Стекло: нигредо

Его рот на моей шее. Руки везде – талия, бёдра, грудь. Он не груб, но настойчив. Каждое прикосновение – вопрос. Каждое – ответ.

Я снимаю с него остатки одежды. Он помогает – торопливо, путаясь в застёжках. Я слышу, как рвётся ткань. Плевать.

– Я хочу тебя, – выдыхает он, отстраняясь на секунду.

В полумраке его глаза горят. Зелёные. Безумные. Он смотрит на меня так, будто я – единственное, что имеет значение.

Я сама снимаю форму. Бросаю на пол. Его взгляд скользит по мне – медленно, жадно. Я вижу, как расширяются зрачки. Как темнеет зелень радужки.

– Ты красивая, – тихо говорит он. – Ты всегда была красивой, но сейчас…

Он не договаривает. Вместо слов – прикосновения. Губами к ключице. К плечу. Ниже. Я чувствую, как дрожит его дыхание на моей коже. Как руки сжимаются на бёдрах – сильно, до синяков.

Я толкаю его к дивану. Он падает на спину, глядя на меня снизу-вверх. Глаза тёмные, почти безумные в этом свете.

– Ты уверена? – спрашивает он.

В голосе – последняя попытка контроля. Вместо ответа я сажусь на него сверху. Он стонет. Глухо, сдавленно, запрокидывая голову. Я вижу, как пульсирует жилка на его шее. Как напрягаются мышцы пресса под моими бёдрами.

Его руки ложатся на мою талию. Пальцы сжимаются – сильно, почти больно. Хорошо.

– Силина, – выдыхает он. – Пожалуйста…

Я не знаю, о чём он просит. Чтобы я остановилась? Чтобы продолжала? Чтобы убила его этой близостью?

Двигаюсь медленно. Смакуя каждую секунду. Каждое движение отдаётся в нём дрожью – он пытается контролировать себя и проигрывает, его бёдра подаются навстречу. Инстинктивно. Неудержимо.

Я наклоняюсь – волосы падают на его лицо. Он ловит пряди и перебирает пальцами. Целует. Смеётся – коротко, безумно.

– Я схожу с ума, – шепчет он.

– Знаю.

Я целую его в уголок губ. В скулу. В закрытое веко. Он переворачивает нас одним движением. Теперь я снизу, он сверху. Нависает, опираясь на локти. Я тону в этом.

– Теперь моя очередь, – выдыхает он.

И начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Так, что я забываю, как дышать. Каждый толчок – как удар сердца. Ритмичный, глубокий, неотвратимый. Я цепляюсь за его плечи, оставляя следы ногтями. Он чувствует, ему нравится след от моих прикосновений, на его теле.

– Силина… – шепчет он мне в шею. – Силина…

Только моё имя. Как молитву. Как заклинание.

Я обхватываю его ногами. Притягиваю ближе – хочу чувствовать всего, без остатка. Он стонет мне в плечо – глухо, сдавленно. Темп нарастает. Воздух становится густым. Запах пота, секса, близости. Город за окном продолжает светиться – равнодушный, искусственный.

А здесь – реальность. Живая. Горячая. Он доводит меня до края быстро – слишком быстро. Я пытаюсь сдерживаться, продлить, но тело не слушается.

– Я… – выдыхаю я.

Он ускоряется. Почти грубо. Почти отчаянно. И когда мир взрывается – перед глазами только его лицо. Распахнутые глаза. Зелёные. Безумные. Любящие.

Он ловит мой крик губами. И через секунду сам теряет контроль.

Мы лежим в тишине. Его голова у меня на груди. Волосы слиплись – чёрные пряди на моей коже, контрастные, почти вызывающие. Я перебираю их пальцами, распутывая колтуны.

Он молчит. Дышит ровно. Но я знаю – не спит.

– Ты дрожишь, – тихо говорю я.

– Я боюсь.

– Чего?

Он поднимает голову. Смотрит мне в глаза.

– Что завтра ты войдешь в переход. И всё изменится.

Я глажу его по щеке. Щетина колет пальцы.

– Всё уже изменилось.

Просто. Без защиты. Я притягиваю его для поцелуя. Долгого. Тёплого. Без голода – с нежностью.

Он выдыхает. Кладёт голову обратно мне на грудь.

– Я влюблён в тебя, – говорит тихо. – Давно. Сильнее, чем можно.

Я молчу, не потому что не чувствую. Потому что слова не вмещают. Вместо ответа я глажу его по волосам. Снова и снова, за окном Сигнум пульсирует огнями.

Ноги несут в ванную автоматически – мышцы помнят распорядок раньше, чем мозг просыпается. Кафель под ступнями холодный, стерильно-белый, с подсветкой по контуру. Сигнумский стандарт: ни одной лишней детали, ни грамма тепла.

Я забираюсь под душ. Вода ударяет сверху – тяжёлая, горячая, с таким напором, что кажется, будто стоишь под водопадом. Система знает мои настройки: сорок три градуса, максимальная интенсивность.

Закрываю глаза и позволяю потокам бить в плечи, в спину, в затылок. Это единственное место, где я позволяю себе отпускать контроль. Горячая вода разбивает напряжение. Пар поднимается клубами, оседает на стеклянных стенах кабины. Я радуюсь тому, как мышцы расслабляются – медленно, неохотно, будто прощаясь с защитой.

Я не слышу, как он входит. Только чувствую – кожей, затылком, каждой клеткой, которая вдруг понимает, что больше не одна. Воздух за спиной меняется – становится плотнее, горячее. Его рука ложится на мой позвоночник. Медленно. Снизу-вверх. От поясницы до лопаток. Пальцы скользят по мокрой коже, оставляя за собой дорожки мурашек. Вода продолжает хлестать сверху, но теперь каждый удар капель отдаётся внутри.

– Ты чересчур долго, – говорит он тихо.

Голос почти теряется в шуме воды, но я слышу. Всем телом. Я не отвечаю. Просто стою, закрыв глаза, и позволяю ему вести. Его ладони на моих плечах. Большие пальцы давят на напряжённые узлы мышц – сильно, до сладкой боли. Потом ниже – по лопаткам, вдоль позвоночника, до самой поясницы.

Я выдыхаю.

– Хорошо?

– Да.

Он прижимается грудью к моей спине. Кожа к коже, мокрая, горячая. Я чувствую его сердце – оно бьётся где-то между моих лопаток, быстро, неровно.

– Я не хочу отпускать тебя, – шепчет он в мокрые волосы.

Я откидываю голову ему на плечо. Подставляю шею под его губы. Он целует – там, где пульс бьётся сильнее всего. Медленно. Вкусно. Его руки скользят по моему животу, задерживаются на талии, сжимают бёдра. Пальцы впиваются в кожу – сильно, до белых следов, которые тут же смывает вода.

Я чувствую его сзади. Твёрдый. Готовый. Он прижимается – и я ощущаю каждым сантиметром тела, как тяжело ему сдерживаться.

– Чёрт…

Это молитва. Оборачиваюсь. Вода хлещет по лицу, но я не закрываю глаз.

Смотрю на него. На мокрые чёрные волосы, прилипшие ко лбу и щекам. На зелёные глаза, которые в этом паре кажутся почти прозрачными. На губы – приоткрытые, влажные, дрожащие.

Он подхватывает меня под бёдра и поднимает – легко, будто я ничего не вешу. Мои ноги обхватывают его талию. Спина прижимается к холодному кафелю стены – контраст обжигает, выбивает дыхание.

Он – внутри, входит одним движением. Резко. Глубоко. Я вскрикиваю – и звук тонет в шуме воды, в паре, в этом белом кафельном аду.

– Тише, – шепчет он мне в губы. – Я здесь.

Он держит меня под бёдра – крепко, почти до боли. Стена впивается в спину, но я не чувствую ничего, кроме него. Кроме того, как он заполняет меня целиком. Без остатка.

– Смотри на меня, – просит он. – Пожалуйста.

Я открываю глаза. В них – он. Зелень, размытая паром, влагой, слезами, которых нет. Его рот приоткрыт, дыхание сбито, на лбу – капли, не разобрать, вода это или пот. Он двигается во мне и мир сужается до этого момента. До ударов воды по спине. До холода кафеля. До жара его тела. До ритма, который ускоряется.

Запрокидываю голову. Вода бьёт в лицо, в грудь, в живот. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как приближается край – быстро, слишком быстро.

– Клауд…

Он кусает мою ключицу – не больно, в самый край. И ускоряется.

Вода. Пар. Он. Я.

Всё смешивается.

Оргазм накрывает волной – такой же сильной, как этот искусственный водопад. Я кричу – вжимаюсь в него, царапаю плечи, теряю себя.

Он ловит мой рот своим – и стонет внутрь. Глухо. Долго. Отчаянно.

Мы замираем, вода продолжает хлестать. Он опускает меня на пол медленно, ноги дрожат – пришлось опереться о стену.

Он стоит рядом, тяжело дыша, упираясь лбом в мой лоб.

– Я не хочу, чтобы это заканчивалось, – шепчет он.

– Всё заканчивается.

– Ты веришь в это?

– Я это знаю.

Скоро утро, но сейчас – только мы. Он засыпает первым. Дыхание выравнивается, тело обмякает. Я смотрю на его лицо во сне – без масок, без контроля, обычное, уязвимое. И впервые за долгое время чувствую, что тоже могу иногда дышать. Он рядом. Тёплый. Живой. Одна рука лежит на моей талии – тяжёлая, надёжная.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в темноту.

Глава 4

Дата: 14 ноября 2171-го года

Три дня до годовщины взрыва.

Ночь под куполом всегда звучит одинаково – глухо и приглушённо, будто город дышит через фильтр. Ни ветра, ни настоящих перепадов давления. Только ровный гул стабилизаторов где-то в глубине конструкции.

Воздух в апартаментах прохладный, с лёгким металлическим привкусом очищенной атмосферы. Система поддерживает идеальные параметры – влажность, температуру, уровень кислорода. И всё же иногда кажется, что он слишком стерильный. Слишком правильный.

Я просыпаюсь до рассвета – как всегда.

Сон был коротким. Резким. Свет. Вибрация. Крик, которого не слышно – только ощущение давления в грудной клетке, будто пространство сжимается внутрь.

Открываю глаза. Потолок ровный. Белый. Без трещин. Без пульсации. Мир на месте. Я лежу неподвижно ещё несколько секунд, проверяя себя. Пальцы рук. Плечи. Дыхание.

Сердце стучит быстрее нормы. Рядом – пусто.

Постель холоднее, чем должна быть. Клауд ушёл давно. Он всегда уходит тихо – так, чтобы не потревожить. Или чтобы не задержаться.

На экранной панели мигает уведомление: Смена началась. Не гони.

Я невольно усмехаюсь. Он знает, что я не гоняю, просто не замедляюсь. Душ смывает липкость ночи, но не воспоминания. Вода пахнет озоном – стандартная очистка через плазменные фильтры. Тонкая струя бьёт по коже, и я ощущаю каждый миллиметр. Кожа стала чувствительнее. Почти болезненной. Последние дни фон усилился.

Я чувствую это на уровне нервных окончаний – лёгкое покалывание вдоль позвоночника, будто кто-то едва касается электрическим импульсом. Тело реагирует раньше датчиков. Так было и тогда.

Выключаю воду резко, почти резко для себя. Не сейчас.

Когда я выхожу в гостиную, город уже просыпается. Панорамное окно открывает вид на центральный сектор – стеклянные башни, транспортные линии, мягкое золотистое свечение под куполом.

Свет искусственно имитирует рассвет. Спектр рассчитан до процента. Он должен вызывать чувство безопасности, стабильности, начала нового дня. Но он никогда не бывает по-настоящему тёплым. Я подхожу к стеклу ближе.

В отражении – мокрые волосы, жёсткая линия подбородка, тени под глазами, которые не скрывает даже идеальное освещение. За пределами центрального сектора едва различим тёмный край – там начинается Нижний. Там ткань пространства тоньше.

И дальше – за границей датчиков и разлома – Аэралис. Сегодня – заседание Совета по подтверждению миссии. Официально – «встреча с правителем Аэралиса».

Протокол взаимодействия.

Дипломатическая стабилизация.

Неофициально – проверка устойчивости границы. И меня.

Пять лет назад я стояла перед другим экраном. С другими данными. И была уверена, что контролирую ситуацию. Контроль – самая опасная иллюзия, Руфус прав.

Я отворачиваюсь от окна и активирую внутренний канал связи. На стене загорается голографическая схема Южного узла. Пульсация стабильная, но амплитуда скачков выше нормы.

– Покажи динамику за последние десять суток, – говорю я.

График расширяется.

Рост – постепенный. Почти незаметный для большинства.

Но если смотреть не глазами, а телом – это чувствуется как приближающаяся гроза.

– Вероятность критического разрыва? – тихо спрашиваю.

– Двенадцать целых, четыре десятых процента и растёт, – отвечает нейросистема.

Двенадцать – это уже не статистическая погрешность. Провожу пальцами по проекции узла. Там, где пять лет назад всё обрушилось.

Нет, не там.

В другом месте. Но ощущение то же.

Сегодня Совет будет смотреть не только на цифры. Им плевать на диаграммы, на графики стабильности разлома, на проценты допуска к портальному узлу. Они будут смотреть на меня. На то, как я стою. Как дышу. Как держу плечи. Дрожат ли пальцы. Не от страха – от памяти.

Им нужно убедиться, что я – инструмент. Не открытая рана.

В тот день все индикаторы упали ниже нормы. Пульс – скачкообразный. Аномальная проводимость – нестабильна. Нейронная реакция на кристаллическое излучение – выше допустимого. Моё состояние было нестабильным ровно столько, сколько нужно для ликвидации. Не для лечения. Для списания.

Они уже готовили формулировку.

«Эмоциональная деградация боевой единицы».

«Утрата боеспособности».

«Риск утраты контроля над аномальным откликом».

«Неэффективность при стратегической нагрузке».

Я читала их мысли по тому, как они избегали смотреть мне в глаза. Руфус отстоял моё право остаться. Холодно. Безупречно. С цифрами, аргументами, юридическими лазейками. Он разбивал их логику так же точно, как я – черепа в ближнем бою. И всё же в тот день он был разбит не меньше моего.

Я видела это по тому, как он задержал взгляд на секунду дольше обычного. По тому, как его пальцы сжались на краю стола – едва заметно. По тому, как он ни разу не назвал меня майор. Потому, как умолял взять себя в руки. Потому, как прижимал к себе, что бы скрыть слёзы.

Он сказал:

– Она остаётся. Ответственность беру на себя.

Не как гендиректор. Как Вейр.

Глобал Корпорэйшн была построена на холоде. На расчёте. На идее, что чувства – слабость, которую можно удалить хирургически. Её основатель – Аурелион Вейр – верит в порядок. В систему. В то, что мир можно удержать, если правильно расставить фигуры.

Он стал моим приёмным отцом. Иногда я думаю – из жалости. Иногда – из расчёта.

Они нашли меня в Нижнем секторе. Грязную. Молчаливую. Слишком спокойную, для ребёнка. Руфус тогда был ещё мальчиком – слишком светлым для этого города, старше меня на три года. Он протянул мне протеиновый батончик, до сих пор помню его вкус. Сладкий. Пластиковый. Нереальный. Я не знала своих родителей, только возраст. Не знала фамилии. Не знала, кто я.

Когда меня спросили имя, я сказала:

– Силина. И показала на пальцах – пять. Этот день, стал днём рождения.

До этого был приют. До приюта – провал. Пять лет жизни, стёртые, как сбойная запись.

Аурелион сказал тогда:

– Имя – это контракт с миром.

Теперь я расплачиваюсь за этот контракт каждый день:

За фамилию Вейр.

За форму майора.

За доступ к Ядру.

За право стоять перед Советом и не опускать взгляд.

Боевая единица первого ранга. Майор – на бумаге. Инструмент точечного устранения – в реальности. Убийца холодного расчёта.

Я даже не помню, скольких убила. Первые лица остаются. Они всегда остаются. Первый выстрел – слишком громкий. Первая кровь – слишком тёплая. Первый взгляд – самый долгий. После десяти перестаёшь считать. После двадцати – перестаёшь различать. После нескольких лет – перестаёшь винить себя.

Не потому что не больно. Потому что иначе не выжить. Сначала ты оправдываешься. Потом остаётся только тишина.

Я научилась смотреть на цель как на задачу. Не как на человека. У цели есть координаты. Есть уровень допуска, есть вероятность сопротивления. У цели нет имени. Иногда ночью, но утром я снова надеваю форму, и всё становится на свои места.

Плечи ровно. Пальцы не дрожат. Пульс стабилен. Совет не хочет знать, сколько жизней я забрала. Их интересует только одно – эффективна ли я. А я эффективна.

Они смотрят на меня и видят идеальный механизм. Я же чувствую, как внутри накапливается пепел. После определённого количества лет перестаёшь винить себя, но не потому, что простила. А потому что вина становится частью конструкции. Фоном.

Как гул реактора – его не замечаешь, пока он не даёт сбой, и я боюсь не того дня, когда Совет признает меня нестабильной. Я боюсь дня, когда я перестану чувствовать вообще.

Они думают, что спасли меня. Возможно. Но иногда мне кажется, что в тот день в Нижнем секторе они нашли не ребёнка. Они нашли нестабильность. И теперь боятся, что она перестанет им подчиняться.

Я выключаю проекцию. Подхожу к столу. Беру жетон майора. Металл холодный.

– Ты готова, – говорю себе тихо.

В отражении стекла на секунду кажется, будто за моей спиной кто-то стоит. Я резко оборачиваюсь. Пусто. Только ровный гул Купола и работа системы.

В штабе пахнет старым металлом и синтетической бумагой. Вентиляция гудит ровно, почти усыпляюще. Этот звук всегда действует на новобранцев – расслабляет. На тех, кто служит давно, он работает иначе: как напоминание, что система жива и следит.

Акито уже ждёт у входа в зал тактических брифингов. Спина прямая, форма без единой складки. В его присутствии всегда есть что-то устойчивое – как бетонный фундамент под стеклянной башней.

– Ты рано, – говорит он, не поднимая взгляда от планшета.

– Не спала.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто протягивает мне данные.

– Фон по Восточному узлу снова вырос. Показатели нестабильности – плюс восемь процентов за сутки.

Я пробегаюсь глазами по графикам. Амплитуда скачков не хаотична. Есть ритм.

– Аэралис?

– С их стороны – тихо.

Слишком тихо. Именно это и тревожит.

Я чувствую это снова. Тонкую вибрацию под кожей, как если бы пространство слегка дрожало, готовясь к сдвигу. Неприятное ощущение – как предчувствие падения в лифте за секунду до рывка.

– Ты думаешь о том же, о чём и я? – тихо спрашивает Акито.

– Что кто-то раскачивает ткань изнутри?

Он кивает.

– Паттерн не похож на внешнее давление. Это… резонанс.

Я увеличиваю проекцию. Действительно. Волны накладываются, усиливая друг друга.

– И ты отправляешься туда, – говорит он.

– Да.

– Без меня.

– Да.

Он выдыхает. Почти незаметно. Но я слышу.

– Это плохая идея, – с раздражением произносит он.

– Все хорошие идеи закончились в 2143-ем.

Он не улыбается. В его взгляде – не ирония. Расчёт.

– Тогда это самая плохая идея за последнее время.

Мы стоим молча, глядя на голограмму.

– Ты не просто контакт, – говорит он, наконец. – Ты маркер. Если с тобой что-то случится, это будет означать, что граница больше не условность.

– Поэтому я и отправляюсь.

– Именно поэтому ты не должна.

Я поворачиваюсь к нему.

– Акито, если это внутренний резонанс, нам нужно понять источник. Аэралис – единственное место, где совпадают сигнатуры.

– Или кто-то хочет, чтобы мы так думали.

Он прав. Я складываю планшет.

– Ты останешься здесь. Контролируй Южный и Восточный узел. Если фон превысит двадцать процентов – немедленно закрывай переход.

– Даже если ты будешь по ту сторону?

Я выдерживаю его взгляд.

– Особенно если я буду по ту сторону.

Тишина между нами становится плотнее.

– Тебе не кажется странным, – медленно говорит он, – что скачки начались за неделю до даты?

Дата. Пять лет.

Я чувствую, как внутри всё холодеет.

– Думаешь, совпадение?

– Думаю, – он делает паузу, – что кто-то знает, как ты реагируешь на эту неделю.

Слова ложатся тяжело.

– Ты считаешь, это персонально?

– Я считаю, что ты – не случайная переменная в этой системе.

Я отвожу взгляд.

– Не начинай.

– Я не начинаю. Я фиксирую факт. Взрыв. Ты выжила. После этого твоя чувствительность к искажениям выросла. И каждый крупный скачок совпадает с твоим присутствием в зоне.

– Это потому что меня отправляют туда, где скачки. А они в узлах.

– Или скачки возникают там, где ты.

Внутри что-то неприятно сжимается.

– Это уже паранойя.

– Это аналитика.

Мы оба понимаем, что истина может быть где-то посередине.

– Я не центр этого, – говорю я жёстче, чем нужно.

– Никто не говорит, что центр, но ты – точка пересечения.

Слова задевают глубже, чем я ожидала.

В зале за дверью начинают собираться офицеры. Голоса, шаги, звук открывающихся планшетов.

– Если что-то пойдёт не так, – тихо говорит Акито, – я нарушу протокол.

– Не нарушишь.

– Нарушу.

Я смотрю на него. Друг, не солдат, именно друг.

– Тогда я буду знать, что всё действительно плохо.

Он слегка усмехается. Не широко – уголком губ. Так, будто уже просчитал исход разговора и просто наблюдает, как я к нему приду.

– Вот теперь это звучит как плохая идея. Возьми с собой Клауда. Мне так будет спокойней.

Я смотрю на него, не моргая.

– Ты ведь не серьёзно?

– О, я очень серьёзен.

Тишина повисает между нами плотнее брони. Клауд – солдат. Техник. Человек, который знает слишком много и стреляет слишком хорошо.

– Это миссия, – произношу я ровно. – Не экскурсия.

– Именно поэтому, – спокойно отвечает Акито. – Мне нужен кто-то, кто будет думать, пока ты действуешь.

– Я всегда думаю.

– Ты – после.

Это почти удар. Я делаю шаг ближе. Свет панели отражается в его карих глазах холодным стеклом.

– Он будет мешать.

– Он будет свидетелем, – поправляет Акито.

Теперь всё встаёт на место.

– Ты мне не доверяешь?

Он выдерживает паузу. Томительно долгую.

– Я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Именно поэтому я хочу, чтобы рядом был тот, кто напомнит тебе, где заканчивается операция… и начинается личное.

– Так доверяй и сейчас.

Двери в зал брифингов открываются.

– Майор Вейр, – произносит система оповещения.

Я делаю шаг вперёд.

Основатель сидит в центре зала, неподвижный, словно высеченный из камня, который помнит ещё первый день Разлома. Свет сверху падает ровно, подчёркивая резкие линии лица, тени под глазами – не от усталости, а от прожитых решений.

Руфус – по правую руку. Прямая спина. Холодная сдержанность. Только пальцы, сцепленные чуть сильнее обычного, выдают напряжение. Наши взгляды встречаются лишь на секунду.

В этой секунде – больше, чем в протоколах.

– Майор Вейр, – голос Основателя сухой, без интонации, как лезвие, проведённое по стеклу. – Подтвердите готовность.

– Готова.

Мой голос звучит твёрдо. Ни дрожи, ни паузы. Я умею держать дыхание ровным. Особенно рядом с ним.

– Вы осознаёте, что в случае провокации приоритет – стабилизация границы, а не личные контакты?

– Осознаю.

Слова падают в зал тяжёлыми каплями. Он смотрит дольше обычного. И в этом взгляде – не просто проверка. Это вскрытие. Он ищет трещины. Ищет слабость. Ищет ту девочку, которая пять лет назад стояла в дыму и не успела.

– Ваши эмоциональные связи с событиями 2166-го года не повлияют на принятие решений?

В груди холодеет. Не боль. Лёд. Руфус едва заметно напрягается. Его плечи замирают, как перед выстрелом.

Весь зал будто ждёт моего сбоя. Я чувствую их взгляды кожей.

– Нет, – отвечаю я.

Ложь, но не та, которую можно измерить приборами. Это не истерика, не срыв. Это контролируемое пламя подо льдом.

Основатель медленно кивает.

– Отправление завтра в 07:30. Переход через портальный узел.

Секунда тишины.

– Заседание окончено.

Стулья двигаются почти бесшумно. Люди поднимаются, переговариваются вполголоса. Металлический блеск столешницы гаснет, экраны гаснут один за другим. Протокол закрыт, но я всё ещё стою. Плечи расправлены. Подбородок чуть выше нормы. Сенсор на запястье светится ровным холодным светом – стабильна. Формально.