Вода и глина

Желудок не выдержал — девочку вырвало. Смесь пошла обратно в дыхательные пути. Эрива не могла откашляться. Она начала булькать, лицо посинело.

Роза застыла от ужаса. Секунда промедления. А потом включился инстинкт. Она рванула Эриву на себя, перевернула на бок, едва не вывихнув ей плечо. Схватила аспиратор, чтобы отсосать жидкость. Дрожащими руками она вводила трубку глубоко, слишком глубоко, царапая слизистую. Аппарат чавкал, вытягивая смесь из дыхательных путей.

— Дыши! Ну же! — кричала она на безмолвное тело. — Только не пневмония, Господи, только не пневмония...

Сатурация упала до 80. Пищал монитор.

Девочка задышала, но хрипела ещё сутки. Роза сидела рядом, не смыкая глаз, слушая каждый хрип, боясь пневмонии. После этого Роза повесила на стену таймер. Больше никогда, ни при каких обстоятельствах, она не опускала кровать раньше чем через час после еды. Она поняла: спешка в этой комнате убивает.

Самое тяжёлое — это чистка дыхательных путей: аспиратор работал громко и противно чавкал. Роза вводила катетер в трахеостому. Тело девочки выгибалось, лицо краснело, из закрытых глаз текли бессознательные, рефлекторные слёзы. Для Розы это было пыткой. В какой-то момент катетер зашёл слишком глубоко. Эрива дёрнулась. На секунду сатурация прыгнула вниз.

— Чёрт — вырвалось у Розы. Она вытащила катетер слишком резко. Руки дрожали. Этого нельзя было допускать. Никогда.

— Тише, тише, сейчас всё уберем, — прошептала она, но руки действовали жёстко.

Ей приходилось причинять боль, чтобы сохранить жизнь.

После каждой такой процедуры Роза шла в ванную и долго мыла руки, пытаясь смыть ощущение дрожащего под пальцами беспомощного тела. Эрива была худой, но «мёртвый вес» тяжелее живого. Тело, лишенное тонуса, растекается по кровати. Каждые два часа. По будильнику. День и ночь.

***

Роза выработала технику. Опустить бортик кровати. Подтянуть скользящую простыню. Рывок на себя — поворот на бок. Подложить валики под спину, под колени, под пятки. Она проверяла каждый сантиметр кожи. Малейшее покраснение вызывало у неё панику. Пятнышко на крестце — это враг. Роза мазала, массировала, припудривала.

Её собственные руки огрубели от антисептиков, спина ныла не переставая. Она стала похожа на тень. Но кожа Эривы оставалась чистой, розовой, без единого следа. Роза гордилась этим. Это был её единственный видимый результат.

Пару раз в неделю приезжала приходящая медсестра — сменить катетер, поставить сложные капельницы, помочь искупать целиком.

Для Розы это были странные моменты. С одной стороны — помощь. С другой — ревность. Медсестра была молодой, энергичной, пахла духами и улицей. Она могла громко сказать: «Ну что, красавица, давай мыться!»

Включала радио. Напевала, пока меняла капельницу. Она относилась к Эриве проще. Розу это раздражало. Ей казалось, что медсестра слишком груба, слишком неосторожна.

— Осторожнее с головой! Не тяни так руку! — одёргивала она помощницу.

Когда медсестра уходила, Роза тут же всё переделывала: поправляла складки на простыне, выравнивала трубки под идеальными углами. Никто не мог сделать это так хорошо, как она. Только она знала «язык» этого тела.

Тёмная вода

Месяцы летели — время уже не измерялось календарём. Оно измерялось усталостью.

Роза держалась изо всех сил, но это была не сила — это было постоянное усилие не сорваться. Она монотонно говорила с девочкой, расчёсывала отрастающие волосы, читала ей книги. Часто спала, сидя на стуле у высокой кровати, уронив голову на постель.

В одну из таких ночей в дверь постучали. Точнее, не постучали. В дверь кухни, выходящую на задний двор, поскреблись. Звук был сухой, неприятный, как старая ветка царапает доску.

На дворе стояла дождливая ноябрьская ночь.

Роза, вздрогнув, отложила журнал наблюдений и пошла открывать.

На пороге стояла Морика — старая цыганка, сухая, с чёрными мутными глазами. В деревне её звали «тудош ассонь» — «знающая женщина». Это было древнее, тяжёлое звание. К ней не ходили гадать на женихов. К ней шли, когда коровы начинали доиться кровью, когда ребенок кричал ночами не своим голосом или когда врачи в больнице разводили руками. Её боялись, уважали и обходили стороной, зная: если Морика стоит у твоего порога, значит, беда уже пришла.

Гостья не переступила порог. Она замерла у самого косяка, втягивая носом воздух, пахнущий спиртом и хлоркой. Её лицо исказилось от отвращения и животного страха.

— В дом не войду, — прохрипела она, отшатнувшись. — Тут тесно.

— Что тебе нужно, Морика? — устало спросила Роза. — Уходи.

Морика дёрнулась, будто её ударили словом. Глаза метнулись куда-то за плечо Розы, вглубь дома.

— Ты не видишь? — зашептала она быстро, сбивчиво. — Или не хочешь видеть?

Цыганка наклонилась вперёд, сделав короткий шаг.

— Она пришла не одна, — сказала Морика тише. — Всегда так бывает. Когда кто-то висит между.

— Там никого нет, — жёстко сказала Роза. — Только я и внучка.

— Внучка — Морика сглотнула. — Я не про тело говорю.

Она провела ладонью по груди, будто отгоняя что-то от себя.

— Её душа не держится за этот мир, Роза. А такие тянут за собой.

Роза почувствовала, как кислый запах табака проникает в дом.

— Ты уже слишком близко подошла, — прошептала Роза.

— Ты думаешь, что спасаешь. А на самом деле — Морика осеклась, полезла в складки мокрой юбки и достала тёмный пузырёк.

— Дай, — сказала она почти умоляюще. — Дай ей и отпусти. Чёрная вода. Травы. Пару капель.

— Ты предлагаешь мне убить её? — спросила Роза ровно.

— Прекрати это, — выдохнула Морика. — Не для неё. Для тебя. Для дома.

Она вдруг всхлипнула — коротко, зло.

— Не мешай ей, Роза. Не вытягивай.

Роза смотрела на тёмное стекло. Всего одна ложка. Рука дрогнула, потянулась вперёд и обхватила холодный пузырёк. В этот момент за стеной, в белой комнате, ритмично пшикнул аппарат ИВЛ. Звук был громким в ночной тишине.

Роза подняла глаза на цыганку. Морика тряслась, глядя в темноту коридора. И этот чужой, животный страх перед её девочкой заставил Розу крепко сжать челюсти. Наваждение спало.

— Забери это, — сказала она тихо.

— Она никогда не встанет! — зашипела Морика, пятясь под дождь.

Роза шагнула вперёд, под дождь, и схватила цыганку за руку. Её огрубевшие от антисептиков пальцы больно впились в худое запястье.

— Слушай меня. Забери это и запомни.

Роза с силой вложила пузырёк обратно в ладонь Морики.

— Если моя девочка встанет ты сама выпьешь это.

Глаза Морики расширились.

— Ты с ума сошла... — выдохнула она.

— Проваливай, — отрезала Роза.

Морика с шипением выдернула руку, будто обожглась.

— Она заберёт тебя, Роза! С собой заберёт...

Она развернулась и побежала в темноту, бормоча защитные заговоры, прижимая к груди пузырёк, как спасение от того, что жило в доме Розы.

Роза осталась одна. Холодная вода текла по лицу, смывая оцепенение. Смахнув капли со лба, она шагнула обратно в тепло и плотно закрыла за собой дверь.

Пшш-Хууу.

Она долго и тщательно мыла руки. Большой палец с силой скользнул по кончикам остальных. Затем она открыла горячую воду и подставила под струю ладони. Держала до тех пор, пока кожа не покраснела.

Затем проверила девочку и медленно ушла в свою спальню.

Она не зажгла электрический свет. Рука уверенно легла на гладкую поверхность деревянной коробки, спрятанной в глубине ящика.

На кровать легли письма. Стопка бумаги, исписанной летящим, твёрдым почерком. Они были перевязаны тонкой шёлковой лентой. Роза не развязывала узел. Ей достаточно было коснуться его кончиками пальцев.

Она достала старую фотографию.

Роза чиркнула спичкой над бронзовым подсвечником. Маленькое пламя на мгновение выхватило из темноты её лицо — постаревшее, напряжённое. Но когда загорелись свечи, в их тёплом полумраке черты Розы смягчились. Она смотрела на фотографию воспалёнными, сухими глазами. Плечи опустились.

— Ты так мне нужен

Она прикрыла глаза, позволяя ритму аппарата слиться с собственным сердцем.

— С годовщиной тебя.

Пшш-Хууу

Буря

Спустя неделю после визита Морики началась буря.

Не просто гроза — что-то тяжёлое, с порывами ветра, с низким гулом.

Окна дрожали. Свет мигнул. Раз. Потом ещё раз — длиннее, болезненнее. Лампы дневного света затрещали и погасли. Дом погрузился в плотную тьму. В ту же секунду тишину разорвал новый, чужой звук. Пронзительный, непрерывный писк. Это включился ИБП — источник бесперебойного питания. Красный индикатор вспыхнул в темноте.

Щелчок. Гудение. Аппарат ИВЛ тревожно пискнул, сигнализируя о переходе на батарею, но продолжил качать воздух. На дисплее загорелась тревожная оранжевая надпись. Роза выронила шприц. Пластик стукнул о пол, но она этого не услышала.

Её оглушил писк бесперебойника. Он сверлил мозг, ввинчивался в уши. Она кинулась к аппарату. Ей нужно было проверить цифры. Сколько осталось заряда? Двадцать минут? Час? Она смотрела на светящийся экран, но не видела ничего — зелёные и оранжевые символы расплывались. Она не могла их прочитать.

— Нет... нет... — шептала она, хватаясь за холодный пластик стойки. — Куда смотреть? Где цифры? В голове проносились спутанные мысли:

«Генератор, сарай, шнур... Только бы успеть».

Машина вдруг запищала иначе — прерывисто, истерично.

Пип-пип-пип!

Что это? Спазм? Трубка перегнулась? Или это она сама сошла с ума? Роза метнулась к окну. Там, за стеклом, бушевал ад. Ливень стеной. Нужно бежать во двор. В сарай. Дёрнуть шнур стартера. Бензин... есть ли там бензин?

Роза рванулась к тумбочке и схватила телефон. Пальцы скользили по экрану, как по льду.

«Илона» — имя было в избранном. Она нажала вызов. Гудок. Второй.

— Илона, — выдохнула Роза в трубку, и в этот момент дом снова взвыл тревогой. — Свет ИБП он...

В динамике зашипел ветер, связь прерывалась.

— Роза? — донеслось едва слышно. — Роза, ты где?!

— Генератор... — сказала Роза, сама не узнавая свой голос. — Я во двор

И линия оборвалась.

Она сунула телефон в карман халата и на секунду застыла, глядя на кровать.

А если она уйдёт — Эрива задохнётся?

А если не уйдёт — ИБП сядет, и она задохнётся всё равно.

Аппарат стучал: чтак-чтак-чтак, как будто заколачивал гвозди.

Роза сорвалась с места. Дверь распахнулась — и в лицо ударил ветер. Дождь хлестнул, как плеть. Она бежала к сараю на ощупь, в грязи, слыша за спиной в доме чужой вой тревоги. Нащупала ручку генератора, сорвала брезент. Рывок — и шнур вырвался обратно, обжёг ладонь.

Второй рывок. Третий. Генератор кашлянул и замолчал.

— Давай — прошептала она в темноту. — Давай же

Четвёртый рывок — и мотор наконец схватил. Глухой, спасительный гул пошёл по двору. Окна дома вспыхнули. Она обернулась на яркую вспышку: «молния, фары?»

Роза сделала шаг к дому — и только тогда поняла, что не чувствует ног. Мир качнулся. Дождь и темнота смешались. Колени подогнулись. Она попыталась вдохнуть — и рухнула в грязь, прямо под ливнем, не успев ни закричать, ни позвать. Холод вошёл в неё мгновенно — и вместе с ним пришла темнота.

***

Роза очнулась в кровати, в полутёмной комнате. Рядом сидела медсестра. Лицо её было напряжённым.

— Илона! — позвала медсестра негромко.

Роза не сразу поняла, где она. А потом понимание пришло — как удар.

— Я убила её! — закричала Роза, пытаясь приподняться. — Я убила её! Моя девочка!

Голос был надрывным, чужим, словно кричал кто-то другой. Тело не слушалось, но она всё равно пыталась встать, рвалась вперёд, повторяя одно и то же. На крик из соседней комнаты вбежала Илона. Она сразу обняла Розу, удерживая крепко.

— Готовь шприц, — тихо сказала она медсестре.

И, прижав Розу к себе, начала говорить прямо над её ухом, медленно, чётко, почти по слогам:

— Роза, ты не убила её... Роза, она жива... Она дышит. Сама дышит. Слышишь?

Роза смотрела на неё, не понимая. Реальность распадалась. Слова не доходили. Она всё ещё повторяла:

— Я убила её...

Медсестра перехватила руку Розы и ввела лекарство в вену. Роза забилась, но вскоре препарат подействовал. Тело обмякло. Крик оборвался на полуслове. Илона осторожно подложила под голову подушку и продолжила уже мягче:

— Ты звонила мне. Я слышала сирену и твой голос Ты вышла запускать генератор — и упала у сарая. Мы примчались сразу Всё хорошо, Роза Она дышит. Сама...

***

Илона стояла у монитора, хмурясь. Она не смотрела на Розу, которая, всё ещё слабая после седативного, полулежала в кресле в углу комнаты. Врач следила за графиком давления на экране ИВЛ.

— Смотри, — тихо сказала Илона, указывая на кривую. — Видишь эти пики? Это не машина. Это попытки триггера.

Она повернулась к Розе.

— Она «дерется» с аппаратом, Роза. Видишь — поршень ещё не пошёл, а диафрагма уже дёрнулась, — голос её звучал жёстко, без ложных надежд.

Роза попыталась встать, но ноги не держали.

— Не трогай, — прошептала она пересохшими губами. — Не рискуй.

— Риск — это держать её на трубке, когда она пытается дышать сама, — отрезала Илона. — Мы сожжём ей легкие давлением. Нужно пробовать. Сейчас. Пока есть этот импульс.

Врач надела свежие перчатки. Щёлкнула резинкой.

— Готовь мешок Амбу, — бросила она медсестре. — Если не раздышится — вернём обратно.

Роза замерла. Илона шприцем сдула манжету трахеостомической трубки.

— Ну, девочка... давай.

Щелчок. Она отсоединила гофрированный шланг от трахеостомической трубки.

И тишина. Больше не было ритмичного «Пшш-Хууу». Из пластиковой трубки в горле девочки не доносилось ни звука. Аппарат молчал. Секунда. Две. Три.

Грудная клетка Эривы оставалась неподвижной. Плоской.

— Дыши... — прошептала медсестра. Монитор запищал. Тревожно, часто.

— Сатурация падает! — голос медсестры сорвался. — Восемьдесят пять... Восемьдесят... Илона, она не держит! Она синеет!

— Ждем, — сквозь зубы процедила врач, не сводя глаз с горла девочки. — Ещё секунду.

— Семьдесят восемь! Илона, возвращай трубку!

Роза вцепилась пальцами в подлокотники кресла. Ей хотелось кричать, броситься к кровати, растолкать их, но тело было чугунным. Она только смотрела, как цифры на экране летят в пропасть. «Это конец. Я выключилась — и она ушла следом».

— Мешок! — рявкнула медсестра, хватая Амбу, чтобы подключить его к трубке.

— Нет! — Илона перехватила её руку. — Смотри.

Тишину разорвал звук. Не вдох. Тело девочки выгнулось дугой. Рот открылся в немом рефлекторном глотке. А из пластиковой трубки в шее вырвался сиплый, пугающий свист.

А потом — вдох.

Неровный, мучительный, но глубокий. Грудная клетка поднялась. И опала.

И снова поднялась. Цифры на мониторе медленно, неохотно поползли вверх.

— Есть — выдохнула Илона только через секунду. — Захват.

Её лоб блестел от пота.

— Диафрагма работает. Слабенько, но тянет.

Она быстро накинула кислородную маску на трахеостому, и в комнате зашипел тихий поток воздуха.

Медсестра, всхлипывая, вытирала слёзы рукавом. Илона устало опустилась на стул, стягивая перчатки. Роза не плакала и не улыбалась. Она сидела в кресле, глядя на вздымающуюся грудь внучки, и чувствовала пустоту. Огромную, выжженную дыру. Та стальная пружина, на которой она держалась все эти месяцы, лопнула. Она выполнила задачу. Она вытащила девочку с того света. Но сама осталась там — в грязи, под дождём. Она смотрела на живую Эриву и с ужасом понимала: «Я пустая».

Что-то внутри сломалось. И это уже не починить.

Снег и пылинки

Зима 2014/2015 выдалась снежной, но в доме Розы сезоны больше не имели значения. Время больше не считалось сутками. Оно считалось тем, насколько сегодня поддался локоть — и сколько смеси вошло без рвоты.

Белая комната перестала быть реанимацией. Она превратилась в спортзал для одного зрителя и одного атлета. Вместо прежнего монотонного гула аппаратуры здесь теперь царили другие звуки: тяжёлое дыхание Розы, скрип резиновых эспандеров и тихие, неосознанные стоны Эривы, когда бабушка прорабатывала окаменевшие суставы.

В декабре Роза заказала доставку из Печа. Служба проката медицинского оборудования доставила громоздкую коробку. Это была не та огромная каталка-кровать, а лёгкое, маневренное инвалидное кресло с высокой спинкой и фиксатором для головы.

— Вертикализация, — сказала Роза вслух, собирая конструкцию по инструкции. — Мозг должен вспомнить, где верх, а где низ.

Эрива похудела, но её тело было «жидким», непослушным, выскальзывающим из рук. Кряхтя и ругаясь сквозь зубы, Роза подложила скользящую доску и перетащила внучку с кровати в кресло. Когда она затянула ремни безопасности и подняла спинку, Эрива впервые увидела мир не горизонтально. Её голова безвольно упала на боковой упор, слюна потекла из уголка рта, но глаза... Глаза вдруг расширились. Угол обзора изменился. Вместо белого потолка она увидела окно, за которым падал мокрый снег.

В тот день сон не пришёл. Она сидела и смотрела на снежинки.

Проклятой пластиковой трубки в горле больше не было. Когда Роза обрабатывала затягивающийся на шее шрам коричневым «Бетадином», она вдруг заметила, как ноздри девочки едва заметно трепещут от резкого запаха йода. Эрива снова дышала носом. Поняв это, Роза начала приносить в белую комнату «мир». Растирала в ладонях хвойные иголки и подносила к лицу девочки:

— Ёлка. Скоро Рождество, моя девочка.

Она чистила апельсины прямо у неё перед носом, брызгая эфирными маслами. Включала радио. Иногда Роза замечала, как ноздри девочки трепещут. Эрива морщилась от запаха уксуса и замирала от запаха ванили. Это была азбука, которой тело отвечало ей: «Я здесь».

Это случилось в феврале, в солнечный морозный день. Эрива сидела в коляске у окна. Солнце било сквозь стекло ярким, плотным лучом, в котором танцевали пылинки. Роза сидела рядом на низком табурете, разминая пальцы внучки. Каждый палец по отдельности — согнуть, разогнуть, покрутить. Рука Эривы была вялой, как тесто.

Роза на секунду отвлеклась, чтобы поднять упавшее полотенце. А когда подняла голову, замерла.

Рука девочки, лежавшая на подлокотнике, поднялась. Не высоко — всего на пару сантиметров. Она дрожала мелкой, противной дрожью, двигалась рывками, хаотично, как сломанный механизм. Это не было судорогой — в этом было намерение, пусть и крошечное. Она двигалась сама. Эрива пыталась поймать солнечный луч. Или пылинку. Её взгляд, обычно расфокусированный, «плавающий», вдруг собрался в точку. Зрачки сузились. Пальцы растопырились, пытаясь схватить воздух.

— Давай... — прошептала Роза, боясь дышать. — Тянись, милая. Тянись.

Рука упала обратно на подлокотник с глухим стуком, силы кончились. Но Роза увидела главное: импульс прошел. Где-то там, в глубине повреждённого мозга, кто-то нажал на рычаг.

С того дня Роза стала одержимой. Если раньше она просто сохраняла тело, то теперь она начала его тренировать. Она купила утяжелители. Она заставляла Эриву держать ложку, пусть та и выпадала через секунду. Она часами разговаривала с ней, требуя реакции: «Посмотри на меня. Если слышишь, моргни». И иногда Эрива моргала. Не всегда, с задержкой в десять секунд, но моргала.

К марту Роза поняла: стены давят. Девочка начала беспокоиться, мычать по ночам, её взгляд метался по комнате, ища выхода.

— Тебе тесно, — констатировала Роза, вытирая пот со лба после очередной гимнастики. — Ты хочешь наружу.

Роза посмотрела на календарь. В конце весны в деревне традиционный праздник упряжек. Лошади. Имре любил их. Эрива любила их в той, другой жизни.

— Хорошо, — сказала она решительно. — Мы пойдем. Но ты должна держать голову. Слышишь? Мы будем тренировать шею.

И они тренировались. Роза — с упрямством тренера, Эрива — с покорностью куклы, которая очень хочет стать человеком.

Вместе с первыми оттепелями, когда воздух перестал пахнуть стерильностью и наполнился запахом мокрой земли, во двор вернулась жизнь. Роза решила, что мёртвая тишина снаружи больше невыносима. Клетки в сарае, пустующие почти год, снова заполнились. Теперь там шуршали, грызли и топали новые жильцы — два десятка кроликов.

Вслед за кроликами во дворе появился Аарон. Он вызвался сам — или, может быть, мама подсказала ему, что у Розы-нени спина уже не гнётся. Как бы то ни было, пару раз в неделю ворота приоткрывались, и Аарон, повзрослевший и вытянувшийся за зиму, заходил внутрь. Он таскал тюки с сеном, менял воду, выгребал грязную подстилку и засыпал полы свежими опилками, запах которых перебивал даже больничные ароматы дома.

Но его помощь была лишь половиной правды. Каждый раз, проходя с охапкой сена мимо крыльца, Аарон замедлял шаг. Его взгляд магнитом тянуло к входной двери. Если она была приоткрыта для проветривания, он вытягивал шею, пытаясь заглянуть вглубь тёмного коридора. Туда, где в конце светился прямоугольник той самой белой комнаты.

Его тянуло туда любопытство и страх. Что там? Живой человек или кукла, опутанная проводами? Иногда ему казалось, что он видит движение — тень коляски, блеск металла, профиль Розы, склонившейся над кем-то. Но он тут же отводил глаза, боясь быть пойманным за подглядыванием.

В конце апреля 2015 года привычный ритм нарушился ещё у ворот. Подходя ко двору с охапкой свежей травы, Аарон замер — у ворот Розы темнел чужой автомобиль. Дорогой седан, запылённый дорогой, с австрийскими номерами.

«Опять что-то продаёт? — мелькнула у Аарона циничная мысль. — Разве у неё ещё осталось что продавать? Кроликов? Старую мебель? Или сам дом?»

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо вышли двое. Они не были похожи на покупателей. Розы рядом не было. Женщина — тонкая, высокая и болезненно стройная. Её глаза бегали нервно, испуганно. Мужчина шёл за ней следом. У него была странная, рваная походка, но взгляд Аарона приковало другое: левая рука мужчины висела вдоль тела неестественно, мёртвым грузом. Она болталась при ходьбе, как привязанная верёвками к плечу. Им обоим было не больше тридцати пяти, но лица у них были серые, как после бессонной недели.

— Geh nicht... — хрипло позвал мужчина, пытаясь здоровой рукой удержать женщину за локоть.

— Nein! Ich kann nicht!

Она вырвала руку. Резко, брезгливо. Слёзы текли по её щекам сплошным потоком, смывая косметику, но она даже не пыталась их вытереть. Они говорили на немецком — быстро, захлёбываясь эмоциями, перебивая друг друга. Аарон учил язык в школе, но этот поток разобрать было трудно. До него долетали лишь обрывки: что-то про пустую жизнь и вину — «Leben», «Schuld»...

Мужчина снова потянулся к ней, в его жесте было столько отчаяния, что Аарону стало не по себе. Женщина оттолкнула его, и тут её взгляд упал на мальчика с травой, застывшего у калитки.

Она вздрогнула. Увидев свидетеля, она поспешно, почти стыдливо вытерла лицо ладонью, сгорбилась и, не сказав больше ни слова, прошла мимо него к машине. Хлопнула дверь пассажирского сиденья. Мужчина остался стоять один посреди двора. Он метался, делая шаг то к машине, то к дому, не зная, как поступить. Его лицо исказила гримаса боли. Он достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт. Сделал шаг к двери, замер. Затем резко развернулся и сунул конверт в щель почтового ящика на заборе, после чего сел за руль.

Двигатель взревел. Машина дёрнулась с места резко. Шины коротко взвизгнули по асфальту, и через секунду автомобиль исчез за поворотом. Тишина вернулась во двор, но теперь она была тяжёлой.

Аарон подошёл к забору и вытащил из щели плотный белый конверт.

— Роза-нени! — неуверенно позвал он, глядя на пустой проём двери.

Роза вышла не сразу. Взгляд был пустым, расфокусированным, направленным куда-то поверх головы Аарона, а тело едва заметно покачивалось.

— Аарон? — её голос был похож на шелест сухой травы.

Она перевела взгляд на мальчика, но в глазах не было узнавания.

— Вам оставили, — сказал Аарон, протягивая конверт. — В почте.

— Здравствуй... Какая почта?

Она взяла конверт из рук Аарона, даже не взглянув на бумагу, и вдруг что-то в её лице изменилось. Туман в глазах немного рассеялся, уступив место странной, пугающей решимости.

— Зайди в дом, — почти прошептала она. — Я тебя познакомлю кое с кем.

У Аарона пересохло во рту, а ладони стали мокрыми. Ноги вдруг стали тяжёлыми. Он бросил траву на землю и сделал неловкий, первый шаг к своей тайне. Роза кивнула ему на дверь. Аарон вытер влажные ладони о штаны, разулся и шагнул в полумрак коридора. Он шёл за ней, чувствуя, что проникает туда, куда вход простым смертным был заказан.

Она открыла дверь в ту самую комнату. Здесь больше не пахло больницей. Воздух был густым, сладковатым и пряным — смесь лаванды и аниса.