Наследие

Эта фотография была сделана примерно за месяц до моего рождения. Но я ничего не помню про маму. Ее не стало, когда я был еще младенцем.

Мой взгляд поднимается к картинам в дорогих золотых рамах. Они по-прежнему занимают самое видное место в гостиной. Отец пустит пулю в лоб любому, кто попытается их снять.

Эти картины писала мама. Она была художницей. Талантливой художницей.

На одном из полотен изображено крушение корабля, на втором – безлюдный пляж, на третьем – рассвет в горах. Четвертая картина висит в центре, и я до сих пор не могу понять, что мама пыталась на ней изобразить. Просто буйство цветов, где много красного, желтого и фиолетового. Такое ощущение, что мама макала кисти в краску и хаотично размазывала их по холсту.

Как ни странно, именно на эту картину я чаще всего засматривался в детстве.

— Тут мало что изменилось, — задумчиво протягиваю я.

Роуэн качает головой.

— Ты многое не знаешь, брат, — возражает он. — Все изменилось сильнее, чем ты думаешь. Клан Фэллонов уже не тот, что раньше. Отец отошел от дел. У нас нет прежнего влияния.

Он недовольно прищуривается, крепче сжимая бокал.

— Всем управляет Ребекка, — произносит он, и его слова звучат натянуто и жестко. — Она слишком мягкая. Слишком уступчивая. Слишком неподходящая.Но отец считает иначе.

Роуэн поднимает руку и кладет ее мне на плечо. Он немного ниже меня, ростом шесть футов и два дюйма. Его губы растягиваются в улыбке, но во взгляде нет ни единой эмоции.

— Теперь ты дома, — продолжает он. — Наконец ты вернулся. Мы вместе вернем величие. Вместе добьемся того, чтобы люди дрожали лишь от одного упоминания фамилии Фэллон.

Роуэн сжимает мое плечо, прежде чем его отпустить.

— Я с тобой до конца, — он протягивает ладонь.

Я молча пожимаю ему руку, вспоминая, что в детстве Роуэн не говорил такие громкие слова. Он рос худощавым, тихим и незаметным.

— Я рад, что ты вернулся. Располагайся и помни, что ты дома. Здесь все твое, — он пренебрежительно осматривает мои простые джинсы и кожаную куртку. — А я пока распоряжусь насчет твоей новой одежды.

Роуэн уходит в тот момент, когда в гостиную спускается Ребекка. Она идет в мою сторону, в ее руках папка с документами. Но внезапно сестра резко замирает на месте, словно ее ноги приросли к мрамору.

Ребекка опускает красноречивый взгляд на красную линию, проведенную на полу. Она делит гостиную на две части. Первая часть более просторная, в которой располагается мебель. Во второй находится камин и картины.

Эта линия появилась в нашем доме после того, как один из работников поместья случайно задел мамину фотографию, когда менял цветы. Рамка со снимком упала, а этого человека я больше никогда не видел.

С того дня всем запрещалось заходить за эту линию и приближаться к картинам.

Всем, кроме отца и меня.

Я подхожу к сестре и беру документы. Все страницы пронумерованы и идут по порядку. Но в начале не хватает нескольких листов.

Будто кто-то намеренно пытается стереть год, в который умерла мама.

— Кто имел доступ к этим документам? — спрашиваю я.

— Отец хранил их в сейфе, — отвечает Ребекка. — Доступ к нему имели только он и я.

«Никому не верь и будь осторожен».

В голове проносятся слова Джозефа, и я пристально смотрю на Ребекку.

— Забавно, — протягиваю я. — Отец изгнал меня, а тебе доверил все свои дела. Но до сих пор за красную линию разрешается заходить только мне.

Ребекка молчит и выглядит отстраненной.

— Я хочу увидеть отца.

— Джозеф договорился на завтра, — сообщает сестра.

Я возвращаю ей папку.

— Я устал после перелета. Отдохну у себя в спальне.

Поднимаюсь на второй этаж, рисуя в уме путь до моей комнаты. Нужно пройти налево, идти до конца коридора и упереться в массивную деревянную дверь.

В спальне царит мрак и тишина. Я зажигаю светильник и осматриваюсь. Ребекка оказалась права. Все осталось на прежних местах. Ничего не изменилось. Даже скрипит та же самая половица.

Я опускаюсь на кровать, которая теперь стала мне маленькой и тесной. Но удивительно мягкой. Обхватываю на шее кулон и закрываю глаза.

В этот момент я прокручиваю все события и пытаюсь найти первую костяшку домино, которую подтолкнули. Которая сбила все остальные фигуры в ряду.

Кому и зачем понадобились документы, связанные со смертью мамы?

***

Следующим утром я еду по мосту, соединяющему материк с островом Рикерс. На нем расположена самая крупная тюрьма Нью-Йорка. Обычным посетителям ограничен въезд на остров, кроме сотрудников и адвокатов. Но Джозефу удалось договориться.

По бокам простирается водная гладь пролива Ист-Ривер. Я поворачиваю вправо, проезжая мимо административного корпуса, и вскоре останавливаюсь рядом с тюремным кампусом для заключенных.

Заглушив мотор, я выбираюсь из машины. У входа меня встречает Джозеф и еще один мужчина в строгом костюме.

— У тебя двадцать минут, — сенатор отдает мне пропуск. — На проверке безопасности сдай все металлическое. Постарайся вести себя сдержанно и не привлекай лишнего внимания.

Мой равнодушный взгляд отчетливо говорит, что я не собираюсь слушать его нотации.

— Дамиан, это неофициальное посещение, — настаивает Джозеф. — Оно может закончиться гораздо быстрее.

Спустя примерно двадцать минут над моей головой мерцает флуоресцентная лампа, когда я сижу в комнате для свиданий с кирпичными стенами.

До этого меня осматривали два надзирателя с такой тщательностью, что я предложил им заглянуть мне в задницу в поиске шоколадного пончика. Один из них потянулся к дубинке с садисткой ухмылкой, явно мечтая устроить порку сыну самого Грэга Фэллона.

Я был не против врезать в его жирную сердитую рожу. Но, к моему разочарованию, его остановил второй страж.

Металлический скрежет заставляет меня поднять взгляд. Раскрывается дверь со стальными прутьями, и в комнату заходит тюремный надзиратель. За ним следует высокий, хорошо сложенный мужчина.

Мой взгляд встречается с синими пронзительными глазами, и у меня сжимается сердце.

Отец.

На нем серая форма заключенного, и от ее вида мне хочется крушить все вокруг.

Отец взрывал целые здания и держал в ужасе город. На его счету больше дюжины покушений, которые он пережил. Одно упоминание его имени вселяло в людей страх, а его тяжелый взгляд заставлял содрогаться.

И теперь он находится здесь, будто не был когда-то чертовым королем опасного преступного мира.

Конвоир снимает с него наручники, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Нельзя показывать отцу, что я возмущен его положением.

Уверенной и спокойной походкой он идет к столу и садится напротив меня. Его черные волосы с проседью гладкие и короткие по бокам. Несколько прядей спадают на лоб, создавая тень над глазами с густыми бровями.

Отец поднимает руку и прижимает ее к перегородке. Я дотрагиваюсь до его ладони сквозь стекло, наблюдая, как шевелятся его губы, когда он произносит мое имя.

Дами.

Другой рукой он тянется за телефонной трубкой. Я делаю то же самое.

— Когда ты вернулся? — в динамике раздается его низкий голос, и неосознанно я задерживаю дыхание.

Я слышу его впервые за пятнадцать лет.

— Сегодня ночью.

Отец молчит и внимательно рассматривает меня. Его проницательный взгляд задерживается на моей разбитой губе. На моих поврежденных костяшках. На черном деловом костюме Brioni.

Его я обнаружил у себя в комнате сегодня утром, и за завтраком Ребекка сказала, что велела горничной выкинуть мое старое тряпье.

Отец мягко улыбается, будто догадывается об этом.

— Джозеф сказал, что у тебя проблемы, — говорю я, и улыбка мгновенно пропадает с его лица. — Я здесь, чтобы помочь тебе.

— Если хочешь помочь – возвращайся в Лондон. Твое время еще не пришло. Ты не должен здесь быть, — напряженно произносит он. — Ребекка во всем разберется.

Я стискиваю зубы.

Почему она, а не я?

— Если ты забыл, — я стараюсь говорить спокойно. — У тебя есть сын.

— Повторяю еще раз: возвращайся в Лондон. Ребекка контролирует ситуацию.

Во рту появляется привкус горечи. Я смотрю в ледяные глаза отца и будто переношусь назад в аэропорт.

Как маленький мальчик, сдерживая слезы, уговаривал не бросать его. Уговаривал оставить его в родном доме рядом с семьей.

Но отец, как всегда, был непреклонен. Словно каменная скала.

Никаких чувств. Никаких эмоций. Никакого сердца.

— Ты такой же, каким я тебя запомнил в нашу последнюю встречу. Ты ни черта не изменился за пятнадцать лет. Вот только я уже не мальчишка и больше не обязан слушать тебя, — я надеюсь, эти слова поставят его на место.

Отец поднимает руку и ударяет кулаком по стеклу.

— Ты ни черта не знаешь! — гремит он. — Не лезь не в свое дело!

Я втягиваю воздух сквозь ноздри и резко встаю, громко опрокинув стул.

— Надеюсь, ты не ошибся в Ребекке. Иначе у тебя есть все шансы сгнить здесь.

С этими словами я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как невидимый груз давит на плечи.

***

— Судя по твоему виду, встреча с отцом прошла не так, как ты себе ее представлял, — у машины меня дожидается Джозеф, засунув руки в карманы.

Я прохожу мимо него, делая вид, что внутри все не разваливается на части.

Пошел он к черту. Пошли они все.

— Дамиан… — Джозеф пытается остановить меня.

Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что ноют пальцы. Я хватаю сенатора за галстук и впечатываю его в кузов автомобиля.

— Эта встреча прошла именно так, как я себе ее представлял, — рявкаю я.

Джозеф смахивает с себя мои руки и поправляет галстук.

— Буду с тобой откровенен, — его голос звучит с поразительной искренностью. — Ты здесь не для того, чтобы помогать своему отцу. Для этого есть адвокаты. Ты здесь, чтобы занять место Грэга, пока он не окажется на свободе.

Он прищуривается и продолжает:

— В последнее время происходит какая-то чертовщина, и мне это не нравится. Твой отец слишком многое позволяет Ребекке. Ты его родной сын, а не она.

— Отец сделал свой выбор, и я не собираюсь его переубеждать.

Я хотел помочь, но отец видит меня таким же, каким видел пятнадцать лет назад.

Слабым, бесполезным, никчемным.

— А теперь я возвращаюсь в Лондон. Для тебя будет лучше, если я тебя там больше не встречу.

— У тебя такой же характер, как и у твоего отца. Если бы он хоть раз меня слушал, он бы не оказался в тюрьме. Твоя мать была бы жива. А ты никогда не оказался бы в Англии.

Джозеф опускает ладонь мне на плечо, и я думаю о том, чтобы сломать его гребаную руку.

— Дамиан, давай сядем в машину. Не хочу, чтобы нас слышали, — сенатор понижает голос.

Я медленно выдыхаю, по-прежнему чувствуя, как невидимый груз тянет меня вниз.

К черту все.

Уже через час меня здесь не будет.

Не желая больше ни о чем думать, я сажусь в машину. Джозеф забирается следом за мной. Он достает из дипломата папку и протягивает ее мне.

— Я кое-что узнал по своим каналам. Что с этим делать – решать тебе.

Я небрежно раскрываю документы и вижу копию, похожую на проходной билет. На нем все написано на французском. Крупным шрифтом выделяется надпись «L’etoile».

— Это закрытый ночной клуб Ниццы, — говорит Джозеф. — Сегодня дочь Альфи должна быть здесь.

София Эйнсворт.

Значит, сенатору все-таки удалось на нее выйти. У нас появился шанс заставить ублюдка замолчать.

Впрочем, плевать. Нет никаких «нас».

Сегодня отец дал ясно понять, чтобы я не лез в это дело.

— Передай это Ребекке, — я возвращаю папку обратно.

В этот момент из документов вылетает фотография и приземляется рядом со мной на сиденье. Я опускаю взгляд и вижу снимок мужчины. У него строгие черты лица: угловатая челюсть и острый взгляд, отражающий уверенность.

Я сосредоточенно смотрю на фотографию, пока мои мысли крутятся где-то совсем далеко.

Однажды я уже видел его…

Я сижу на заднем сиденье машины рядом с папой. Мы оба в черных смокингах. Сегодня мы первый раз посетили оперу и теперь возвращаемся домой по переулку Нью-Йорка.

За окном поздний вечер, и на улицах мало людей. Спереди едет черная машина, и сзади кортеж из трех таких же тонированных автомобилей.

Папа сжимает мою руку, посматривая на дорогу. Внезапно я дергаюсь вперед от резкого торможения, но папа удерживает меня на месте. Я выглядываю из-за его плеча и вижу мусоровоз с большой кабиной. Он заблокировал проезд.

Еще два фургона с визгом тормозят с обеих сторон нашей машины. Дверца одного из них раскрывается, и отец тянется под сиденье. Он достает оттуда автомат, а затем поворачивается ко мне:

— Дамиан, спрячься под сиденье и закрой голову руками, — предупреждает он. — Чтобы ни случилось, не выходи из машины.

Сквозь окно я наблюдаю, как из машин кортежа выбегают люди отца. А дальше начинается хаос. Гремят выстрелы. Редкие прохожие с воплями разбегаются в стороны.

— Дамиан, ты понял меня? — спрашивает отец, и я быстро киваю.

Он выбирается из машины, и выстрелы становятся громче. Отец открывает ответный огонь. У него всегда много охраны, но он никогда не прячется за чужими спинами.

Я вижу, как один из наших людей падает на землю. Из его руки выскальзывает пистолет, а мозги растекаются по асфальту.

Я сажусь на пол и делаю то, что велел папа. Со всех сторон слышу выстрелы, автоматную очередь, звуки разбитого стекла. Я жду, когда закончится этот ад. Кажется, ему нет предела.

Внезапно кто-то рывком распахивает дверь с моей стороны. На меня накидывают что-то тяжелое, и я едва успеваю понять, что это бронежилет.

— Быстро идем со мной!

Я поднимаю голову и вижу мужчину. Он точно не из людей моего отца. На нем форма спецназа.

— Папа велел ждать его здесь.

Он выдергивает меня из машины. Я пытаюсь вырваться, но мужчина крепко держит меня и не отпускает. Без усилий он поднимает меня на руки и куда-то несет.

Мимо со свистом пролетает пуля, и я зажмуриваюсь. Постепенно выстрелы затихают, а потом меня опускают на асфальт. Я тут же раскрываю глаза и вижу стремительно удаляющуюся высокую фигуру.

Незнакомец уходит все дальше и дальше по переулку.

Я продолжаю смотреть на снимок мужчины.

— Я видел его в день, когда произошло покушение на отца на Малберри-стрит, — я поднимаю взгляд на Джозефа. — Кто он?

— Специальный агент ФБР. Мейсон Данкрофт. Он ведет дело твоего отца, — сенатор поднимает снимок и несколько секунд на него смотрит. — Мейсон враг Фэллонов. Он всю жизнь пытается посадить Грэга в тюрьму. Сейчас он близок к своей цели как никогда.

— Не знал, что у моего отца еще остались живые враги, — задумчиво протягиваю я. — Почему он все еще жив?

— Твой отец запретил его трогать, — мрачно отвечает Джозеф. — Если хочешь знать почему – спроси у него сам.

— Его нужно подкупить, — предлагаю я. — У всех есть своя цена.

— Кроме него, — категорично заявляет Джозеф.

— Тогда надави на него. У тебя же есть рычаги. Наверняка, в его биографии найдется то, за что можно будет зацепиться и отправить его на покой. А его место займет тот, с кем можно будет договориться.

— У этого федерала особые специальные полномочия. Даже я ничего не могу с ним сделать. Это тот самый случай, когда его не за что убрать.

— У каждого есть слабое место, — возражаю я.

— Это бесполезно. Его нельзя чем-то испугать, если он даже не боится твоего отца. Мейсон всю жизнь ходит по острию и не боится смерти. Везучий сукин сын.

Джозеф раскрывает папку и указывает на проходной билет в ночной клуб «L’etoile».

— Мейсон тоже ищет дочь Альфи. Я задействовал кое-какие связи, чтобы эти документы оказались первыми в наших руках. Но уже через два часа они лягут на стол к федералу. У тебя есть фора.

— Почему ты не можешь сделать это сам? — я вскидываю бровь.

— Слишком рискованно. Я политик. Если моя репутация пострадает, я уже ничем не смогу помочь твоему отцу.

Джозеф перелистывает документы и среди них находит еще один снимок. Отдает его мне, и на нем я вижу дочь Альфи Эйнсворта.

Во время фотосессии она ослепительно улыбается в камеру, как чертова королева красоты. И без сомнения, она знает об этом. Тот блеск уверенности в ее зеленых глазах выдает в ней избалованную капризную стерву, готовую получить все по щелчку пальцев.

— Доставь дочь Альфи в Америку, — говорит Джозеф. — С ней у нас будет гораздо больше козырей. Но ты должен сделать все быстро. Если Мейсон найдет девушку раньше тебя, то мы потеряем рычаг давления на Альфи.

Джозеф снова тянется к дипломату и вынимает оттуда телефон.

— Это для связи. Он не отслеживается и не прослушивается, — сенатор поднимает взгляд и пристально на меня смотрит. — Пришло время сделать выбор.

Глава 5. Убийца и тень

Я свободна.

Эта мысль не покидает меня, когда я танцую среди пьяной восторженной толпы. Мои волосы развеваются в воздухе, а губы открываются в такт треку «Frozen» Madonna. Под ногами дрожит пол, пока розовые лазерные лучи переключаются на синие.

— Луиза Лестьен заняла твое место, — громко говорит Амбер, стараясь перекричать музыку. — Эта высокомерная сучка завалит показ. Я слышала, что после ринопластики она похожа на Волан-де-Морта.

Я смеюсь, но внутри скрываю горечь от того, что приходится лгать подруге. Я не могу назвать Амбер настоящую причину, почему я здесь оказалась. Вдали от дома и всего, что было для меня дорого.

Я снималась для журналов мод и вышагивала по подиуму. Сотрудничала с брендами и небрежно отмахивалась от повышенного внимания таблоидов. Это было мое дело, моя победа и неотъемлемая часть моей жизни.

Но мне пришлось попрощаться со всем, к чему я стремилась последние несколько лет. Я была вынуждена расторгнуть контракт на обложку журнала Vogue и отказаться от участия в показе весенней коллекции Александра МакКуина.

Луиза Лестьен давно дышит мне в затылок, хоть я и не считаю ее соперницей. Но легко утаить правду, прикрываясь жесткой конкуренцией модельного бизнеса.

— Когда ты вернешься, Луиза от злости наложит кирпичей с Эйфелеву башню, — с надрывом произносит Амбер.

— Забудь о Луизе, — я качаю головой. — Мой ретрит продолжается.

Амбер переключает внимание на высокого светловолосого парня в цветастой узорчатой рубашке от Gucci. Судя по ее хищному взгляду и прикусанной нижней губе, этот красавчик сегодня станет ее жертвой.

Моя подруга с легкостью заводит интрижки на одну ночь и с той же легкостью их разрывает.

— Мне одной кажется, что он похож на Пола Уокера? — спрашивает Амбер.

— Что-то похожее есть, — с улыбкой отвечаю я. — Но его рубашка просто ужасная.

— Это не проблема, — она подмигивает мне. — В конце концов, я могу ее с него снять.

Амбер оставляет меня, направляясь к парню и начиная с ним танцевать. Я разворачиваюсь, чтобы отправиться к бару. Мне нужно еще пару коктейлей, чтобы потеряться в этой ночи.

Несмотря на то, что последние дни я провела в уединении, сейчас я чувствую себя не менее одинокой в переполненном клубе.

Я потрясенно выдыхаю, когда кто-то врезается в меня. В следующее мгновение что-то прохладное пропитывает ткань моего платья и стекает по ложбинке груди.

— Je suis désolé11[11], — сквозь громкую музыку раздается голос на ломаном французском. — Я такой неуклюжий.

Я отрываю взгляд от мокрого пятна на платье от Versace и поднимаю голову. Парень с белоснежной улыбкой чуть старше меня держит пустой бокал из-под коктейля.

— Ce cocktail était pour toi12[12], — он наклоняется, чтобы я могла его слышать. — Позволишь мне тебя угостить?

Я все равно собиралась заказать себе какой-нибудь шот, поэтому принимаю его предложение. По крайней мере, на нем нет безвкусной цветастой рубашки. Мы подходим к барной стойке и занимаем места.

— Ты из Америки? — спрашиваю я, рассматривая парня.

Его русые волосы стильно уложены, но на них столько геля, что им можно покрыть весь Лазурный берег от Ниццы до Канн.

— Если ты про мой французский, ты не первая, кто говорит, что он ужасен.

— Не обижайся, но так и есть, — я предлагаю ему перейти на английский.

Перед нами появляется бармен, и парень заказывает «Жаклин».

— Откуда ты знаешь, что я люблю этот коктейль? — интересуюсь я.

— Я наблюдал за тобой, — незнакомец продолжает сверкать идеально ровными зубами. — Ты мне понравилась…

Он многозначительно замолкает, ожидая, что я назову свое имя.

— Хэйзи, — лгу я.

— Тебе говорили, насколько ты красива, Хэйзи?

Миллион раз.

Я уклончиво пожимаю плечами.

— Иногда я слышу что-то подобное.

Бармен подает напиток, и я пододвигаю его к себе. Давлю соломинкой кусочек лайма и делаю глоток. Парень наблюдает за мной, высунув кончик языка и проведя им по нижней губе.

— Даже не спросишь, как меня зовут? — он снова задает вопрос.

Меня сложно назвать монашкой, но он не тот, с кем бы я провела ночь. И уж точно меня не интересует его имя.

— Или ты предпочитаешь не знать имена тех, кого впускаешь в постель, Хэйзи? — парень пододвигается ближе, и я тотчас соскальзываю с барного стула.

— Спасибо за коктейль, — я отодвигаю от себя пустой бокал. — Я заплачу за него сама.

Я достаю из сумочки смятую купюру в двадцать евро и бросаю ее на барную стойку.

— Мне пора.

Я разворачиваюсь, но парень обхватывает меня за локоть.

— Скажи хотя бы свой адрес, — говорит он, опустив взгляд на мою грудь с мокрым пятном. — Я пришлю тебе новое платье с курьером. Иначе я всю жизнь буду корить себя.

— Не стоит, — я вырываю свою руку. — Я и так хотела сдать его в химчистку.

Я ухожу, стуча высокими каблуками по темному полу, и замечаю на танцполе Амбер, смеющуюся с двойником Пола Уокера. Приближается полночь, а я так и не отдала подруге подарок.

Знаю, что дарить часы – плохая примета. Считается, что стрелки подаренных часов на день рождения сокращают жизнь получателю.

Но когда я увидела их, не могла перед ними устоять. Уверена, они понравятся Амбер, и она бы их точно купила сама.

Я пытаюсь пройти к подруге сквозь танцующих людей, но неожиданно меня бросает в жар. Сердце принимается учащенно биться в груди. Немного ошеломленная, я останавливаюсь.

Бодрая ритмичная музыка сменяется на какой-то странный тяжелый ремикс. Свет стробоскопа начинает мерцать.

Я оборачиваюсь, и перед глазами все расплывается. Силуэты людей становятся размытыми, они двигаются будто в замедленной съемке. Я прищуриваюсь, пытаюсь вернуть зрению четкость.

— Через пару часов я уеду с Полом Уокером в отель Le Negresco, — рядом со мной появляется хихикающая Амбер. — Он собирается снять президентский люкс, а я сказала, что еще ни разу не занималась сексом напротив подлинников Пикассо и Дали.

— У меня для тебя есть подарок.

Я пытаюсь открыть сумочку, чтобы достать коробочку с часами. Но перед глазами все начинает кружиться. Чувствуя дезориентацию, я хватаюсь рукой за Амбер, чтобы удержать равновесие.

— Что с тобой? — обеспокоенно спрашивает Амбер. — Тебе плохо?

— Мне нужно в дамскую комнату, — я повышаю голос, чтобы перекричать музыку. — Просто окуну лицо холодной водой, и все будет в порядке. Похоже, я не рассчитала свой алкогольный лимит.

— Я тебя провожу.

Амбер ведет меня сквозь толпу, и я сжимаю ее руку потной ладонью. Мы проходим тускло освещенный коридор и приближаемся к женскому туалету. С каждым шагом мои ноги подкашиваются и отказываются меня слушать.

— Regarde-la. Sa soirée a clairement réussi13[13], — раздается чей-то смех.

Мимо проходят две девушки, и я слышу их голоса так, словно они звучат со всех сторон.

Амбер распахивает дверь. Я захожу в туалет и облокачиваюсь на раковину. Мои веки кажутся тяжелыми, тело слабеет. Такое ощущение, что меня клонит в самый мощный сон.

Я включаю кран и брызгаю на лицо холодную воду.

— Что ты пила? — голос Амбер проносится в сознании эхом.

Поднимаю голову и часто моргаю. Смотрю на отражение Амбер в зеркале, стараясь разглядеть ее лицо, обрамленное каштановыми кудрями.

— Парень из бара, — с трудом выдавливаю я. — Он что-то подмешал мне в напиток.

— Вот ублюдок! — ругается Амбер. — Тебе нужно в больницу. Я вызову…

— Мне нельзя в больницу, — я хватаю ее за руку, прежде чем она тянется к сумочке, чтобы достать телефон. — Ты кому-нибудь говорила, что собираешься прилететь ко мне в Ниццу?