Писательница

Миша Смертина

Писательница

ЭПИЛОГ. Стеклянный фасад

Наша мини-студия — это странный микс из кабинета монтажа и зоны для записи, а ещё моего кабинета.

Местное телевидение вообще не похоже на крупные городские каналы: здесь нет огромного штата, режиссеров и звуковых пультов. Из всего коллектива в штате нас осталось всего двое — я и оператор. Мы самые настоящие универсальные солдаты, которые изо дня в день выполняют и свою, и чужую работу. Я сама себе корреспондент, диктор, монтажер и редактор собственных текстов. Он — оператор, монтажер, съемщик и человек, выпускающий передачу в свет. Вдвоем мы умудряемся тащить на себе целое телевидение округа.

Мы записывали новости за неделю. В эфир они выйдут только в воскресенье, и зрители будут уверены, что это прямой эфир, но вся наша телевизионная кухня делалась накануне. Запись всегда шла по четвергам с утра, край пятницу…

Я записывалась стоя. Оператор подошел близко, привычным жестом повесил мне на одежду петличку микрофона, молча кивнул и отошел обратно к камере, перепроверяя настройки и выставляя текст на суфлере.

— Готова? — спросил он из-за объектива.

На мне была дежурная маска уверенного, собранного журналиста — роль, которую я научилась играть безупречно. Только что я пришла из парикмахерской, со свежей, идеальной укладкой, чувствуя привычный профессиональный азарт.

Пока оператор возился с техникой, я на несколько секунд отошла к полке у окна, где стояла моя сумка и стакан с водой. Сделать глоток, смочить горло — перед каждым эфиром. От долгого чтения текста на камеру связки иссыхают, в горле начинает першить, голос сипнет и пропадает, а мне, как универсальному солдату, нужно отчитаться идеально.

Я только поднесла стакан к губам, как из сумки, лежащей на полке, громко спиликало сообщение. Поддавшись интуитивному импульсу, я заглянула в телефон — просто посмотреть, кто там написал в такой неподходящий момент.

Сообщение от Марты.

Мы познакомились здесь же. Когда я, только пришла на это телевидение, Марта уже вовсю работала тут бухгалтером. Она знала каждый угол, и как-то сразу взяла меня под крыло. Целых шесть лет мы дружили так, что, казалось, ближе человека у меня нет. Ей я доверяла все свои тайны, всю изнанку своей жизни.

Марта была глубоко верующей: ходила в церковь, постоянно звала меня с собой в паломнические поездки по святым местам. (и мы ездили) Год назад она уволилась — сказала, что всё надоело, пора посвятить себя детям. С тех пор она сидела дома, и общаться мы стали заметно реже. Но я по-прежнему считала её той самой верной, надежной душой …

Она прекрасно знала мой график. Знала, что утро четверга — это святое, это время, когда я со свежей укладкой стою перед камерой и пишу воскресный выпуск. И она нанесла свой сокрушительный удар именно сейчас. Ювелирно. Прямо под дых.

Строчки на экране ломали ребра без предупреждения:

«Я тут вспомнила, что на дворе март. Ты же снова в свою Черногорию мылишься к этому своему? Так вот, больше я твое блдство перед людьми прикрывать не намерена» *.

Вода в стакане дрогнула. Воздух в тесной студии поплыл…

«С твоей матерью я сидеть больше не буду. Сдавай её в дом престарелых тогда и лети…И неймется тебе в такое время по загранице ползать.

Экран погас. Свет тоже. В глазах на миг потемнело, потом посветлело-пришло новое сообщение.

С угрозой:

«И учти: если ты все-таки уедешь, я сообщу куда следует».

Экран погас. В глазах снова потемнело. По голове ударило, я чуть присела…

Эта набожная женщина, эта праведная сестра «милосердия» писала такое своей близкой подруге, которую, как оказалось, за все пять лет так и не узнала и не поняла. Она считала меня черт знает кем. А я.… я ведь была о ней такого высокого мнения. Я боготворила её, считала святой. И теперь эта иллюзия рушилась с таким грохотом, что в глазах начали выплывать серые круги с оранжевыми звёздочками. Земля уходила из-под ног. Казалось, я лечу в глубокую яму, а сверху меня заживо засыпают землей.

На полусогнутых ногах вернулась на точку и встала под прицел объектива. Распрямилась машинально-хорошая привычка, но меня бешено забило изнутри, зазнобило так, словно в комнате мгновенно упала температура. Я

глухо кашлянула, пытаясь разбить спазм в пересохшем горле.

Оператор, наводя фокус, сразу понял неладное. Всё же не один год работаем в одной упряжке. Он опустил глаза от видоискателя и спросил:

— Что с тобой?

— Меня убили.

— Кто?

— Наша бухгалтерша бывшая.

— Да ладно... Что случилось-то? Вы же такие подруги были!

— Да, были... но сплыли.

Оператор усмехнулся:

— Что, получается, женской дружбы не бывает?

Я подняла на него пустой взгляд:

— А мужской?

Оператор замолчал.

«А я пила воду?» В голове понеслись мысли, всплывали воспоминания. В первую мою поездку на Балканы Марта была с мамой — как я теперь понимала, скрепя сердце, давя в себе глухое, праведное осуждение. Но стоило мне по-настоящему влюбиться и стоило ей понять, что я готова броситься в этот омут с головой — и её накопленное за год домашнего сидения раздражение, прикрытое «христианским» милосердием, прорвало гнойником наружу …Человек, который когда-то встретил меня на этой студии, пять лет назад: молился за спасение душ, мимоходом предложил мне ТАКОЕ, лишил меня голоса за тридцать секунд до мотора и вышвырнул из своей жизни, заклеймив бл*дью.

Я вдруг поняла: интуитивно я ведь ждала чего-то подобного. За последний год подруга изменилась. Она стала совсем другой... Или нет? Или я просто раньше отказывалась замечать очевидное? Она не изменилась. Она всегда была такой. Это я сама, в своей вечной жажде тепла, наделила её несуществующими качествами, благородством и святостью, которых у неё не было. Я сама построила эту иллюзию.

…А в воскресенье жители всего нашего округа включат телевизоры и увидят ведущую— красивую, улыбающуюся, знающую все новости. Никто из них не узнает, какая реальность стояла передо мной прямо сейчас, в четверг... Мечта о Балканах рушилась на глазах…Подруга палач!

Оператор за камерой поднял руку, отсчитывая пальцами секунды: три, две, одна... Поехали!

Я из последних сил вытолкнула воздух из зажатой груди, заставила онемевшие губы растянуться в профессиональной улыбке и хрипло, через страшное преодоление, выдавила в микрофон :

— В эфире местное телевидение телеканал «Истоки ТВ». Добрый вечер, в студии Лада...

Глава 1. Разрушение богов…

2002 год, декабрь

Декабрь встретил меня глухой, провинциальной теменью и колючим ветром, который швырял в лобовое стекло горсти ледяной крупы. Я приехала после телефонного звонка матери, не совсем веря в происходящее. Два коротких слова: «Бабушка умирает».

В доме холодно – дед экономит дрова… Я зашла в комнату, уличный фонарь освещал её. Бил прямо в окно, у которого стояла кровать.

Некогда резвая, шумная, вечно хлопочущая бабушка, чей голос раньше заполнял весь дом, теперь крошечная, иссохшая тень. Она едва дышала. Страшный диагноз — рак гортани — ни о чём мне не говорил. Но кто-то нашептал мне, что люди умирают голодной смертью. Наверное, мама, пока я раздевалась докладывала мне обстановку. Я слушала, но всё равно не верила, что с моей бабушкой может подобное случиться. А теперь я её увидела, и хорошо, что в темноте. Всё-таки свет с улицы не дотягивался до больной…

Горло перехватило. Подступил такой тяжелый, удушающий ком, стало больно дышать.

Я села на самый край кровати и осторожно взяла её за руку. Кожа была сухой, как пергамент, и пугающе прохладной. Я смотрела на неё и до последнего отказывалась верить в происходящее. В моей голове горела одна-единственная мысль, одна надежда — на деда.

Дед всегда был для меня скалой. Незыблемым богом, фигурой абсолютной силы и власти. Я слишком хорошо помнила, как десять лет назад ему самому потребовалась сложная операция. Тогда именно бабушка проявила стальной характер: она не сдалась, сорвалась в большой город, нашла лучших врачей, нашла деньги и буквально вытащила его с того света. Я ждала, что сейчас дед сделает то же самое. Что он проявит свою хваленую силу, найдет машину, повезет её в Нижний к профессорам, будет бороться до последнего.