Замок леди Мэри

Надежда Соколова

Замок леди Мэри

Глава 1

Замок был старым. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять, что построили его лет четыреста-пятьсот назад, если не раньше. Вокруг замка клубился тяжелый утренний туман, и каменные стены уходили в него так высоко, что казалось, будто крепость вырастает прямо из облаков. Серый гранит, из которого сложены стены, успел покрыться мшистыми разводами — словно прожилками времени: зелеными, бурыми, почти черными у самой земли. Узкие бойницы напоминали прищуренные глаза, настороженно глядящие на долину.

Я остановилась перед массивными воротами. Отсюда, снаружи, можно было рассмотреть каждую неровность кладки. Я протянула руку и коснулась ближайшего камня — того, что лежал вровень с косяком ворот. Холодный, шершавый, кое-где покрытый лишайником, похожим на засохшую кору. Под пальцами ощущалась вековая сырость, въевшаяся в гранит насквозь.

Где-то глубоко внутри, за этими стенами, пахло известкой, старым деревом и, наверное, плесенью. Я знала это. Но странное дело — меня не пугала эта затхлость.

Наоборот. Сердце билось ровно и спокойно. Все это — мое. Каждая трещина, каждый выщербленный дождями и ветрами камень. Я чувствовала под ногами жесткую, еще не проснувшуюся землю, слышала, как где-то в стене тонко и жалобно посвистывает ветер, застревая в щелях.

Два месяца. Целых два месяца тепла и света. Я подняла лицо к солнцу, которое с трудом пробивалось сквозь туманную дымку, и прищурилась. Этого времени должно хватить. Я успею проветрить комнаты, протопить камины, сменить трухлявые половицы там, где это необходимо. У меня будут свои слуги, которые станут выполнять мои распоряжения, а не наоборот. Я больше ни перед кем не должна кланяться.

Трава под ногами была мокрой, и подол дорожного платья отяжелел и потемнел у самой кромки. Но я не обращала на это внимания. В груди росло тихое, уверенное тепло. Свое имущество. Свой угол. Наконец-то.

Я перевела взгляд на тяжелую дубовую дверь, окованную почерневшим железом. Ручка — холодное кольцо в пасти льва — казалась слишком высокой и слишком массивной для моей ладони. Но я взялась за нее, ощутив, как мелко задрожали от напряжения пальцы.

Оставалось самое главное — попасть внутрь. И найти кого-нибудь из прислуги, кто втащит за мной тяжелые чемоданы, оставленные у подножия холма.

Пальцы сжали холодное железное кольцо. В тот же миг пасть льва под ладонью дрогнула — не больно, а словно потянулась навстречу, как живая. Глубоко внутри камня, в самой толще стены, родился низкий гул. Я почувствовала, как по руке от запястья до локтя пробежало легкое, почти невесомое тепло — такое бывает, когда входишь с мороза в натопленную комнату.

Магия узнавания.

Кровь замка помнила кровь хозяев. Мой отец когда-то говорил, что древние камни не пускают чужих. А меня они впустили.

Ворота дрогнули. Сначала едва заметно, потом глухой скрежет разорвал утреннюю тишину, и тяжелые створки медленно, словно нехотя, начали расходиться в стороны. Изнутри пахнуло сыростью и затхлым, сладковатым запахом старого дерева. Я невольно прикрыла глаза на миг — не от страха, а от внезапного облегчения.

Вот и все. Я дома.

Когда ворота открылись достаточно широко, чтобы пропустить меня, я шагнула внутрь. Под ногами вместо травы оказался крупный булыжник, выщербленный колесами телег и копытами — когда-то здесь кипела жизнь. Сейчас мостовую кое-где пробивала упрямая зелень, а в лужах после недавнего дождя плавали сухие листья.

Я шла медленно, оглядываясь по сторонам. Внутренний двор оказался просторнее, чем я думала. Слева виднелись низкие постройки — конюшни, наверное, или каретный сарай. Справа — колодец с покосившейся от времени крышей. А прямо передо мной, шагах в сорока, возвышалось главное здание — массивное, с узкими окнами и широким крыльцом из каменных ступеней, которые помнили не одно поколение.

Платье цеплялось за ноги, тяжелые чемоданы остались снаружи, и на мгновение я почувствовала себя маленькой и неустроенной посреди этого огромного, чужого еще пространства. Но тепло в запястье еще не остыло, и я напомнила себе: это мое. Каждый камень.

Я подошла к крыльцу и остановилась, запрокинув голову, чтобы рассмотреть тяжелые дубовые двери. И в этот момент они отворились сами.

На пороге стоял мужчина. Немолодой, но и не старый — лет тридцати пяти, наверное, или чуть больше. Крепкий, широкий в плечах, с руками, которые привыкли к тяжелой работе. Одет просто: темная шерстяная куртка, кожаные штаны, на ногах — грубые сапоги. Лицо спокойное, без подобострастия, но и без дерзости. Короткие темные волосы чуть тронуты сединой на висках. Синие глаза, прямой нос, высокий лоб.

Мужчина посмотрел на меня внимательно, но без удивления, словно ждал. Потом поклонился — ровно настолько, чтобы обозначить почтение.

— Хозяйка, — сказал он негромко. Голос оказался низким, спокойным. — Я дворецкий. Замок ждал вас.

Я выдохнула — тихо, почти неслышно. Нашла кого-то. Значит, не одна.

— Чемоданы, — сказала я, и в голосе проступила наконец усталость, которую я сдерживала всю дорогу. — У ворот. Я одна не втащу.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов, и шагнул с крыльца, обходя меня по широкой дуге — почтительно, не задевая. Я обернулась ему вслед и впервые за долгое время почувствовала удовлетворение от того, что кто-то другой возьмет тяжесть на себя.

Порог оказался высоким — пришлось на миг задрать подол, чтобы не споткнуться. И как только я шагнула внутрь, воздух переменился. Тепло летнего утра осталось снаружи, а здесь меня встретила прохлада, которая пробиралась под воротник платья и заставляла кожу покрываться мелкими мурашками.

Сначала глаза не различали ничего, кроме темноты. Я остановилась, давая зрачкам привыкнуть, и в этот момент нос уловил запахи: сырая известь, старая древесина, застарелый печной дым, въевшийся в стены так глубоко, что никакое проветривание не смогло бы его вытравить. Слышно было, как где-то в вышине, под потолком, тонко капает вода — наверное, прохудившаяся кровля.

За спиной тяжело и размеренно застучали сапоги дворецкого. Я обернулась — он вошел следом, сгибаясь под тяжестью двух моих чемоданов, но не показывая ни малейшего усилия на лице. Кожаные лямки врезались в плечи его куртки, но он шагал ровно, не сбивая дыхания.

— Сюда, хозяйка, — негромко сказал он, кивая вглубь помещения.

Я повернулась обратно. Глаза привыкли, и теперь я могла разглядеть холл. Он оказался огромным — гораздо больше, чем казалось снаружи. Высокий сводчатый потолок терялся в сумраке, и лишь кое-где с узких бойниц пробивались бледные полоски света, в которых плясали пылинки. Стены из грубого камня были когда-то побелены, но теперь известка облупилась крупными хлопьями, обнажая серые, покрытые влажными разводами плиты. Пол — каменные плиты, выщербленные, кое-где треснувшие, местами прикрытые истлевшими циновками из тростника, которые давно пора было выбросить.

В углу стоял массивный дубовый стол, покрытый толстым слоем пыли. Над ним на стене висело что-то, отдаленно напоминающее гобелен — выцветшее настолько, что невозможно было разобрать изображенный узор. Камин, огромный, в полстены, зиял черной пустотой, и оттуда тянуло холодом, словно из погреба.

Сырость чувствовалась кожей. Она оседала на волосах, на платье, заставляла ткани тяжелеть. Я поежилась, но не позволила себе сжаться.

В конце холла, возле лестницы, ведущей наверх, я заметила движение. Несколько фигур, сгрудившихся в полумраке. Они ждали.

Одна из них сделала шаг вперед — женщина в простом сером платье и белом переднике, повязанном поверх. Лицо ее было добрым, но уставшим, с мелкими морщинками у глаз и губ. Лет сорока, наверное, или чуть старше. За ней стояла вторая — пониже ростом, плотнее, с руками, спрятанными под передник, и внимательным взглядом из-под темного платка. Тоже немолодая, но еще крепкая.

Рядом с ними — третья женщина, шире в плечах и тяжелее, с засученными рукавами и красноватыми от пара ладонями. Кухарка — это было видно сразу. Ее лицо, круглое и розовое даже в этом холодном сумраке, выражало настороженное любопытство.

А чуть поодаль, держась ближе к стене, стоял мужчина в грубой холщовой рубахе и потертых штанах. Конюх — по заскорузлым сапогам, по запаху лошадиного пота и сена, который доносился от него даже на расстоянии. Его лицо, обветренное и скуластое, казалось вырезанным из дерева, но глаза смотрели живо и уважительно.

Дворецкий поставил чемоданы у входа, гулко стукнув деревянными ручками о камень.

— Вот, — сказал он, обращаясь к прислуге. — Наша хозяйка.

Женщина в сером платье — та, что стояла впереди — низко поклонилась. За ней склонились и остальные, пусть и не так слаженно.

— Добро пожаловать, госпожа, — тихо проговорила она.

Голос ее чуть дрожал — то ли от волнения, то ли от холода.

Я сжала пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. Четыре пары глаз смотрели на меня — кто с надеждой, кто с опаской, кто просто с любопытством. Я была здесь главной. И от этого кружилась голова, но я заставила себя выпрямиться и кивнуть в ответ.

— Спасибо, — сказала я негромко. — Покажите мне комнаты.

Дворецкий сделал знак, и женщины расступились, открывая путь к лестнице. Я сделала первый шаг, чувствуя, как под подошвой скрипит каменная крошка. Впереди было много работы. Но я была не одна. И это уже было началом.

Глава 2

Дворецкий шагнул вперед и зажег от уголька в медной плошке длинный факел со стены. Огонь дрогнул, разбрасывая по холлу пляшущие тени, и стало светлее — насколько это вообще возможно в старых каменных стенах.

— Покажите мне все, — сказала я, глядя на него. — Я должна знать, где и что.

Он кивнул и двинулся первым, указывая дорогу.

Мы начали с левой стороны холла. Дворецкий отворил низкую дубовую дверь, и передо мной открылась крутая лестница, уходящая вниз. Ступени были каменными, стертыми до блеска множеством ног. Воздух потянул сырой землей и чем-то кислым.

— Погреба, хозяйка, — сказал он, спускаясь первым и держа факел высоко, чтобы я видела, куда ступать.

Внизу оказалось просторно. Низкие сводчатые потолки нависали почти над головой. Вдоль стен тянулись дубовые стеллажи — пустые, покрытые паутиной. Кое-где на полу темнели лужицы: сквозь стены сочилась грунтовая вода. Я насчитала три больших помещения: одно для вина и припасов, второе для овощей, третье — пустое, с кольцами в стенах — когда-то здесь держали лед. Пахло плесенью и вековой сыростью. Я поежилась, но промолчала.

Поднявшись обратно, мы прошли в противоположное крыло. Здесь было теплее — где-то рядом топилась печь. Дворецкий открыл еще одну дверь, и меня ударило густым, пряным запахом лука, чеснока и сушеных трав.

Кухня оказалась огромной. Очаг занимал половину дальней стены — черный от копоти, с тяжелым железным котлом на цепи. Длинный разделочный стол из многократно скобленого дерева стоял посредине. Вдоль стен — полки с глиняной посудой, жестяные миски, медные ковши, пучки засохших растений под потолком. Кухарка, та самая, что встречала меня в холле, уже хлопотала у очага, раздувая огонь. Увидев меня, она выпрямилась и поклонилась.

— Здесь буду готовить для вас, госпожа, — сказала она негромко.

Я кивнула, огляделась. Свет сюда почти не проникал — только из двух крошечных окон под самым потолком. Но было по-своему уютно: тепло, пахнет едой, трещит огонь.

Рядом с кухней обнаружились комнаты для прислуги — три маленькие клетушки с деревянными койками, грубыми одеялами и засаленными подушками. Тесные, темные, но сухие. Здесь жили те, кто работал. Я почувствовала укол совести — им нужны были свежие постели и чистота. Но это позже.

Обеденный зал оказался по ту сторону холла. Дворецкий распахнул высокие двустворчатые двери, и я замерла на пороге.

Просторно. Очень просторно. Длинный дубовый стол на двадцать персон тянулся вдоль всей комнаты. Вдоль стен — тяжелые стулья с высокими спинками, обитые выцветшим бархатом. Камин здесь был меньше, чем в холле, но тоже внушительный. На стенах висели темные картины в массивных рамах — я не разглядела сюжетов, слишком много пыли и копоти. Паутина висела серебряными лохмотьями под потолком. Но я уже представляла, как здесь будет гореть свет, как оживут стены.

За обеденным залом следовали две гостиных — поменьше, но не менее внушительные. Первая, парадная, предназначалась для важных гостей. Там стояли мягкие кресла с высокими спинками, низкий столик на резных ножках, на стенах — гобелены с охотничьими сценами. Гобелены были древними, выцветшими до почти серого цвета, но я заметила, что ткань еще крепка. Вторая гостиная — поменьше, уютнее, с круглым столом посредине и полками для игр и безделушек. Сейчас полки пустовали, и это выглядело печально.

Я коснулась рукой спинки кресла — дерево оказалось гладким от времени, теплым даже в этой прохладе.

— Здесь хорошо, — сказала я тихо.

Дворецкий не ответил, только ждал.

Лестница на второй этаж оказалась широкой, с каменными ступенями, стертыми посередине вогнутыми дугами. Дворецкий шел впереди, осветитель каждый шаг. Я держалась за перила — холодный, кованый прут.

Коридор второго этажа тянулся вдоль всего здания. По обе стороны — двери. Дворецкий открывал их одну за другой.

Гостевые спальни. Их было пять. Каждая с узким окном-бойницей, тяжелой кроватью под балдахином, с выцветшими занавесками, которые когда-то были зелеными или синими, а теперь напоминали старую паутину. Тюфяки на кроватях казались плоскими и жесткими. В каждой комнате стоял умывальный столик с треснувшим кувшином и тазом, покрытым зеленоватым налетом времени. Воздух в спальнях был спертым, сухим — здесь давно никто не спал.

— Нужно проветрить, — сказала я, морщась от запаха застоявшегося дерева.

— Сделаем, хозяйка, — ответил дворецкий.

В конце коридора — хозяйские комнаты. Их оказалось три: спальня для главы дома, гардеробная и малая гостиная для семьи.

Спальня была самой светлой комнатой из всех, что я видела — три окна, пусть и узких, выходили на юг, и сейчас в них пробивался солнечный свет, разгоняя мрак. Кровать здесь стояла огромная, резная, из темного дуба, с балдахином, на котором еще угадывались остатки вышивки — золотые нити тускло поблескивали в свете факела. Одеяла давно истлели, остались лишь тряпки, но сама кровать была крепкой. Я провела рукой по резной спинке — под пальцами шершавое, но живое дерево.

На стене висело зеркало — мутное, в пятнах, но целое. Я увидела в нем свое отражение: бледное лицо, усталые глаза, растрепавшиеся в дороге волосы. На миг стало грустно, но я отогнала это чувство. Приведу себя в порядок.

Гардеробная оказалась пустой и пыльной. Только деревянные вешалки да сундуки вдоль стен. Я заглянула в один — пусто.

— Там, где живет хозяин, должно быть чисто, — сказала я спокойно, уже мысленно составляя список дел.

Библиотека была моей мечтой и моим разочарованием одновременно.

Дворецкий отворил тяжелую дверь, и я вошла. Высокий, почти до потолка, зал с узкими окнами-стрелками по обеим сторонам. Вдоль стен — стеллажи, уходящие вверх. Но на полках… пусто. Только кое-где валялись отдельные книги в переплетах из кожи, разбухших от времени и влажности. На полу — груды бумаг, рассыпавшихся в труху. Пахло плесенью и гнилью.

Я медленно прошла вдоль стеллажей, касаясь пальцами пустых полок.

Сердце сжалось. Кто-то разграбил библиотеку. Я не знала, кто именно. Но чувствовала пустоту этой комнаты почти физически.

— Здесь тоже нужно убирать, — сказала я тихо.

Дворецкий молча кивнул.

Последней на втором этаже была комната, которую дворецкий назвал кабинетом главы дома. Небольшая, с одним окном, выходящим во внутренний двор. Тяжелый письменный стол из черного дерева стоял напротив окна. Рядом — кресло с высокой спинкой, обитое тисненой кожей. Кожа потрескалась, но еще держалась. На столе ничего не было, кроме слоя пыли и высохшей чернильницы.

Я села в кресло. Дерево скрипнуло, но выдержало. Я положила ладони на столешницу — холодную, гладкую. Закрыла глаза на миг. Здесь я буду работать. Писать письма. Принимать решения.

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Идем дальше.

На третий этаж вела уже не парадная лестница, а узкая винтовая, спрятанная в дальней башне. Дворецкий шел первым, и его широкая спина почти загораживала свет. Ступени были крутыми и скользкими — я дважды оступилась, но удержалась за стену.

Третий этаж оказался совсем другим: здесь воздух был суше и светлее. Дворецкий отворил низкую дверь, и мы вышли в просторное помещение под самой крышей.

Оранжерея.

Я не сразу поняла, что это она, потому что сейчас здесь не было ничего — только стеклянная крыша, местами затянутая грязью и паутиной, но все еще пропускающая рассеянный дневной свет. Вдоль стен — каменные желоба для земли, пустые, засохшие. Кое-где торчали сухие стебли — когда-то здесь росли цветы или травы.

Я медленно пошла вдоль желобов, касаясь засохших остатков. В воображении уже виделось, как здесь зазеленеет, как потеплеет, как запахнет землей и ростками. Стеклянная крыша пропускала небо — серое, но живое. В щели задувал легкий ветерок, и было слышно, как где-то далеко поют птицы.

— Оранжерею нужно приводить в порядок, — сказала я, не оборачиваясь. — Если успеем до холодов.

— Постараемся, хозяйка, — ответил дворецкий.

Когда мы спустились обратно в холл, я спросила про башни. Дворецкий помедлил.

— Их четыре, хозяйка. Северо-восточная, северо-западная, юго-восточная и юго-западная. В каждой есть комнаты на втором и третьем ярусах.

— Покажите.

Он покачал головой.

— Не могу. Они заперты.

Я удивленно подняла брови.

— Заперты? Ключи у вас?

— Нет, хозяйка. Ключей нет ни у кого из слуг. — Дворецкий говорил спокойно, но в голосе чувствовалась осторожность. — Двери в башни не открываются ни одним известным нам ключом. Замки старинные, магические. Говорят, их могут открыть только хозяева замка — и то не все, а те, кого признает магия самого замка.

Я подошла к ближайшей башне — юго-западной. Тяжелая дубовая дверь, окованная железом, с массивной ручкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Замка я не увидела — только гладкую металлическую пластину, на которой были выгравированы какие-то знаки. Я коснулась пластины ладонью.

Ничего не произошло.

Дверь не дрогнула, не загудела, не потеплела. Просто осталась холодной и немой.

Я попробовала еще раз, сильнее нажав на металл. Ничего.

— Может, нужно что-то особенное? — спросила я у дворецкого, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не знаю, хозяйка. Я здесь служу недавно, старые слуги ушли. Но поговаривают, что башни открываются только тем, кто по-настоящему нуждается в том, что там хранится. Или когда приходит время.

Я убрала руку. Легкий озноб пробежал по спине — от сырости или от таинственности этих слов.

— Хорошо, — сказала я. — Оставим башни на потом. У нас и без них дел хватит.

Я обвела взглядом холл, вспомнила пустую библиотеку, облупленные стены, запертые двери. Чувство усталости навалилось с новой силой, но где-то глубоко в груди теплилась уверенность: я справлюсь.

Я медленно обошла первый этаж, заглядывая в каждую дверь, трогая стены, запоминая, где что лежит и чего не хватает. Слуги шли за мной молча — дворецкий впереди с факелом, горничные перешептывались за спиной, кухарка гремела на кухне посудой, конюх уже возился где-то снаружи, проверяя, не нуждается ли в починке конюшня. Все было старым, обветшалым, запущенным.

Но это было мое.

К вечеру ныли ноги, кружилась голова от смены света и тьмы, платье пропахло сыростью и дымом. Я стояла посреди холла и смотрела на лестницу, ведущую наверх, в мою спальню.

— Завтра начнем, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Сегодня я хочу просто отдохнуть.

Дворецкий кивнул и распорядился, чтобы горничные подготовили хозяйскую спальню. Я пошла наверх медленно, держась за перила, и на полпути остановилась, чтобы перевести дыхание.

Впереди были долгие недели работы. Но впервые за долгое время я знала, ради чего просыпаться утром.

Глава 3

Меня звали Кратова Мария Викторовна. Совсем недавно мне исполнилось двадцать лет. Вроде невеликий возраст по меркам Земли, моего родного мира. Но всю свою жизнь, с раннего детства, я знала, что являюсь дочерью мага и аристократки из мира магического. Эскарон, как назвал его отец, Виктор Кратов, или Витор Всемогущий, как звали его здесь, в этом мире. Родители не скрывали от меня правды. Они ушли из этого мира, потому что хотели уберечь меня от махрового патриархата, процветавшего на Эскароне.

— Ты – свободная девушка, Мэри, — любила повторять мама, Анна горт Лостерская, из рода герцогов Лостерских, — помни об этом.

Год назад, когда мне исполнилось девятнадцать, родители пропали без вести, оставив завещание на мое имя, а в нем — четкие инструкции. По ним я не могла распоряжаться оставленным имуществом до двадцати лет. Все это время мне следовало учиться, желательно — в другой стране, благо денег хватало. И только когда мне исполнится двадцать, я могла стать наследницей всего, что успел заработать отец. Ну и выйти замуж могла только после наступления двадцатилетия.