Акушер

— Думаешь, он выбирает жертв по базе?

— Не знаю. Но у него есть доступ к информации о беременных женщинах. К их срокам, к их адресам, к их расписанию. Он знает, когда они одни, когда выходят из дома, где живут. Такую информацию не берут из воздуха. Ее берут из медицинских карт.

Круглов хмыкнул и вышел, оставив Романова одного.

Александр еще раз посмотрел на фотографию Алины Мироновой. Двадцать пять лет. Темные волосы, короткая стрижка, серьезный взгляд. Она смотрела в объектив так, будто знала что-то, чего не знал фотограф.

Первая была светловолосой. Вторая — темноволосой. Никакого внешнего сходства. Никакой связи между жертвами — кроме беременности, консультации и смерти.

И двух одинаковых капсул — пустых, аккуратных, как гнезда, из которых что-то вылетело.

Он выключил свет и вышел в коридор. Там было пусто и тихо, только где-то на первом этаже гудел автомат с кофе. Он спустился вниз, купил стаканчик — кофе оказался таким же холодным и горьким, как тот, что он пил неделю назад, — и сел на скамейку у окна.

Снег за окном усиливался. Белые хлопья летели косо, гонимые ветром, и оседали на мокром асфальте.

Две жертвы. Два трупа за десять дней. Два плода, извлеченных с хирургической точностью. Две пустые капсулы в подкожной клетчатке.

Если это не остановить — будет третья.

Он знал это так же точно, как знал, что завтра утром ему придется звонить мужу Алины Мироновой и задавать вопросы, на которые не существует правильных ответов.

Телефон в кармане зажужжал. Сообщение от Лены: «Я нашла список сотрудников проекта Князева. Там шесть человек. Один из них уволился из университета пять лет назад. Сразу после того, как у него умер новорожденный ребенок. СВСМ. Я проверяю дальше».

Романов прочитал сообщение дважды.

СВСМ. Синдром внезапной детской смерти.

Он не знал, почему это важно. Но что-то в этих четырех буквах заставило его сердце биться быстрее.

Глава 4

Второй допрос Ковальчук Романов начал в девять утра и закончил в половине первого. Три с половиной часа он сидел напротив женщины, которая, по всем законам логики, должна была быть ключом к разгадке, и с каждой минутой все отчетливее понимал: не она. Не имеет значения, что обе жертвы ходили в одну консультацию, к одному врачу, в одни и те же дни недели. Не имеет значения, что совпадений было больше, чем позволяла теория вероятности. Елена Викторовна Ковальчук, сорок три года, семнадцать лет стажа, двое своих детей и триста с лишним принятых родов, не была убийцей. Не была сообщницей. Не знала вообще ничего.

Он видел это по тому, как она смотрела на фотографии жертв — с ужасом, который не подделать. По тому, как у нее дрожали руки, когда она листала свои же медицинские карты, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь. По тому, как она заплакала — беззвучно, скупо, по-врачебному сдерживаясь, — когда он спросил, не замечала ли она кого-то постороннего в консультации в последние недели.

— У нас каждый день десятки женщин, — сказала она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Беременные, мамочки с колясками, те, кто только планирует. Кто угодно мог зайти. Я не смотрела. Я никогда не думала, что...

Она не договорила. Романов не стал заканчивать за нее фразу — он знал, что она хотела сказать. «Я никогда не думала, что среди моих пациенток окажется убийца». Или — «что кто-то будет выбирать жертв по моим картам». Или просто — «что такое вообще возможно».

Он закрыл блокнот и вышел из кабинета, оставив ее с молодым оперативником, который должен был оформить протокол. В коридоре было пусто и тихо. За окнами допросной падал снег — третий день подряд, без перерыва, заваливая Топольск сугробами по колено. Романов прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза.

Если б его попросили — он мог бы поклясться. Не как следователь, а как человек, который за двенадцать лет научился чувствовать ложь кожей. Ковальчук была не при чем.

Это означало, что они топчутся на месте.

В управление он вернулся к часу дня. Соболев уже ждал его с новыми данными — Князев и его аспиранты. Лена переслала полный список: шесть человек, все с медицинским образованием, все участвовали в проекте по разработке имплантируемых биосенсоров. Пятеро до сих пор работали в Горчанске и Зареченске, в государственных и частных клиниках, шестой уволился пять лет назад — сразу после того, как у него умер новорожденный ребенок. Синдром внезапной детской смерти. Мальчик, три месяца. Заключение о смерти Романов запросил отдельно, и оно лежало перед ним на столе — сухое, казенное, с формулировкой «причина смерти не установлена».

Шестого звали Григорий Ильич Сафронов. Тридцать девять лет. Хирург-акушер. Бывший аспирант кафедры биомедицинской инженерии Горчанского медицинского университета. Уволился через две недели после смерти сына. С тех пор не работал ни дня — по документам, числился на инвалидности по психиатрическому профилю. Жил в Зареченске, в квартире покойной матери.

— Вот он, — сказал Романов, пододвигая папку Соболеву. — Все сходится. Медицинское образование. Доступ к технологии биосенсоров. Потеря новорожденного ребенка. Психиатрический диагноз. Пять лет вне медицины — достаточно времени, чтобы подготовиться.

Соболев пролистал папку и присвистнул.

— Я его пробью по базам. Может, он где-то засветился.

— И проверь алиби на даты исчезновения обеих жертв. Мне нужно знать, где он был четырнадцатого и двадцать первого ноября.

Соболев кивнул и вышел, а Романов остался сидеть над разложенными бумагами. Он смотрел на фотографию Сафронова — худая мужская фигура, темные волосы с проседью, взгляд исподлобья, — и пытался представить, как этот человек держит в руках скальпель. Получалось легко. Слишком легко.

Через два часа Соболев вернулся. И по его лицу Романов понял: опять.

— Алиби у него железное, Александр Андреевич. Четырнадцатого ноября он был на приеме у психиатра в Зареченске — это подтверждено записью в журнале и показаниями врача. Двадцать первого ноября — лежал в дневном стационаре. Камеры, журналы, свидетели. Он вообще не покидал Зареченск в эти дни.

— А в другие дни? Между похищением и обнаружением тел? Там промежуток в трое-четверо суток.

— Проверили. У него зафиксированы ежедневные визиты в стационар — он на учете, обязан отмечаться. Плюс камеры в подъезде его дома. Он физически не мог провести несколько дней где-то за городом, удерживая жертву. Его бы хватились.

Романов откинулся на спинку кресла. В голове звенела пустота — та самая, которая приходит на смену надежде, когда надежда оказывается ложной.

— Значит, и это не он.

— Или у него есть сообщник.

— Нет. — Романов покачал головой. — Такие люди не работают с сообщниками. Это одиночка.

Соболев стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. Видно было, что он хочет что-то сказать, но не решается.

— Что еще? — спросил Романов.

— Да так... Звонили из Горчанска. Из аппарата полковника Грачева. Интересуются, когда будут результаты.

Романов ничего не ответил. Он знал, что это значит. В верхах начиналось шевеление — то самое, которое всегда начинается, когда дело резонансное, а результатов нет. Две убитые беременные женщины. Две пустые капсулы в телах. Две недели расследования — и ни одного подозреваемого. Журналисты пока молчали, но это был вопрос времени. Дня, может, двух.

Телефон зазвонил. Грачев.

— Я слушаю, Сергей Викторович.

— Романов, ты меня знаешь. Я не любитель давить на своих людей. Но сверху мне звонят по два раза в день. Требуют объяснений. Что мне им сказать?

Романов потер переносицу. Усталость накапливалась незаметно, как вода в трюме, и сейчас он чувствовал, что она уже подступает к горлу.

— Скажи, что мы отрабатываем все версии. Что круг сузился.

— Суженный круг — это всегда хорошо. А что на самом деле?

— На самом деле у нас ничего. Две жертвы, один почерк, ноль улик. Девять подозреваемых акушеров — у всех алиби. Шесть участников проекта Князева — у всех алиби. Ковальчук не при чем. Связей между жертвами нет, кроме консультации и врача. Мы проверяем списки пациенток, но это сотни женщин.

На том конце помолчали.

— И что ты планируешь делать?

Романов посмотрел в окно. Снег все падал — густой, тяжелый, декабрьский снег, хотя на календаре был еще ноябрь. Где-то там, в этом снежном безмолвии, между тремя городами, в треугольнике, накрывшем Горчанск, Зареченск и Топольск, лежал лес. Чащоба. И в этом лесу — он чувствовал это нутром, той самой интуицией, которую выработал за годы службы, — прятался человек. Человек, который не оставлял следов. Человек, который ждал. Человек, который сейчас, возможно, выбирал третью.

— Я думаю, нам надо прекратить ждать, — сказал он. — Мы можем вечно проверять алиби и перебирать списки. А он будет убивать. Каждую неделю, каждые десять дней — мы не знаем его графика, но он явно придерживается какого-то ритма. Двадцать одна неделя, двадцать три. Следующая будет на двадцать пятой.

— К чему ты клонишь?

— К приманке.

Грачев замолчал. Романов слышал, как он закуривает — сухой щелчок зажигалки, короткий вдох.

— Ты хочешь подослать к нему беременную женщину?

— Не настоящую. Подставную. Сотрудницу полиции, которая согласится изображать беременную. Мы создадим профиль в соцсетях, заведем карту в консультации 2 — там, где он берет жертв. Засветим ее в тех же местах, где появлялись Землякова и Миронова. Будем ждать.

— Это риск.

— Это меньшее зло. Либо мы попытаемся его опередить, либо будем сидеть и ждать третьего трупа. А потом четвертого. А потом пятого. Ты сам сказал — такие не останавливаются.

Грачев долго молчал. Романов слышал, как он дышит — размеренно, тяжело, как человек, который прикидывает варианты и не находит ни одного хорошего.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поддержу тебя перед руководством. Но мне нужен план. Подробный. Кто будет изображать жертву, как обеспечим безопасность, что будем делать, если он клюнет. И главное — кто будет руководить операцией на месте.

— Я буду, — сказал Романов.

— Ты следователь, а не оперативник.

— Я следователь, который знает это дело лучше всех. И я не собираюсь сидеть в Горчанске и ждать, пока кто-то другой возьмет его.

Грачев хмыкнул — не то одобрительно, не то обреченно.

— Ладно. Готовь план. Завтра жду тебя в управлении.

Он положил трубку. Романов еще несколько секунд сидел неподвижно, глядя на телефон, потом поднялся и подошел к доске с фотографиями. Светлана Землякова. Алина Миронова. Две женщины, которые никогда не встречались друг с другом, но умерли от одной руки. Два плода, извлеченных с хирургической точностью и исчезнувших бесследно. Две пустые капсулы в подкожной клетчатке — крошечные гнезда, из которых что-то вылетело.

Что-то, что убийца вживлял на несколько дней, а потом забирал обратно.

Что-то, что было ему важнее, чем человеческая жизнь.

Что-то, ради чего он был готов убивать снова и снова.

Романов смотрел на фотографии и думал о том, что где-то в этом снежном треугольнике, в лесу под названием Чащоба, человек, которого они называют Акушером, сейчас, возможно, смотрит на такие же фотографии. Или на живых женщин — тех, кто еще не знает, что их имена уже вписаны в его график. И этот человек не боится. Не сомневается. Не остановится.

Если только они не остановят его первыми.

Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал писать план операции.

Глава 5

План операции рождался в муках.

Романов работал над ним трое суток — с перерывами на двухчасовой сон, холодный кофе и звонки Лене, которая методично, с дотошностью судебного психолога, вычитывала каждую деталь и находила в ней изъяны. К утру понедельника на столе лежали семнадцать страниц убористого текста: схема взаимодействия групп наблюдения, маршруты патрулирования, легенда прикрытия, протоколы экстренной связи и отдельный раздел, озаглавленный «Портрет объекта», который Лена составила на основе двух эпизодов.

— Он хирург, — говорила она, расхаживая по кабинету Романова с неизменным стаканчиком чая в руке. — Он привык все контролировать. Он не нападает спонтанно — он выбирает, наблюдает, изучает расписание. Он знает, когда женщина одна, когда она выходит из дома, каким маршрутом идет. Это значит, что мы должны дать ему то, что он ожидает увидеть: повторяющийся паттерн поведения. Регулярность. Предсказуемость.

— То есть наша приманка должна ходить по одним и тем же улицам в одно и то же время, — резюмировал Романов.

— Именно. Каждый вечер, от семи до восьми. Одна и та же остановка, один и тот же парк. Маршрут, который легко изучить. И — никакой охраны в прямой видимости. Он заметит слежку за километр. У него чутье на опасность, иначе он не продержался бы так долго.

— Тогда как мы ее защитим?

— Технически. Микрофоны, трекеры, скрытые камеры. Группа быстрого реагирования в радиусе двух минут, но без визуального контакта. Если он клюнет, мы должны дать ему приблизиться. Подпустить достаточно близко, чтобы он раскрыл себя. И только потом брать.

Романов записывал, вычеркивал, переписывал. Он знал: план должен быть идеальным. Потому что тот, на кого они охотились, не прощал ошибок.

Самым сложным оказалось найти саму приманку.

Сначала он обратился в отдел собственной безопасности — там служили несколько женщин, которые теоретически могли бы подойти. Но когда Романов объяснил задачу, желающих не нашлось. Никто не хотел играть роль беременной, зная, что цель — маньяк-хирург, который вырезает плоды и не оставляет следов.

— Я не трусиха, — сказала одна из сотрудниц, капитан лет тридцати пяти, мать двоих детей. — Но если он поймет, что я подстава, он убьет меня быстрее, чем группа подоспеет. Я не хочу, чтобы мои дети остались без матери.

Романов понимал. Он не осуждал. Он бы и сам не хотел оказаться на их месте. Но приманка была нужна — живая, настоящая, убедительная. Без нее план превращался в бумажную абстракцию.

Решение пришло с неожиданной стороны.

На четвертый день подготовки, когда Романов уже отчаялся найти добровольца, в его кабинет постучали. Он поднял голову и увидел на пороге молодую женщину — невысокую, худощавую, с короткой стрижкой и спокойным, почти жестким взглядом.

— Старший лейтенант Ольга Нефедова, — представилась она. — Отдел уголовного розыска Зареченска. Я слышала, вы ищете женщину для операции.

Романов отложил ручку.

— Вы понимаете, о чем идет речь?

— Понимаю. Мне нужны подробности, но в общих чертах я в курсе.

— Почему вы?

Нефедова пожала плечами — просто, буднично, как будто речь шла о рутинном задании.

— Я похожа на беременную. Двадцать шесть лет. Вешу пятьдесят четыре килограмма. Если надеть накладной живот — будет убедительно. У меня есть опыт оперативной работы под прикрытием — два года в отделе по борьбе с наркотиками. И у меня нет детей. Если что-то пойдет не так, сиротами никого не оставлю.

Последняя фраза прозвучала сухо, почти цинично. Но Романов услышал в ней то, что слышал в голосах многих своих коллег за годы службы: усталую готовность идти до конца. Не потому что не страшно. А потому что кто-то должен.

— Садитесь, — сказал он.

Они проговорили три часа. Романов показал ей фотографии жертв — предупредил заранее, чтобы она была готова. Показал крупные планы швов. Показал протоколы вскрытия. Объяснил, как действует убийца: седация, интубация, разрез, извлечение плода, смерть от кровопотери. Объяснил, что капсулы в телах — свидетельство того, что он что-то вживляет и извлекает обратно. Что он работает не в приступе ярости, а холодно, методично, как в операционной.

Нефедова слушала молча. Ее лицо не менялось — только пальцы, сцепленные в замок на колене, побелели от напряжения.

— Сколько у меня будет времени, если он попытается меня забрать? — спросила она наконец.

— Две минуты. Группа захвата будет в постоянной готовности. Вы будете носить микрофон с активацией по кодовому слову. Трекер в обуви — даже если он найдет микрофон, трекер останется. Маршрут — только людные места на первом этапе. Если он клюнет, мы начнем имитировать отход в более уединенную зону, чтобы дать ему возможность действовать. Но вы никогда не будете в одиночестве. Ни на секунду. За деревьями, за припаркованными машинами, в кустах — везде будут наши люди.

— А если он меня все-таки заберет? Если группа не успеет?

Романов посмотрел ей в глаза.

— Тогда вы должны помнить главное: он не убивает сразу. Ему нужна живая мать на время операции. У вас будет минимум несколько часов. Возможно, сутки. Если вы окажетесь в его руках, не геройствуйте. Не провоцируйте. Ждите штурма. Мы найдем вас по трекеру, где бы вы ни были.

Нефедова помолчала, глядя куда-то поверх его плеча. Потом кивнула — коротко, по-военному.

— Я согласна.

На следующий день началась подготовка.

Нефедову переодели в гражданское, подобрали накладной живот — силиконовый, реалистичный, изготовленный по спецзаказу в мастерской театрального реквизита. Живот весил почти как настоящий, и Нефедова, примерив его впервые, усмехнулась:

— Теперь я понимаю, почему беременные жалуются на спину.

Ей создали легенду. Анастасия Рыбина, двадцать шесть лет, беременность первая, срок — двадцать четыре недели. Муж в командировке, живет одна, работает удаленно — веб-дизайнер. Зарегистрировали в женской консультации 2. Завели обменную карту. Сделали несколько фотографий для соцсетей — на фоне парка, с чашкой чая, с книгой на скамейке. Аккаунты наполнили типичным контентом: рассуждения о выборе коляски, фотографии детских вещей, цитаты о материнстве. Все выглядело естественно — настолько, что Романов сам поверил бы, если бы не знал правды.

Лена консультировала по психологическому профилю.

— Он выбирает женщин, которые кажутся уязвимыми, — объясняла она. — Не слабых. Именно уязвимых. Тех, кто погружен в свою беременность, кто оторван от внешнего мира, кто не ожидает опасности. Нефедова должна играть именно такую: немного рассеянную, погруженную в мысли о ребенке, не замечающую ничего вокруг. Никакой настороженности. Никакого профессионального взгляда. Он почует фальшь за версту.

Нефедова тренировалась перед зеркалом. Училась ходить, слегка откинувшись назад — так, как ходят беременные на шестом месяце. Училась класть руку на живот в защитном жесте. Училась улыбаться рассеянной, мечтательной улыбкой — не той, с которой она привыкла смотреть на мир, а другой, которую Романов видел на фотографиях Земляковой и Мироновой.

Спустя неделю подготовки он смотрел на нее и не узнавал. Перед ним сидела беременная женщина — не сотрудница полиции, а будущая мать, беззащитная и безмятежная, как те двое на снимках с доски.

— Готовы? — спросил он.

— Готова, — ответила она. И по ее тону он понял: да, готова. Насколько вообще можно быть готовой к такому.

Операция «Колыбель» началась во вторник, девятого декабря.

В восемь вечера Нефедова вышла из съемной квартиры на окраине Топольска — той самой, которую они арендовали под легенду, — и направилась к остановке. На ней было серое пальто, не скрывавшее живота, вязаный шарф и шапка. В руках — сумка с книгами по материнству. Она шла неторопливо, чуть покачиваясь на ходу, как ходят женщины на шестом месяце, и смотрела не по сторонам, а куда-то внутрь себя — точь-в-точь как учила Лена.

Романов сидел в фургоне наблюдения в трехстах метрах от маршрута. Перед ним светились шесть мониторов — картинки с камер, расставленных вдоль улиц, и один экран с трансляцией с микрофона Нефедовой. Он слышал ее дыхание, ее шаги, даже шелест снега под ногами.

Рядом сидел Соболев, нацепив наушники, и молча следил за картой местности. В кузове фургона было тесно и душно — пахло разогретой электроникой, кофе и напряжением.

— Она дошла до остановки, — тихо сказал Соболев.

— Вижу.

На мониторе Нефедова остановилась у остановочного павильона, достала телефон, сделала вид, что проверяет сообщения. Автобус подошел через четыре минуты. Она зашла — камера в салоне, подключенная к системе городского наблюдения, показывала, как она садится у окна и смотрит на убегающий за стеклом город.

— Как она? — спросил в наушниках голос Грачева. Полковник находился в штабном фургоне в полукилометре отсюда, но хотел быть в курсе каждой минуты.

— Держится. Работает профессионально.

— Хорошо. Продолжаем.

Первый вечер прошел безрезультатно. Нефедова проехала три остановки, вышла у городского парка, прогулялась по аллее — пустой и заснеженной, с редкими фонарями, — и вернулась домой. Никаких подозрительных лиц. Никакой слежки.

Второй вечер — то же самое. Третий, четвертый, пятый.

К концу недели напряжение в группе достигло пика. Люди устали, начали огрызаться друг на друга. Соболев, который почти не спал эти дни, засыпал на ходу. Нефедова держалась лучше всех — по крайней мере, внешне. Но Романов видел, как у нее дрожат пальцы, когда она поправляет шарф перед выходом.

— Может, он ушел, — сказал кто-то из оперативников на шестой день. — Может, залег на дно.

— Может, — ответил Романов. — А может, наблюдает за нами прямо сейчас.

Он не знал, насколько прав.

На восьмой день пришла записка.

Утром, когда Романов подошел к фургону наблюдения, он заметил конверт, приклеенный скотчем к водительской двери. Белый, без маркировки, без адреса. Внутри — сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный мелким, убористым почерком. Почерком врача.

Романов читал, и холод поднимался по позвоночнику — медленно, неотвратимо, как ртуть в термометре.

«Я долго думал, прежде чем написать это. Я не хотел вмешиваться в вашу работу. Вы делаете свое дело, я делаю свое. Но то, что я увидел вчера, заставило меня взяться за перо — впервые за долгое время, потому что обычно я пишу только для себя, в дневник, который никто никогда не прочтет.

Вы хорошо работаете. Я оценил. Ваша женщина — та, что ходит по Топольску с накладным животом и рассеянной улыбкой, — она почти безупречна. Почти. Но есть детали, которые вы не учли, и я пишу это не для того, чтобы уязвить вас, а потому что правда важнее гордости.

Беременные на шестом месяце не носят сумку на левом плече — она давит на ребра, когда плод уже поднялся высоко. Они перевешивают сумку направо, к бедру, чтобы освободить диафрагму. Ваша женщина носит сумку на левом. Это первое.

Второе: она ни разу не поправила лямку бюстгальтера. Вы не знаете этого, потому что вы мужчина и никогда не носили беременность, но на этом сроке грудь увеличивается, и лямки постоянно сползают. Женщина с двадцатью четырьмя неделями поправляет их машинально, не замечая, раз по десять за прогулку. Ваша женщина не сделала этого ни разу.