"Узарат"

Я развёл маленький огонь из сухих корней, найденных ещё у края травы, съел немного мяса и сделал запись. Потом долго сидел, слушая ветер.

Именно тогда я впервые услышал звук, который позже стал для меня привычнее собственного дыхания.

Не шаги.

Не голос.

Шорох, почти неотличимый от движения песка, но с каким-то внутренним порядком. Он возникал справа, стихал, появлялся слева, затем за моей спиной. Я поворачивался слишком быстро и видел только темноту, камень, низкую тень верблюда. Каменный тоже слышал это. Он стоял с поднятой головой, не жевал и не ложился, хотя должен был устать.

Я сказал себе: ящерицы. Маленькие зверьки. Ночной ветер в трещинах.

Тогда я ещё мог выбирать объяснения.

Перед сном я вспомнил слова Мбалы: «Не отвечай, если услышишь голос из-под песка». Эта фраза показалась мне настолько театральной, что я почти рассердился. Суеверие, повторил я. Я был один в пустыне, а одиночество умеет выжимать из памяти самые ненужные слова.

Я лёг, положив револьвер под сложенную куртку вместо подушки.

Не знаю, сколько проспал.

Проснулся я оттого, что кто-то позвал меня по имени.

— Стоун.

Голос был негромким. Мужской. Хрипловатый. Он звучал не рядом и не далеко, а будто точно под тем местом, где лежала моя голова.

Я открыл глаза.

Звёзды висели над лицом. Огонь почти погас. Верблюд стоял неподвижно, с вытянутой шеей. Ветер стих.

— Стоун, — повторил голос.

Я не ответил.

Не потому, что поверил Мбале. Нет. Просто в первые секунды после сна человек ещё не успевает стать разумным. Он остаётся телом, а тело иногда мудрее рассудка.

Я сел очень медленно.

Песок вокруг лагеря был гладким. Слишком гладким. Мои следы, следы Каменного, круги от мешков — всё исчезло, будто кто-то за ночь выровнял землю ладонью. Только возле каменной плиты виднелась тонкая линия, уходящая под песок. Она изгибалась внутрь себя, едва заметная в слабом свете звёзд.

Спираль.

Я моргнул.

Линии не стало.

Я почти не спал до утра.

Второй день начался с головной боли.

Солнце поднялось из-за дальних камней без цвета и без милосердия. Оно не рождало день, а обнажало пустоту. Песок уже к раннему часу стал горячим настолько, что воздух над ним дрожал, как прозрачная ткань над огнём. Я выпил меньше, чем хотел. Записал направление. Проверил мешки. Один из них за ночь потерял немного воды: шов отсырел, и на коже выступило тёмное пятно.

Я выругался и перевязал его ремнём.

Каменный шёл хуже, чем накануне. Он часто останавливался, поворачивал голову назад, словно хотел вернуться, и несколько раз издавал низкий рваный звук, совсем не похожий на обычное верблюжье недовольство. Я бил его поводом не сильно, но достаточно, чтобы самому почувствовать стыд. Животное знало пустыню лучше меня. Возможно, оно уже понимало, куда я его веду.