Акушер

— Я хочу видеть место, где ее нашли, — сказал он наконец. — Лесополосу.

— Отвезу, — кивнул Круглов. — Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Лесополоса начиналась в километре от восточной окраины Топольска — узкая полоса деревьев, отделявшая город от старого карьера. Место было глухое, но не совсем безлюдное: где-то в отдалении проходила грунтовка, по которой ездили рыбаки и грибники в сезон. Сейчас, в конце ноября, здесь не было ни души.

Машину они оставили на обочине и пошли пешком — Романов, Круглов и молодой оперативник, лейтенант Соболев, которого приставили к делу в качестве связного от топольского отдела. Соболев оказался парнем лет двадцати пяти, с живыми глазами и привычкой говорить быстрее, чем думать, но для дела это было даже кстати: он успел собрать информацию, на которую у других ушла бы неделя.

— Вот здесь, — сказал он, останавливаясь у поваленного дерева. — Егерь нашел ее прямо тут. Тело лежало на спине, руки вдоль туловища. Одежды никакой. Поза — как в гробу. Он сначала подумал, что это манекен, — настолько все было неправильное, что ли.

Романов огляделся. Место было выбрано с расчетом: достаточно далеко от дороги, чтобы тело не нашли сразу, но достаточно близко, чтобы его гарантированно обнаружили в течение нескольких дней. Лесополоса не была чащей — здесь просматривались тропы, сюда захаживали люди.

Убийца хотел, чтобы тело нашли.

Это было важно. Это означало, что ему не все равно, что будет с телом после. Ему было важно, чтобы его работу увидели. Или — чтобы тело не пропало бесследно, не сгнило в безвестности.

— Соболев, — позвал он. — Что по контактам?

Лейтенант вытащил из планшета распечатку.

— Телефон проверили. Последние три месяца — ничего подозрительного. Звонки мужу, маме в Зареченск, подруге, с которой она училась в медколледже. Несколько звонков в женскую консультацию. Один входящий с неизвестного номера за два дня до исчезновения — номер одноразовый, сим-карта куплена без паспорта, сейчас пробиваем по биллингу, но там глухо.

— Интернет?

— Соцсети стандартные. Последний месяц активно сидела на форумах для беременных. Обсуждала выбор роддома, коляски, анализы. Никаких конфликтов, никаких подозрительных знакомств. Мы прочитали всю переписку — там вообще ничего интересного, один детский лепет.

— Геолокация?

— За месяц до исчезновения — дом, магазины, консультация, два раза в гости к подруге на другой конец города. Все. Никуда не выезжала, ни с кем не встречалась, кроме своего круга. Тихая, домашняя, беременная женщина, которая ждала ребенка и никому не мешала.

Романов прошелся по поляне, глядя под ноги. Земля была влажной после ночного дождя, но следов здесь уже не осталось — эксперты поработали, да и время стерло все, что могло быть.

— А что по врачу? — спросил он. — Ковальчук Елена Викторовна?

— Да. Работает в женской консультации 2, стаж семнадцать лет. Мы с ней поговорили вчера. Она была в шоке, когда узнала. Сказала, что Светлана была абсолютно здоровой пациенткой, без патологий, анализы в норме, УЗИ без отклонений. Последний прием был за пять дней до исчезновения. Никаких тревожных сигналов.

— А сама Ковальчук? Не замечена ни в чем?

Соболев пожал плечами.

— Проверяли. Чисто. Жалоб на нее за всю практику — ноль. Репутация безупречная. Кроме того, у нее железное алиби на момент исчезновения Земляковой: она была на суточном дежурстве в роддоме. Это подтверждают коллеги и записи с камер.

Романов кивнул. Он не ожидал, что врач окажется убийцей — это было бы слишком просто. Но проверить нужно было обязательно: убийца явно имел доступ к медицинским знаниям, и первым, кто попадал под подозрение, был тот, кто имел контакт с жертвой по медицинской линии.

— Мне нужны все акушеры-гинекологи в радиусе двухсот километров, — сказал он, оборачиваясь к Круглову. — Не только практикующие, но и бывшие. Те, кто уволился за последние пять лет. Те, кто имел доступ к операционным. Хирурги, анестезиологи, реаниматологи. Все, кто умеет делать кесарево сечение и ставить центральный венозный катетер.

— Это сотни людей, — нахмурился Круглов.

— Значит, будем отрабатывать сотни. — Романов сунул руки в карманы пальто. — Потому что этот человек не остановится. Я не знаю, зачем он это делает, но такие не останавливаются.

Круглов и Соболев переглянулись.

— Ты думаешь, будет продолжение? — спросил майор.

Романов посмотрел на голые деревья, на серое небо, на мокрую землю под ногами. Где-то вдалеке каркнула ворона — резко, как сигнал тревоги.

— Уверен, — сказал он. — Он только начал.

Вечером того же дня он сидел в своем кабинете в Горчанске и раскладывал на столе собранные материалы. Фотография Светланы Земляковой. Протокол вскрытия. Описание соединительнотканной капсулы. Распечатка звонков. Список акушеров-гинекологов области — Круглов прислал его час назад, в списке было больше четырехсот фамилий.

За окном снова моросил дождь. Город гудел вечерними пробками. Где-то далеко, за бетонными коробками спальных районов, за серыми улицами и мокрыми парками, лежал лес. Чащоба — так называлось это место на старых картах, вспомнил он вдруг. Огромный массив труднопроходимого леса, раскинувшийся между Горчанском, Зареченском и Топольском. Треугольник. В самом центре этого треугольника кто-то прятал свой секрет.

Телефон на столе зажужжал. Лена.

— Ты опять не спал, — сказала она вместо приветствия.

— Было дело.

— Я прочитала то, что ты прислал. Протокол вскрытия, фотографии. Особенно это... про капсулу.

— И что думаешь?

На том конце помолчали. Романов слышал, как она дышит — размеренно, спокойно, как всегда, когда она обдумывала сложный вопрос.

— Я думаю, что он не садист. Он не пытает. Он не насилует. Он не получает удовольствия от страданий. Он вообще не относится к жертве как к человеку. Она для него — материал. Средство. Инструмент для достижения какой-то цели.

— Какой цели?

— Этого я пока не знаю. Но эта капсула... В нее что-то вживили, а потом достали. Причем достали аккуратно, не повредив стенки. Значит, предмет был важен. Его не просто извлекли — его сохранили. Это как если бы он что-то измерял. Что-то мониторил. А потом забрал данные.

Романов записал это в блокнот. Капсула — измерительное ложе. Предмет — извлечен и сохранен.

— Что-то еще?

— Еще? — Лена снова помолчала. — Будь осторожен, Саша. Тот, кто это делает, очень умен. И очень убежден в своей правоте. Такие люди не идут на сделку с совестью. Они вообще не имеют совести в обычном понимании. У них есть миссия.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что чистота, — сказала она. — Эта стерильная чистота — она не для того, чтобы скрыть улики. Вернее, не только для этого. Это ритуал. Он уважает свою работу. Он гордится ею. И он будет продолжать, пока не достигнет того, чего хочет. Или пока мы его не остановим.

Романов закрыл глаза. Перед ним снова встала картина: разрез по Пфанненштилю, ровный, как по линейке, и слова патологоанатома — «техника безупречна». А теперь еще и капсула — крошечное ложе в подкожной клетчатке, пустое и аккуратное, как гнездо, из которого вылетела птица.

Безупречная техника.

Безупречная чистота.

Безупречное безумие.

— Завтра я еду в Зареченск, — сказал он. — Там ее мать. И еще — надо проверить медколледж, где она училась. Может, там кто-то из бывших однокурсников пошел в акушеры.

— Я с тобой.

— Не надо. Ты нужна здесь. Просмотри списки акушеров — всех, кто уволился за последние пять лет. Меня интересуют те, кто потерял близких. Особенно — потерял ребенка.

— Думаешь, это связано?

— Пока не знаю. Но кто-то же научил его ненавидеть беременность.

Он положил трубку и еще долго сидел в тишине, глядя на фотографию улыбающейся женщины, которая уже никогда не узнает, что ее дочь собирались назвать Алисой.

Глава 3

Неделя прошла впустую.

Романов понял это в пятницу вечером, когда сидел в своем кабинете и смотрел на доску с фотографиями — ту самую, которую они с Соболевым соорудили на третий день расследования. В центре — Светлана Землякова. Вокруг — линии, ведущие к разным секторам: «Родственники», «Друзья», «Медицинские контакты», «Подозреваемые». Линии тянулись, ветвились, но все они заканчивались тупиком.

Родственники: мать в Зареченске, убитая горем, способная только плакать и повторять, что Светочка была ангелом и никому не сделала зла. Отец умер восемь лет назад — инфаркт. Брат живет в Новосибирске, не виделся с сестрой два года, алиби подтверждено. Муж — все еще под седативными, но проверен досконально: записи с камер на стройплощадке в Зареченске, восемь свидетелей, табель учета рабочего времени. Ни одной зацепки.

Друзья: две подруги, с которыми Светлана училась в медколледже. Одна в декрете, вторая работает медсестрой в горчанской областной больнице. Обе искренне потрясены, обе не знают за Светланой ничего такого, что могло бы навести на след. Ни тайных поклонников, ни конфликтов, ни странных знакомств. Обычная женщина, обычная жизнь, обычная беременность.

Коллеги по медколледжу: список из сорока двух человек. Девятнадцать работают по специальности, из них четверо — в акушерстве. Все четверо проверены, у всех алиби. Остальные разбросаны по стране, их проверяют местные отделы, но Романов не ждал от этого направления прорыва — слишком мелкая сеть.

Медицинские контакты: женская консультация 2, врач Ковальчук, медсестры, регистратура. Все опрошены, все чисты. Ковальчук — железное алиби, суточное дежурство в роддоме, записи с камер, коллеги-свидетели.

Он перевел взгляд на сектор «Подозреваемые».

Здесь было интереснее — и одновременно безнадежнее всего.

Идея Романова оказалась верной: они начали с акушеров-гинекологов, которые пережили потерю ребенка. Список из четырехсот с лишним фамилий, присланный Кругловым, сократился до сорока после первичного отсева. Сорок — это те, кто имел хирургическую практику, работал с беременными и потенциально мог выполнить кесарево сечение в полевых условиях.

Дальше в дело вступили психологи: отсеяли тех, у кого не было личных трагедий. Осталось девять.

Девять человек. Девять врачей, которые в разное время потеряли детей.

Романов лично допрашивал каждого.

Первый — акушер-гинеколог из Горчанска, потерял сына в автокатастрофе. Сыну было четырнадцать. Второй — анестезиолог из Зареченска, дочь утонула в восемь лет. Третий — хирург областной больницы, выкидыш у жены на двадцать седьмой неделе. Четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой — у всех одно и то же: горе, сломанные судьбы, но ни одного новорожденного. Ни одного случая, похожего на СВСМ. Ни одного ребенка, умершего в первые месяцы жизни.

Девятым был Комаров Виктор Степанович, сорок четыре года, бывший акушер-гинеколог из Топольска.

С него и начались надежды — если можно назвать надеждой подозрение на человека.

Комарова судили семь лет назад. Статья 131 УК — изнасилование. Пациентка обвинила его в том, что он надругался над ней во время осмотра. Дело развалилось в суде: не хватило доказательств, экспертиза не подтвердила факт насилия, пациентка забрала заявление. Но репутация была уничтожена. Из больницы Комарова уволили — не по статье, а «по собственному желанию», но все понимали, что это значит. Жена ушла, забрав дочь. Он запил, потом закодировался, сейчас работал фельдшером в частном пансионате для престарелых в пригороде Топольска.

Романов допрашивал его четыре часа.

Комаров оказался сломленным, но не сломанным — в его глазах еще теплился какой-то огонек, не потухший за годы унижений. Он отвечал спокойно, без истерики, признавал, что были грехи: пил, дебоширил, пытался покончить с собой после суда. Но когда речь зашла о Светлане Земляковой, он посмотрел Романову в глаза и сказал:

— Я понимаю, почему вы здесь. Репутация — такая штука, от нее не отмоешься. Но у меня есть алиби. В день, когда пропала эта женщина, я был на суточном дежурстве в пансионате. Там шестьдесят лежачих стариков и четыре санитарки, которые видели меня каждые полчаса. Проверьте.

Они проверили.

Железобетонно. Камеры видеонаблюдения в коридорах пансионата, записи в журнале дежурств, показания санитарок и ночной медсестры. Комаров не отлучался ни на минуту в течение двадцати четырех часов.

Еще один тупик.

Романов захлопнул папку и откинулся на спинку кресла. За окном уже стемнело — ноябрьские дни короткие, как вдох перед прыжком. В коридоре гудели лампы, где-то хлопала дверь, и каждый звук отдавался в голове глухим эхом недосыпа.

Телефон зажужжал. Лена.

— Я посмотрела списки, — сказала она без предисловий. — Все девять — мимо. Я перепроверила каждого через базу ЗАГСа: у всех дети старше года. Ни одного новорожденного. Ни одного случая смерти в перинатальном периоде.

— Значит, мы ищем не среди акушеров.

— Либо он вообще не состоит на учете как потерявший ребенка.

Романов потер переносицу. Эта мысль приходила ему в голову и раньше — что убийца может скрывать свою трагедию, что она не зафиксирована в официальных базах, что ребенок мог умереть незарегистрированным или за границей. Но это означало расширить круг поиска до бесконечности.

— А что по капсуле? — спросил он. — Гущин что-то нашел?

— Как раз об этом хотела сказать. Гущин прислал гистологию. Стенки капсулы выстланы зрелым коллагеном, местами — гиалиноз. Это значит, что инородное тело находилось там не меньше пяти дней. Может, неделю. И еще: он нашел микроскопические следы на внутренней поверхности.

— Какие следы?

— Силикон. Медицинский силикон высокой очистки, какой используют в имплантах и биосенсорах. Это не бытовой материал. Это лабораторный.

Романов записал в блокнот: «Силикон медицинский. Лабораторное происхождение». Обвел несколько раз.

— Значит, мы ищем не просто врача. Мы ищем кого-то, кто имел доступ к экспериментальному оборудованию. К медицинским приборам замкнутого цикла.

— Или к исследовательскому центру, — добавила Лена. — Я пробила медицинский силикон. Его используют в биосенсорах для непрерывного мониторинга. Есть несколько лабораторий в стране, которые работают с такими материалами. Одна из них — в Новосибирске, это далеко. Но вторая — в Горчанске. На базе медицинского университета.

— Что за лаборатория?

— Кафедра биомедицинской инженерии. Они занимались разработкой имплантируемых датчиков для мониторинга состояния плода. Проект закрыли несколько лет назад — не хватило финансирования. Но оборудование и материалы должны были остаться.

Романов почувствовал, как где-то в глубине сознания что-то щелкнуло — едва слышно, как сработавший замок.

— Кто руководил проектом?

— Профессор Князев. Ему сейчас под семьдесят, он на пенсии. Но я проверила: он жив, живет в Горчанске. И более того — он был научным руководителем у нескольких аспирантов, которые потом ушли в практическую хирургию. В том числе — в акушерство.

— Мне нужны имена аспирантов. Все, кто работал над проектом.

— Уже делаю. Но, Саша... — Лена замолчала, и в этой паузе он услышал то, что слышал уже много раз за эту неделю: усталость, смешанную с тревогой. — Прошла неделя. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Неделя — это срок. Если он следует какому-то графику...

— Я знаю.

Он положил трубку и несколько минут сидел в тишине, глядя на доску с фотографиями. Светлана Землякова смотрела на него с центрального снимка — молодая, светловолосая, с той самой растерянной улыбкой. Под ней — дата исчезновения: 14 ноября. Дата обнаружения: 17 ноября. Сегодня было 24 ноября. Прошло десять дней с момента ее исчезновения и ровно неделя с того момента, как он взялся за дело.

Неделя без единого существенного результата.

Он думал о словах Лены: «Такие не останавливаются». Думал о капсуле — крошечном ложе в подкожной клетчатке, выстланном коллагеном, хранящем микроскопические следы медицинского силикона. Думал о девяти врачах, которые потеряли детей, но не тех, кого он искал. Думал о профессоре Князеве и его закрытом проекте.

Где-то в этом уравнении была переменная, которую он упускал. Где-то был человек, который знал о разработке биосенсоров. Который умел оперировать на уровне ведущего хирурга. Который не оставлял следов. Который вымывал тела спецраствором и зашивал разрезы викрилом 4-0, как будто заботился о шраме. Который вживлял что-то в тело жертвы, ждал несколько дней, а потом извлекал — аккуратно, не повредив капсулу.

И этот человек сейчас был на свободе.

Телефон зазвонил снова. На экране высветилось: «Круглов».

Романов ответил мгновенно — слишком мгновенно, как отвечают люди, которые ждали звонка и боялись его одновременно.

— Да.

— Романов. — Голос Круглова был глухим, задавленным, как будто он говорил сквозь сжатые зубы. — У нас вторая.

В кабинете стало очень тихо. Даже лампы под потолком, казалось, перестали жужжать.

— Где? — спросил Романов, уже зная ответ.

— Топольск. Лесополоса у Южного карьера, в трех километрах от первой точки. Тело нашли полчаса назад. Женщина. Беременная. Голая. Тот же шов.

Круглов замолчал. Романов слышал, как он дышит — тяжело, с присвистом, как дышит человек, который только что поднялся по лестнице.

— Ковальчук? — спросил Романов.

— Да. Та же консультация. Тот же врач. И такое же алиби — она была на дежурстве, когда пропала эта девушка.

— Имя жертвы?

— Миронова Алина Ренатовна, двадцать пять лет. Беременность первая, срок двадцать три недели. Муж написал заявление о пропаже позавчера. — Круглов помолчал. — И еще кое-что. Гущин уже осмотрел тело. Говорит, та же картина: в подкожной клетчатке над лобком — капсула. Пустая. Как и у первой.

Романов закрыл глаза.

— Я выезжаю.

Он положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на доску с фотографиями. Потом поднялся, снял с вешалки пальто и вышел в коридор, где уже никого не было, кроме тусклых ламп и эха его собственных шагов.

Вторая.

Он знал, что это случится. Знал с того самого момента, когда увидел первый шов — идеальный, безупречный, как подпись мастера. И первую капсулу — крошечную пустоту в теле, которая говорила громче любых улик.

Такие люди не останавливаются.

В Топольск он приехал затемно.

Мокрый снег, обещанный синоптиками, наконец пошел — тяжелыми хлопьями, которые таяли на асфальте и превращали дорогу в черное зеркало. Фары встречных машин отражались в лужах и слепили глаза. Романов вел машину молча, прокручивая в голове одни и те же мысли.

Вторая жертва. Тот же город. Та же консультация. Тот же врач.

Это не могло быть совпадением.

Либо Ковальчук как-то связана с убийцей — сама того не зная, либо... Либо убийца выбирает жертв не случайно. Либо его связывает с ними что-то, чего они пока не видят.

Круглов ждал его у здания топольского отдела. Курил на крыльце, несмотря на снег, и лицо у него было серым — то ли от холода, то ли от новостей.

— Личность установили быстро, — сказал он вместо приветствия. — При ней были документы. Точнее, их положили рядом с телом — аккуратной стопкой. Паспорт, медицинский полис, обменная карта.

— Обменная карта? — Романов остановился.

— Да. Та самая, которую заводят в женской консультации. Мы проверили: консультация 2, врач Ковальчук Елена Викторовна.

Романов зашел в здание и сразу направился в кабинет, где уже разложили материалы. Фотографии. Протокол осмотра. Предварительное заключение судмедэксперта.

Он просматривал их один за другим, и с каждым снимком холод внутри становился все ощутимее.

Тело лежало в лесополосе — на этот раз у Южного карьера, в трех километрах от первого места. Поза та же: на спине, руки вытянуты, ноги сведены. Лицо спокойное, без следов страха. Нижняя часть живота — свежий шов, викрил 4-0, внутрикожный, косметический.

Он перешел к протоколу.

«...причина смерти: острая массивная кровопотеря вследствие повреждения маточных артерий. Характер повреждений соответствует хирургическому вмешательству типа кесарева сечения. Плод и плацента отсутствуют. В области правой подключичной вены — точечный след пункции, соответствующий катетеризации иглой 18G. Слизистая гортани и трахеи — микротравмы, характерные для интубации. Кожные покровы обработаны дезинфицирующим раствором на основе четвертичных аммониевых соединений. Потожировые следы, волосы, эпителий постороннего лица — отсутствуют...»

Все то же самое. Каждая деталь, каждая улика — точное повторение.

И в самом низу страницы, приписка Гущина, почти слово в слово повторяющая заключение по первой жертве:

«В подкожной жировой клетчатке над лонным сочленением, латеральнее операционного шва, обнаружена сформированная соединительнотканная капсула овальной формы размерами 8×5×3 мм. Внутренняя полость пуста. Характер образования аналогичен обнаруженному у первой жертвы. При гистологическом исследовании — зрелый коллаген, признаки организации стенки длительностью не менее 5–7 дней. На внутренней поверхности — микроскопические следы медицинского силикона. Инородный объект извлечен неустановленным способом...»

Вторая капсула.

Те же размеры — почти те же. Та же длительность — пять-семь дней. Те же следы силикона. Та же пустота внутри.

Романов отложил протокол и долго сидел неподвижно, глядя в стену.

Две жертвы. Две капсулы. Два плода, извлеченных с хирургической точностью. И ни одной зацепки, которая могла бы привести к убийце — кроме той, которую он оставлял намеренно.

Шов.

Он оставлял шов.

И он оставлял пустоту.

— Я запросил записи с камер у консультации, — сказал Круглов, заглядывая в кабинет. — И у роддома тоже. Ковальчук действительно была на дежурстве, когда пропала Миронова. Двадцать четыре часа в роддоме, зафиксировано журналом, камерами и тремя свидетелями. Она физически не могла этого сделать.

Романов кивнул, не оборачиваясь. Он и не думал, что Ковальчук — убийца. Слишком очевидно, слишком просто. Но совпадение с консультацией не давало покоя. Две жертвы. Один врач. Одно медицинское учреждение.

— Мне нужны списки всех пациенток Ковальчук за последние полгода. Всех, кто стоит на учете в консультации 2 на сроке от двадцати недель и выше. И всех, кто недавно снялся с учета или перевелся в другую консультацию.