Шёлковый протокол

Линь отметила «рынок», «старая женщина», «форма». Слова ложились в одну линию, ведущую куда-то глубже, чем клиника и сервисы.

— Мы возьмём браслет с собой, — сказала Линь.

Сестра вздрогнула.

— Нет. Он… он единственное, что у нас осталось.

— Мы вернём, — сказал архивист и впервые улыбнулся по-настоящему, без сервиса. — Мы просто дадим ему работать.

Мужчина посмотрел на Линь.

— А я могу выйти? — спросил он. — Я хочу просто пройтись. До двора. До воздуха.

Сестра поспешно кивнула.

— Конечно. Конечно, ты можешь.

Линь уловила в её голосе поспешный ответ. Женщина хотела, чтобы он вышел — и одновременно боялась этого. Двойная игра сестры была простой: она выбирала надежду и рисковала братом.

Мужчина шагнул к двери.

Жемчуг в ладони Линь стал темнее, и в этом потемнении было предупреждение.

Подъезд не принял их сразу: дом, который ещё помнил жильцов по шагам, теперь учился забывать одного из них по команде.

Дверь квартиры открылась легко. В подъезде пахло чистящими средствами и тёплым воздухом вентиляции. Мужчина вышел первым, сестра — следом. Линь шла сбоку, стараясь видеть панель лифта и домофон одновременно. Архивист чуть отстал, фиксируя всё на офлайн-камеру. Лингвист держался ближе к стене: так, чтобы в случае давления можно было уйти в сторону. Медиум смотрел на жемчуг в ладони Линь, как на стрелку компаса.

— Просто вниз, — сказал мужчина, и голос у него был спокойный, собранный. — Я сделаю вид, что всё нормально.

Он нажал кнопку лифта.

Ничего не произошло.

Он нажал ещё раз. Панель подсветилась, приняла касание — и снова тишина. Сестра попыталась сама. Лифт ответил ей сразу: мягкий сигнал, двери на этаже ниже раскрылись, кабина поехала вверх. Мужчина отступил на шаг, будто его ладонь стала запретом.

— Видите? — сказал он. — Кабина слушает вас. Меня — нет.

Сестра побледнела.

— Пойдём по лестнице, — сказала Линь. — Спокойно. Без резких движений.

На стене у камеры наблюдения мелькнул маленький значок: «сервис безопасности активен». Мягкий контроль включался без шума. Внутри всё напряглось. Погоня здесь выглядела по-другому: без людей с оружием, без крика. Только инфраструктура, которая умеет закрывать пути.

Они пошли вниз по лестнице. Мужчина держался ближе к перилам, пальцы скользили по гладкому металлу. На втором этаже зазвонил чей-то браслет. На первом — включилась музыка громче. Линь поняла: система пытается выровнять ритм, вернуть обычность.

У выхода из подъезда стояла панель домофона. Она считала сестру мгновенно. Она считала Линь по служебному жетону. Когда к панели подошёл мужчина, подсветка дрогнула и погасла.

— Повторите запрос, — произнёс мягкий голос из динамика. — Неверный пользователь.

Мужчина ударил ладонью по панели — не сильно, скорее отчаянно. Подсветка загорелась снова.

— Уточните личность, — повторил голос. — Для вашего комфорта доступ ограничен.

Сестра посмотрела на Линь.

— Он же со мной. Он со мной живёт.

Линь подняла жетон ближе к считывателю. Доступ открылся. Они вышли на улицу.

Во дворе было спокойно: дети, лавочки, зелёные зоны с подогревом почвы. И всё же Линь ощутила напряжение: камер стало больше, чем она замечала раньше. Они висели на фонарях, на углах, в витринах. Город смотрел в лицо каждому и одновременно делал вид, что смотрит ради заботы.

— Дойдём до ворот, — сказал мужчина и пошёл вперёд.

На воротах был турникет. Он открылся сестре. Открылся Линь. Когда мужчина подошёл, турникет застыл. На панели появилось: «пожалуйста, подождите».

— Подождите, — повторил голос. — Мы проверяем ваш статус.

На экране её устройства всплыла подсказка: «Рекомендуется не вмешиваться. Сервис безопасности обеспечит комфорт». Мягкая формулировка, в которой слышалась команда.

— В сторону, — сказала Линь тихо, и лингвист сразу понял. Он взял сестру за локоть, отвёл к лавочке. Архивист сделал шаг назад, прикрыв камеру ладонью: привычка спрятать запись в момент, когда её могут отследить по оптике. Медиум приблизился к Линь.

— У тебя осталось право на ручной обход, — сказал он.

Право. Слово звучало смешно в дворе, где турникет решал судьбу.

Линь активировала аварийный режим на жетоне. Это был старый протокол: «служебный проход». Он обычно открывал двери в случае пожара или угрозы. Линь никогда не использовала его против самой системы. Пальцы у неё дрогнули.

Турникет открылся на мгновение. Мужчина шагнул — и панель тут же погасла. Двор снова стал спокойным, музыка снова стала тише. Город сделал вид, что ничего не произошло.

— Беги, — сказал лингвист мужчине. Одно слово, без объяснений.

Мужчина побежал, коротко, сдержанно, будто боялся привлечь внимание. Линь бросилась следом. Тогда на её устройстве вспыхнуло новое уведомление: «вежливая блокировка маршрута». На карте линия пути исчезла.

— Такси, — сказал архивист и уже набирал вызов.

Экран показал: «адрес недоступен».

— Пешеходный маршрут, — сказала Линь.

Экран показал: «маршрут отсутствует».

Город вокруг начал отказывать им в мелочах: табло остановки погасло, автомат воды на углу перестал принимать оплату, дверь магазина закрылась с мягким сигналом. Люди проходили мимо, улыбались, один прохожий даже сказал: «Добрый день», и это звучало пугающе нормально.

— Сестра! — крикнула Линь, и тут же пожалела о громкости. Женщина рванулась к ним, но турникет уже снова слушался только её. Она металась по двору, не понимая, где пролом.

Мужчина остановился у калитки соседнего двора. Он дёрнул ручку. Калитка не открылась. Он оглянулся на Линь, и в этом взгляде было простое: «выходит, я заперт».

Линь подняла руку с жемчугом. Камни потемнели почти до графита.

— Он ведёт, — сказал медиум. — Здесь рядом что-то, что система стёрла из модели.

Линь шагнула ближе к калитке. На её устройстве снова вспыхнуло: «Рекомендуется вернуться домой. Для вашего комфорта». И следом — тише, почти скрыто: «Отдел нормализации выехал».

Пока инфраструктура закрывала двери, жемчуг темнел в руке всё сильнее, словно указывал не направление, а цену пути.

Они ушли через узкий проход между домами, туда, где камеры висели реже и где реклама на стенах уже не успевала подстраиваться под их лица. Линь шла впереди, держа браслет на ладони так, чтобы видеть оттенок жемчуга. Медиум шёл рядом и время от времени касался её запястья: жест, который возвращал в тело, когда мысли уносило.

— Куда? — шепнула сестра, догоняя их. Лицо у неё было мокрое от пота и слёз.

— Туда, где вас не видят, — сказал лингвист. Он говорил спокойно, но в голосе слышалось напряжение: он всё время слушал улицу.

Мужчина шагал молча. Он больше не пытался торговаться с дверями. Он просто двигался, и Линь почувствовала в этом новое состояние: человек, который перестал доказывать своё существование и начал искать выход.

Жемчуг менялся медленно. На одном углу он светлел, на другом темнел. Линь начала понимать логику: оттенок отвечал месту, его «памяти». Там, где город работал безупречно, жемчуг становился бледнее, спокойнее. Там, где пространство было стёрто или сдвинуто, камни уходили в тень.

— Это похоже на… — сестра запнулась, испугавшись собственного слова, и Линь заметила: страх уже учил её говорить иначе, избегать меток.

— На границу модели, — сказала Линь. Она сама удивилась, как легко произнесла это. Граница модели. Раньше она говорила «ошибка картографии». Сейчас слово «ошибка» казалось недостаточным.

Они вышли к пустырю между старым складом и новым торговым павильоном. Пустырь выглядел временным: кусок земли, который оставили до будущей стройки. Но вокруг него город был выверенно аккуратен. Правильно обрезанные кусты. Стерильно чистый асфальт. И пустое пространство в центре, где взгляд скользил и не цеплялся.

— Здесь, — сказал медиум.

Жемчуг в ладони Линь стал почти чёрным. Камни казались тяжелее, чем раньше. Линь включила навигатор. Экран привычно развернул карту квартала — и в том месте, где они стояли, возникла белая зона, лишённая разметки. Ни домов, ни тропинок, ни подписи района. Просто пустота.

— Так не бывает, — прошептала сестра.

— Бывает, — сказал архивист, и в голосе у него прозвучала злость. — Если кто-то имеет право вырезать.

Линь приблизила карту. Система попыталась подгрузить данные. На секунду мелькнули координаты, затем исчезли. Она подняла устройство выше, чтобы зафиксировать экран камерой. Палец нажал «снимок».

Экран мигнул. Снимок не появился в галерее.

Линь попробовала ещё раз. Пусто. В журнале синхронизации вспыхнула ошибка и тут же пропала. Город молчал. Город стирал след молча.

— Дай сюда, — сказала Линь, и архивист протянул ей офлайн-камеру. Линь навела объектив на экран навигатора. Пальцы нажали запись.

На маленьком дисплее офлайн-камеры возникла та же белая зона — и тут же распалась на шум, будто устройство попыталось увидеть то, что не разрешено фиксировать. По спине прошёл холод.

Мужчина шагнул вперёд, к самой границе пустоты. Воздух там был обычный, ничем не отличался. Но его фигура на секунду стала менее чёткой для периферийного зрения, как если бы город перестал держать его в фокусе.

— Если я сделаю ещё шаг, — сказал он тихо, — вы меня потеряете?

Сестра дёрнулась к нему, но лингвист удержал её за локоть. Медиум смотрел на жемчуг: камни дрожали оттенком, реагируя на напряжение.

Линь подняла глаза на белую зону на карте. Пустота на экране совпадала с пустотой перед ними. И это совпадение было страшнее любого преследования: оно означало, что «вырезать» можно не только человека, но и место, где его можно найти.

На навигаторе вспыхнула строка, сухая и окончательная:

Объект не обнаружен.

Глава 3. Жемчуг, который помнит боль

2079-й. Устье Амура. Пограничная зона. Над водой висел туман, заданный расписанием. Ночной ремонт на старом пирсе завершили недавно: новые панели, чистые перила, свежие маркировки, гладкие болты с одинаковыми головками. Поверхность выглядела безопасной и ухоженной, и именно эта ухоженность раздражала тех, кто работал здесь давно. Пирс помнил другое.

Ныряльщик проверил крепление баллона и пальцами прощёлкал ремни на жилете. Движения были привычными, спокойными. Спокойствие выходило от тренировки, а не от доверия месту. Он смотрел на воду и чувствовал, что внизу есть слой, в который не пролезает ни один отчёт о ремонте.

На запястье мигал сервисный браслет доступа. Он требовал подтверждения личности, хотя ныряльщик уже прошёл турникет и оставил в журнале подпись. Браслет считывал пульс, температуру кожи, ритм микродвижений. Он считывал всё. Только сейчас он сомневался. На экране появлялась узкая строка: «подтверждение…», потом строка пропадала и возвращалась снова.

Руководитель группы стоял у ящика с оборудованием и говорил тихо, почти дружелюбно:

— Берёшь только то, что отмечено. Остальное оставляешь. Вопросов не задаёшь здесь.

Ныряльщик кивнул. Он привык, что вопросы задают уже на суше, на ярком свету и за закрытыми дверями. Его работа происходила там, где двери отсутствуют.

Он опустился в воду. Холод встретил кожу через костюм, прошёл по шее, под лопатками. Первые метры он шёл на выдохе, выравнивая давление, слушая, как в маске меняется звук. В ушах заработала связь. С поверхности пришло сухое «есть канал». За этим «есть» не было уверенности, только отметка.

Внизу пирс смотрелся иначе. Под водой видна была настоящая форма: старые сваи, обросшие водорослями, скобы с разной степенью коррозии, бетонные плиты, уложенные в разное время. Там, где сверху всё было одинаковым, снизу оставались стыки эпох. В одном из стыков темнела щель. Ныряльщик провёл по ней пальцем. Под перчаткой ощутилась насечка, неглубокая, неправильная, сделанная рукой. Чуть ниже на бетоне виднелся короткий след стежка без нитки.

На краю поля зрения дрожали цифры. Система пыталась дать координаты, затем сбрасывала на нули. Ныряльщик видел обрывок: «N 48°… E 135°…». Потом экран очистился. Он не успел записать. Он успел запомнить форму цифр, и этого оказалось достаточно, чтобы в голове возникло неприятное знание: координаты были реальными, а нули — решением.

Он двинулся дальше, по шнуру. Метки он считал пальцами: шероховатость, узел, снова шероховатость. Указанная точка лежала у плиты, которую не трогали при ремонте. Плита была ниже уровня новых конструкций, её накрыли песком. Здесь вода была тише. Здесь было легче слышать собственный пульс.

Раковина лежала боком, прижата к камню. Ныряльщик поддел её ножом, разжал створки. Внутри сверкнул перламутр. Свет в воде рассыпался на короткие блики, и среди бликов проявился шар — маленький, гладкий. Ныряльщик переложил шар в ладонь. Ладонь сразу почувствовала чужое тепло. Тепло было лишним для глубины и холода.

Шар начал темнеть. Сначала проявилась точка в центре, затем цвет разошёлся по поверхности. Пальцы напряглись. Ныряльщик проверил, не остаётся ли след на перчатке. Следа не было. Менялся сам шар.

Его дыхание сбилось на два такта. В груди поднялась тяжесть. В голову пришёл резкий страх, чужой, не принадлежащий ему. Потом пришла боль в боку, короткая, рваная. За болью возникла пауза, в которой рядом молчали и не подходил. Пауза тянулась дольше, чем одно воспоминание. Ныряльщик хотел вытолкнуть её, вернуть внимание к работе, но тело уже отметило изменение.

Связь треснула. Из шума выделилась фраза, неестественно ясная:

— Поднимай. Не задерживайся.

Он пошёл вверх. Шнур потянул плечо. Вода стала светлее. Туман над поверхностью давал странный свет, молочный, без направления. Ныряльщик вынырнул и сделал несколько глубоких вдохов. Тело быстро вернуло рабочий ритм, но шар в ладони продолжал темнеть, и от этого в горле оставался привкус металла.

На палубе его встретили без лишних слов. Перчатку сняли у него на руке, чтобы шар не коснулся мокрой ткани. Шар переложили в сухую ладонь человека в чистых перчатках. Чистые перчатки были медицинскими. Кожа под ними казалась чужой.

— В контейнер, — сказал тот же голос, который говорил про вопросы.

Контейнер открылся, принял шар и закрылся. На крышке вспыхнул индикатор, затем погас. Ныряльщик заметил: индикатор погас раньше срока, до проверки. Это означало, что проверка уже была сделана.

На планшете рядом мигнуло уведомление. Оно исчезло раньше, чем глаз успел удержать строку целиком. Ныряльщик увидел слово «Источник» и второй ряд цифр, которые ломались на середине. Он попытался поймать строку взглядом, но экран был уже чистым.

Человек в медицинских перчатках посмотрел на ныряльщика и улыбнулся. Улыбка оставалась на лице, глаза смотрели на контейнер.

— Хорошая работа. Вы ничего не нашли, — сказал он.

Ныряльщик хотел возразить. Рот открылся, и из него вышло дыхание, резкое и шумное. Грудь сжалась. Его организм помнит темноту шара сильнее, чем вода помнит движение.

Контейнер лежал в ящике, и шар внутри темнел дальше.

У его собственного браслета доступа всплыла просьба «подтвердите состояние». Он коснулся экрана, и экран ответил пустотой. Данные о погружении исчезли. В журнале остались только начало и конец, между ними зияла аккуратная пауза. Ныряльщик посмотрел на пирс, на гладкие панели, на одинаковые болты. Здесь умели делать паузы без следов.

Он поднял взгляд на туман. Туман прятал берег, прятал город, прятал тех, кто выдавал задания. Вода под туманом оставалась прозрачнее, чем решения наверху. Ныряльщик понял, что сегодня он поднял знак, который любит боль и умеет её сохранять.

Легенда о жемчужине не закончилась в воде; она перешла в город как холодный осадок, который Линь несла под рёбрами.

Дорога к пирсу шла через кварталы, где город переставал показывать себя витриной. Здесь не было рекламных штор, не было приветственных экранов с заботливой аналитикой, и даже подсветка на перекрёстках горела тише. Машина команды шла по полосе, которая сама выбирала скорость и дистанцию. Линь-Вера смотрела в боковое стекло и ловила собственное отражение между тёмными деревьями и серыми фасадами. Отражение выглядело усталым. Усталость на её лице не входила в разрешённые эмоции.

Полевик сидел рядом и молчал, перебирая бумажные карточки. Он продолжал носить бумагу в мире, где бумага считалась капризом. Архивист, на заднем сиденье, берёг кейс с инструментами и смотрел на браслет с настороженностью. Медиум-аналитик вёл запись вручную: несколько слов, пауза, ещё несколько. Ритм записи был для него важнее текста.

— Удобное место, — произнёс полевик, не глядя на Линь. — Ремонт свежий, проверка свежая, память старая.

Он нарочно сказал «память», проверяя реакцию. Линь не ответила сразу. Она ощущала браслет на запястье. Жемчуг казался холодным, хотя температура в салоне была выставлена комфортной. Холод шёл не наружу. Он поднимался внутри.

Пирс возник из тумана внезапно. Туман здесь не расползался хаотично. Он стоял слоями, собранный в аккуратные коридоры видимости. На въезде висел щит обслуживания: «Безопасная зона. Рекреация. Доступ открыт». Никакой истории. Никакого предупреждения.

Линь вышла из машины и почувствовала, как у неё свело под рёбрами. Это ощущение приходило в секунду, без подготовки. Воздух пах солью и мокрым металлом. Рядом шуршали панели ограждения, шуршали мягко, почти беззвучно. Пирс был новым на поверхности и старым внутри. Её тело это знало.

Архивист достал приборы и повёл ладонью над плитами, снимая показания. Приборы отвечали спокойными зелёными окнами. Никакой тревоги. Никаких превышений. Полевик присел у края и тронул пальцами шов между плитами. Шов был узким, аккуратным, сделанным по стандарту. Его палец всё равно нашёл микросдвиг, невидимый глазу.

— Здесь, — сказал он. — Место шепчет, даже когда сверху тишина.

Медиум поднял голову. Он не улыбался, но в его взгляде стояла привычка к чужому страху.

— Здесь узел. В таких узлах люди перестают считать время. Они начинают считать потери.

Линь не слушала до конца. Она подняла руку, увидела жемчуг на запястье. Оттенок изменился. Он уходил в тёмное, и вместе с оттенком менялось её состояние. Дрожь поднялась от кисти по предплечью. В горле появилось сухое давление. Её захотелось сесть, опустить голову, закрыть глаза. Внутри скользнула тоска, которая не имела адреса. Тоска требовала имени, а имя не приходило.

— Линь, — тихо сказал архивист. — Пульс скачет.

Она взглянула на его браслет. Его браслет показывал ритм, её — гас. На её экране вспыхивало «связь с телеметрией нестабильна», затем строка уходила, оставляя пустой фон. Пустота была знаком, который она знала по отчётам. Пустота означала «не учитывать».

— Мне нормально, — сказала Линь. Голос вышел ниже, чем обычно. — Продолжайте.

Она сделала несколько шагов по пирсу и почувствовала под подошвой лёгкую отдачу. Плиты были уложены тщательно, без люфта. Отдача пришла снизу. Её плечи напряглись. В голове вспыхнул образ: свет, удар, короткий вскрик, который не успел стать словом. Образ исчез, оставив во рту вкус железа.

Полевик поднялся и пошёл следом, соблюдая дистанцию. Он всегда сохранял дистанцию в опасных местах. Его работа требовала уважения к чужим границам.

— Здесь кто-то погиб? — спросил он.

— В базе нет, — ответил архивист.

— В базе редко бывает то, что происходит без права на запись, — сказал медиум.

Линь остановилась у участка, где перила были заменены на новые. Металл сиял стерильно чисто. Жемчуг у неё на запястье потемнел сильнее. Её пальцы непроизвольно сжались. Кожа на ладони вспотела. Она провела пальцем по перилам и ощутила на металле короткую насечку. Насечка шла под углом, ломаной линией. След руки. След, который никто не полировал.

— Здесь была метка, — сказал архивист. Он увидел насечку и напрягся. — Кто-то её оставил после ремонта.

Полевик достал маленький фонарь и направил луч вниз, на стык плиты. Под светом проявилось пятно, совсем слабое, едва заметное. Пятно пряталось у края, где плиту подрезали. Пятно тянулось внутрь, под покрытие.

— Это что? — спросил полевик.

Архивист провёл сканером по пятну. Сканер показал ноль. Он показал норму.

— Для прибора это чисто, — произнёс архивист. — Для меня тоже. Для неё — нет.

Он кивнул на браслет Линь. Жемчуг был почти чёрным. На месте пятна воздух стал тяжелее. Тяжесть давила на мысли. В голове всплыли слова Книги Голосов, которые она сама когда-то защитила перед начальством: след преступления может жить в форме, в ритме, в привычке. Тогда ей казалось, что она говорит красиво. Сейчас красота исчезла. Осталась работа.

— Пробуем поднять плиту? — спросил полевик.

Линь посмотрела на камеры на дальнем столбе. Камеры стояли высоко, поворачивались медленно, фиксировали пространство. Камеры здесь были частью ремонта, частью заботы. Она представила, как в протоколах появится запись: «повреждение покрытия, риск травмы, акт вмешательства». Она представила лицо куратора данных, которое ещё не видела, и поняла, что это лицо уже присутствует в логах.

— Нет, — сказала она. — Мы заберём след другим способом.

Она сняла браслет с запястья. Кожа под жемчугом была холодной, с белыми точками от давления. Линь положила браслет в ладонь и почувствовала, что шар тянет её к воде. Тянет без усилия, через пальцы, через нерв. Она подняла голову. Туман над рекой расходился полосами, открывая линию горизонта. В этих полосах возникло табло на другом конце пирса, ещё далеко, и Линь увидела: там горит число.

Она ещё не разобрала, какое. Она только поняла, что это число ждёт её.

Пирс уже ждал их новым покрытием и старой болью: ремонт сгладил поверхность, но не отменил память места.

Сервисный павильон у пирса был построен для туристов и для отчётов. Внутри пахло озоном и чистящим раствором. Полы блестели без пятен, стены светились равномерным светом, который не давал тени укрыться. Линь-Вера привыкла к таким помещениям. Они работали на доверие.

Терминал Белого регистра стоял у дальней стены. Он выглядел как стойка приёма: гладкая панель, стеклянная ниша для артефакта, кольцо сенсоров, которое сканировало предмет по периметру. На экране жила вежливая графика. Вежливость здесь была формой власти.

— Снимайте, — сказал архивист. — Я подключу.

Он говорил спокойно, но пальцы выдавали напряжение. Он вынул из кейса переходник и узкий кабель, который выглядел старомодно рядом с бесконтактными интерфейсами. Полевик наблюдал за дверью павильона. Он слушал паузы между ними.

Линь положила браслет с жемчугом в нишу. Камера сразу подсветила артефакт, и жемчуг ответил тёмным отблеском. Линь ощутила холод в запястье, хотя браслет уже не касался кожи. Холод сохранялся в нерве, где оставались белые точки от давления. Она выдохнула, заставляя плечи опуститься.

Экран показал: «Объект принят. Считывание структуры». Затем пошли линии. Они складывались в узор, который напоминал ей карту нейросетевого графа, только здесь граф был построен по кругу, с мелкими ответвлениями, уходящими внутрь. Белый регистр быстро нашёл закономерность и вывел результат:

«Система распределённой телеметрии. Уровень: персональный. Канал: сенсорный».

Ещё строка, ниже:

«Источник: не определён».

Белый регистр предложил автоматически оформить заключение. На экране всплыл шаблон, готовый к подписи: «локальная аномалия, воздействие внешней среды, риски для репутации зоны отсутствуют». Под шаблоном уже стояли мягкие подсказки, где поставить галочки, чтобы закрыть вопрос за минуту. Линь увидела знакомый механизм. Система любила быстрые финалы.

Она коснулась «отклонить». Экран молчал, но в углу появилась едва заметная метка: «решение повышает вариативность». Метка была частью психологии, не частью анализа. Её ставили тем, кто сопротивлялся удобным формулировкам.

Линь вспомнила клинику, белый экран с пустой карточкой пациента, тихий голос врача, который просил не задавать лишнего. Тогда она пообещала себе, что не станет работать слепо. Обещания живут плохо под стерильным светом. Они требуют боли, чтобы оставаться живыми.