замужняя женщина часто любит другого мужчину, но отказывает ему, делая выбор в пользу супружеского долга. Такое решение принимают и пушкинская Татьяна Ларина, и лермонтовская Вера, и герценовская Любонька Круциферская. Во всех этих случаях героини отвергают «героев своего времени», так называемых «лишних людей» – сложных и одаренных мужчин, несущих, однако, только смерть и несчастье другим людям. Есть такой герой и в «Мелочах жизни»: приятель Ольховского Нестужев, домогающийся любви Элень, отдаленно напоминает лермонтовского Печорина. Нестужев дерзок, циничен и смел, он настойчиво идет к своей цели, не останавливаясь перед препятствиями и не смущаясь даже презрением возлюбленной. В романе Панаевой, однако, такой герой обречен на поражение, причем не только светское, но и моральное. Чем сильнее он добивается Элень, тем больше падает в глазах героини, видящей его порочность и моральную нечистоплотность.

Панаевские женщины же, подобно пушкинской Татьяне (а также ее преемницам в русских романах и повестях), остаются верны мужьям. В конфликте чувства и долга они занимают строгую ригористическую позицию. Однако Элень не только сама подавляет незаконное чувство, но и помогает справиться с ним своей уязвимой и менее искушенной подруге Натали. Эта бескорыстная и даже жертвенная позиция героини модифицирует традицию и добавляет в нее идею специфической сестринской солидарности.

Готовность героинь Панаевой защищать свой брак отнюдь не означает, что брак как таковой недоступен для критики. Напротив, он и есть главная причина несчастья. Но если Жорж Санд отсюда шла к радикальному отрицанию традиционной семьи, то идеал Панаевой был вовсе не в отказе от замужества и не в свободе любовных отношений, но заключался в такой семье, которой было бы возвращено ее первоначальное содержание, в семье как союзе свободно выбравших друг друга и духовно родственных сердец. Такой брак – не изображенный, но подразумеваемый в «Мелочах жизни» – не только сделал бы счастливыми мужа и жену, но и избавил бы от светской мишуры, защитил бы от пустого прожигания жизни и бездушного, уродующего воспитания детей. Пока же перемены не произойдут, случайные обстоятельства, «мелочи жизни» будут систематически отравлять жизнь.

Второй публикуемый в этом издании роман Панаевой – «Женская доля» – появился в 1862 году («Современник», №№ 1–5). Композиция этой вещи напоминает композицию «Мелочей жизни»: в центре текста – две женские судьбы, причем одна откровенно трагичная, а вторая – драматичная по обстоятельствам, но жизнеутверждающая в моральном плане. Однако таким самым общим структурным сходством преемственность между текстами ограничивается. Как увидит читатель, авторская позиция в «Женской доле» выражена резче и агрессивнее, текст полон пространных и страстных проповедей-отступлений, обличающих те стороны общественного устройства, которые сильнее всего отравляют жизнь женщинам. Трансформировалась и поэтика.

Изменения во многом объясняются как биографическими, так и историческими обстоятельствами. За эти годы Панаева многое испытала: она прожила наиболее трудное время отношений с Некрасовым и Панаевым, прошла сквозь изнурительное судебное разбирательство по так называемому огаревскому делу, в котором писательнице досталась незавидная роль обвиняемой, похоронила Н. Добролюбова, с которым она близко дружила и племянников которого по-матерински опекала. Все это время Панаева продолжала писать и отточила писательское мастерство в еще нескольких крупных произведениях.

За эти годы русская литература расцвела и украсилась многими шедеврами. Во второй половине 1850-х – начале 1860-х годов вышли остросоциальные романы Тургенева – «Рудин», «Накануне», «Отцы и дети», «Обломов» Гончарова, «Тысяча душ» А. Ф. Писемского. После периода гонений вернулись в литературу Салтыков и Достоевский. Первый написал скандальные «Губернские очерки», а второй – сенсационные «Записки из Мертвого дома», в которых впервые в русской литературе описал жизнь каторжан. Прогремели на всю Россию «Севастопольские очерки» Толстого.

Редакция «Современника» тоже прожила самый драматичный период. Прежний круг друзей Некрасова и Панаева распался, и на смену либералам 1840-х годов пришли люди нового поколения и другой социальной формации – разночинцы Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов. Эти люди с их фанатичной верой в прогресс, в возможность быстрого и справедливого социального переустройства впечатлили Панаеву. Она дружески к ним привязалась и поверила в их идеалы. «Новые люди» импонировали писательнице своей последовательной честностью: в отличие от предшественников, в интимном кругу и на людях Добролюбов и Чернышевский оставались равны себе, всегда говорили, что думали, и не опускались до светского лицемерия и литературных дрязг.

И последнее, но главное: изменилось само время! Кончилась провальная Крымская война, умер ненавистный либералам император Николай I. С воцарением Александра II общество почувствовало свободу, цензура на время практически была отменена, а интеллектуалы бросились вовсю обсуждать грядущие реформы. Наконец, незадолго до публикации «Женской доли» пало крепостное право – самая постыдная и архаичная сторона русской жизни имперской эпохи.

Общий дух свободы, как мы уже писали, вдохновил женщин на борьбу за свои права. К этой борьбе подключились и «новые люди». Так, в программном романе «Что делать?» (1863) арестованный к этому времени Чернышевский защищал и обосновывал права женщин на личную свободу и экономическую самостоятельность. Освободившаяся от гнета семьи и социальных предрассудков Вера Павловна показала себя не только самостоятельной личностью, но и успешной предпринимательницей.

На таком общественном и культурном фоне более дерзкий, настойчивый и требовательный голос Панаевой в защиту женщин звучал вполне закономерно. И эмансипационная программа, и ставка на «новых людей», вроде тех, что изображены в романах Тургенева и Чернышевского, заявлены в «Женской доле», но заявлены особым образом: сама по себе критика мужского лицемерия, уже знакомая читателю по «Мелочам жизни», никуда не делась, но по контрасту с изображенными в романе людьми новых убеждений моральный портрет угнетателей старого разлива выглядит еще более отталкивающим.

Роман распадается на две части, которые формально связаны сквозным персонажем – Софьей Григорьевной. В первой части брак приводит ее в дом Петра Васильевича – развращенного лицемера и «художнической натуры», как его всерьез характеризуют окружающие и иронически – рассказчик. Переехав в поместье мужа, Софья сталкивается с его сластолюбивыми и двуличными друзьями. Они считают себя прогрессивными людьми и воспитывают Софью, в частности, пытаясь привить ей свои «свободные» взгляды на супружескую верность.

Мир поместья открывается героине постепенно. Выясняется, что у мужа есть ребенок от горничной, а его друзей связывают запутанные сексуальные отношения. В доме все подчинено воле хозяина – дедушки, терроризирующего всех обитателей поместья. Он изображен капризным манипулятором в духе Фомы Опискина из «Села Степанчикова и его обитателей» Достоевского. Софья все лучше осознает, что оказалась в мире развратников, прикрывающих похотливость и жадность словами о прогрессе, гуманности и равноправии полов.

Травмирующий опыт приводит Софью – в отличие от Натали и Элень из «Мелочей жизни» – не только к разочарованию в браке, но и к разрыву с мужем. Вторая часть романа застает героиню в трудных отношениях с другим мужчиной, но и этот союз, свободный от прогрессистского пустозвонства, приносит ей только новые мучения.

Если вопросы семьи, свободы и долга женщины раскрываются в первой части романа, то вторая часть – по контрасту – представляет собой апологию молодых интеллектуалов, опрокинувших старые порядки. В тексте появляются новые персонажи – Анна Васильевна, незаконнорожденная и пораженная в правах юная девушка, и Александр Снегов, молодой человек, выпускник Петербургского университета, литератор радикальных убеждений, уже успевший за них пострадать. Любви Анны Васильевны настойчиво добиваются разные претенденты, но она выбирает решительного, свободного и честного Снегова.

К большинству мужчин Панаева предъявляет одну и ту же претензию – участие в угнетении женщины. В этом отношении Петр Васильевич и его друзья со всеми их фразами и вакхическими удовольствиями мало чем отличаются от настырных соблазнителей, ищущих любовных утех даже на почтовой станции. В определенном смысле первые даже хуже, потому что пытаются риторически оправдать банальную похоть: женщина якобы должна не просто терпеть домогательства и измены, но еще и благодарить мужчину за эти «уроки». Именно так Панаева видела уже описанную нами теорию и практику «развивающих отношений», характерную для сверстников Панаевой – людей 1840-х годов.

Право мужчины развивать кого бы то ни было не только высмеивается, но и назидательно отрицается рассказчиком. Парадоксальным образом, риторика развития приводит к тому, что в обществе «развратные женщины» оказываются едва ли не на лучшем счету, чем порядочные: «Лоретка или лицемерная барыня всегда найдут себе защиту в обществе, которое лелеет их, покровительствует им и гордится ими, как самой лучшей стороной своей моральной цивилизации!» С точки зрения писательницы, именно мужчины тормозят эмансипацию. В самом деле, развивающие союзы всегда исходили из презумпции нравственного превосходства того, кто развивает. Именно это превосходство Панаева и отрицает в своем решительном заявлении: «Пока сами мужчины не сделаются нравственнее – никакая эмансипация женщин невозможна».

Стоит обратить внимание на одну характерную особенность художественного мира «Женской доли». Концентрация зла – даже несмотря на положительных героев и страстные проповеди рассказчика – оставляет исключительно гнетущее впечатление от романа. Хотя поэтика зловещей сатиры в известном степени была в духе реализма, в русской литературе до «Женской доли» найдется мало произведений со столь безнадежным портретом общества. Однако обличительная смелость Панаевой очень скоро будет перекрыта еще более мрачными историями из сочинений Достоевского и «Господ Головлевых» Салтыкова. Эти произведения стерли из культурной памяти безнадежный мрак панаевского романа.

Вместе с тем забвению способствовал и сам роман. Если Салтыков и Достоевский понимали инфернальность как свойство человеческой природы, то у Панаевой жуткое в человеке скорее функционально. Оно необходимо, чтобы на его фоне была лучше видна светлая сторона реальности. В этом и был ее просчет: писательница, как кажется, не до конца осознала, что жуть и мрак вышли у нее фактурнее, чем оптимистичный, но пунктирный и угловатый финал романа (по всей вероятности, ее подкосила внезапная трагедия – смерть Панаева в феврале 1862 года, после которой она так и не нашла в себе сил сосредоточиться на литературе). Скомканный финал, впрочем, не компрометирует «Женскую долю» – похожие осечки встречаются и в великих книгах. Например, в «Обломове» попытки Гончарова противопоставить заглавному герою делового и прагматичного Штольца привели к художественной неудаче: Штольц, как отметили почти все критики, получился искусственным, ходульным и конспективным персонажем.

После публикации «Женской доли» Панаева надолго уходит из литературы. Этот шаг было принято объяснять биографическими причинами – смертью Панаева, разрывом с Некрасовым, новым браком с сотрудником редакции журнала А. Ф. Головачевым. Однако у писательницы были и другие, более веские, причины порвать с литературой.

Дело в том, что в отличие от «Мелочей жизни», в целом благосклонно принятых литературной критикой («Отечественные записки», 1854, №№ 5–6; «Москвитянин», 1854, № 3, № 13), «Женская доля» была разгромлена. Причем уничтожающими рецензиями откликнулись как раз те интеллектуалы, мнения которых для Панаевой должны были быть исключительно важны, – «наследник Добролюбова» Д. И. Писарев («Русское слово», 1864, № 8) и Н. Д. Хвощинская – успешная женщина в литературе («Отечественные записки», 1862, № 5).

Писарев в пух и прах разнес эмансипационную программу Панаевой, которая казалась критику наивной и половинчатой. По Писареву, залог освобождения женщины – не в переутверждении верности, а в отказе от ревности как состояния. Вместо переживаний, страданий и слез женщине следовало бы сосредоточиться на полезной и положительной деятельности, вовсе не связанной с семейными отношениями. Образцы такой деятельности Писарев находил в романе Чернышевского «Что делать?», оставляющем «Женскую долю» далеко позади по социальной радикальности, и удивлялся соседству двух романов в одном журнале.

Хвощинская же сочла искусственным художественный мир романа. Концентрация зла и страданий показалась ей совершенно неправдоподобной, а персонажи – чрезмерно карикатурными и потому «нехудожественными». Хотя Хвощинская с сочувствием отнеслась к волнующей Панаеву проблеме, саму эмансипационную программу писательницы она проигнорировала.

Сложно вообразить разочарование и обиду Панаевой, не понравившейся ни «новым людям», ни прогрессивным женщинам! А ведь именно им она посвятила свой писательский труд…

Панаева вернется в литературу только в конце жизни, после долгой паузы, занятой семейной жизнью. Впереди у нее в чем-то еще более сложная судьба: бедность, одиночество, литературная работа ради заработка, но и – блестящие «Воспоминания». О поздней прозе писательницы известно совсем мало, она еще ждет своих читателей и исследователей. Пока же важно осмыслить ее романы периода «Современника», без которых история женского движения в России и русской литературы периода реализма будет неполной.

* * *

В настоящем издании тексты романов Панаевой печатаются по журнальным публикациям. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам. В исключительных случаях сохранено авторское написание слов. Текст снабжен минимальным подстрочным комментарием, в котором раскрываются источники цитат и поясняются отдельные культурные реалии. В конце книги читатель найдет небольшой словарь редких и устаревших слов, использованных в романах.

Павел Успенский (Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»), Андрей Федотов (Университет МГУ-ППИ, Шэньчжэнь)

Мелочи жизни. Роман

Елизавете Богдановне Грановской[1]

Часть первая

Пролог

Летним вечером 18**, в назначенный час, пароход отправлялся из Петергофа в Петербург. Публики собралось уже много; густой дым – признак скорого отплытия – валил из трубы, но к пристани все еще спешил народ.

В числе самых последних вошел на пароход молодой белокурый мужчина с модным, рассеянно-презрительным выражением лица, одетый по-летнему, необыкновенно вычурно. Окинув надменным взглядом кругом скамеек, он фамильярно кивнул головой молодому человеку, очень скромному как по наружности, так и по туалету, и, подойдя к нему, сказал:

– А, здравствуй, Анатоль!

– Здравствуй, Борис! – отвечал Анатоль.

– Где ты пропадаешь? – смотря в сторону, спросил небрежно Борис.

– Как где? В Петербурге.

– Отчего тебя нигде не видать?

– Очень просто: я занят.

– Все своим рисованьем?

– Да.

– Хочешь, я тебе доставлю работу? – покровительным тоном спросил эффектный молодой человек.

– Сделай милость! Только не портреты писать с дам.

– А я именно это и хотел тебе предложить. Очень хорошенькая!

– Благодарю. Пока есть у меня кой-какие средства, я постараюсь лишать себя этого удовольствия.

– Скажи, пожалуйста, отчего ты не едешь в Италию? – садясь возле Анатоля, спросил уже внимательнее белокурый молодой человек.

– Я думаю, ты знаешь, почему я не еду: мы, кажется, шесть лет сидели на одной скамейке.

– Разве ты не можешь достать у кого-нибудь взаймы?

– Кто даст, узнав, что я не имею состояния; притом, если б и поверили, я сам мучился бы, потому что я могу возвратить не раньше, как через несколько лет, и то не наверно.

– Да, трудно нынче занимать деньги, – задумчиво заметил Борис. – Представь, – продолжал он с досадою, – когда я выходил в отставку, месяца два искал тысячи рублей – и насилу нашел.

– Вот видишь, ты насилу нашел, с твоей наружностью! Помнишь, мы прозвали тебя графом?

– Это ты все придумывал такие названия.

– Ну а где мне, с наружностью странствующего музыканта, как ты меня прозвал, искать взаймы?

– Ни одного лица порядочного нет! Какая странная публика сегодня! – не слушая своего соседа, заметил Борис и зевнул насильственно.

– Ты хочешь сказать, что нет никого из твоих светских знакомых, – возразил ему приятель. – Вот подле меня сидит девушка, очень молоденькая, – удивительное личико!

– Кто? Эта грязная?

– Тише! Она может услышать.

– Да что́ это – горничная?

– Нет, кажется, одна из тех несчастных, которые носят название дальней родственницы, – вероятно, сирота и бедная. Вот видишь против нас пожилую даму и двух наряженных дочерей; она принадлежит к их семейству.

В эту минуту подошла к девушке, о которой говорили молодые люди, наряженная барышня и сказала по-французски:

– Элень, не забыла ли ты уложить мои книги?

– Нет; все, что было на этажерке, я все уложила, и то, что вы мне дали, – отвечала по-французски девушка, отличным выговором и мелодичным голосом.

– Как хорошо она говорит по-французски! – с удивлением заметил Борис, – и, встав, он без церемонии поглядел ей прямо в лицо, потом снова сел на свое место и сказал: – Да, она очень недурна, но так одета, что даже смешно.