Возраст по-итальянски, или Мне пока еще...

Марина завистливо вздохнула.

У итальянок, похоже, не было комплексов ни по поводу седых волос в сочетании с яркой одеждой, ни по поводу того, можно ли в их годы носиться по Неаполю на скутере.

А может, у них просто была какая-то тайная школа внутренней королевы, где женщинам с детства объясняли:

- седина не отменяет красоты,

- возраст не отменяет желания жить,

- а яркая одежда — это не вызов обществу, а настроение.

Эта женщина не боялась быть заметной. Не извинялась за своё место на дороге. Не сжималась, не втягивала голову в плечи и не пыталась угадать, кому она мешает.

Она просто ехала — красивая, уверенная, живая. Да с пакетом апельсинов и в шлепках, но это не мешало ей чувствовать себя Королевой.

Вот она — настоящая свобода: «Я есть. Я имею право».

Марина вдруг подумала, что она бы тоже хотела записаться в эту школу внутренней королевы. Если, конечно, туда принимают женщин, которые вместо короны пока носят с собой внутреннюю инструкцию с тревожной кнопкой: «Проверь, правильно ли ты всё делаешь?».

— Вы замужем? — вдруг спросил таксист.

— Разведена, — грустно сказала Марина.

Она приготовилась к сочувственному взгляду, к поджатым губам, к невысказанному: «Бедная женщина, не удержала своё счастье».

Но таксист вдруг просиял.

— Значит, свободная!

Он произнёс это так радостно, будто сообщил ей не семейный статус, а выигрыш в лотерею.

— Свободная, — повторила Марина по-русски. — Интересно, почему дома это звучит как диагноз: «С тобой что-то не так», а здесь — как праздник, который стоит отметить?

И Марина вдруг подумала, что, может быть, это слово вовсе не про потерю. Не про «кому ты теперь нужна». Не про пустое место рядом за столом.

Может быть, это просто дверь в жизнь, где после слова «разведена» не ставили точку. Где после него начиналось другое предложение: Я живая, взрослая, свободная и Я могу быть счастливой.

Таксист между тем продолжал:

— Вам лет пятьдесят?

Марина напряглась.

— Да.

— Молодая!

Она чуть не подавилась воздухом.

— Молодая?

— Конечно! Пятьдесят — отличный возраст. Уже не девочка, которая ждёт разрешения, и ещё не бабушка, которая всем даёт советы. Женщина уже всё понимает, но ещё может всех удивить.

Он подмигнул ей в зеркало.

— Поверьте, синьора, такая женщина мужчине интересна по-настоящему. С ней уже нельзя играть в глупые игры.

Марина кивнула.

Глупые игры она знала:

— загадочное молчание вместо ясного ответа;

— обещания вместо поступков;

— исчезновения и возвращения как ни в чём не бывало;

— пустые слова, которыми кормят женщину вместо реального выбора;

— образ загадочного героя, за которым скрывается обычная эмоциональная незрелость;

— манипуляции под видом сложного характера;

— холодность, которую ей предлагалось принять за глубину;

— навязывание ей роли удобной женщины, которая всё поймёт, всё простит, всё стерпит ради «любви».

В двадцать лет это казалось драмой.

В тридцать — любовью.

В сорок — судьбой.

А теперь всё чаще хотелось спросить:

«Мальчик, ты сам-то знаешь, чего хочешь?»

И вдруг Марина подумала, что, может быть, таксист прав.

В пятьдесят женщина уже не обязана доказывать, что достойна любви. У неё есть опыт, вкус, границы, раны и сила. Она уже многое поняла про жизнь и мужчин.

Теперь она могла спокойно посмотреть на мужчину и решить, достоин ли он её времени.

Таксист вдруг привёл пример, от которого Маринины представления о старости очень пошатнулись:

— Моей маме 77 лет. Она ходит танцевать. Каждую субботу. А отец ревнует!

— Ваша мама танцует в семьдесят семь? — переспросила Марина.

— Конечно! Отец ей говорит: «Мария, хватит!» А она ему: «Хватит — только когда умру».

Таксист захохотал.

Марина тоже невольно улыбнулась и подумала, что в России она в последнее время чаще слышала другое:

— Ну что ты хочешь, возраст. 50 — это уже не 30

— Надо беречь себя. Главное — здоровье.

— Начинать с нуля? В твоём возрасте? Тебе бы уже о спокойной старости думать.

— Не смеши людей.

— Куда тебе такие яркие цвета в одежде? Красная помада после пятидесяти — это неприлично!

— После пятидесяти надо выбирать классику. Почему-то под классикой всегда подразумевалось всё серое, бесформенное и настолько скучное, что в нём было невозможно не только влюбиться, но даже бодро выйти за хлебом.

— Надо быть реалисткой. Что обычно означало: «Сложи свои желания, мечты, платья, надежды, помады и прочие глупости в пакет и вынеси всё это к мусорным бакам. Аккуратно. Не привлекая внимания».

А тут, в Италии, женщина в 77 лет танцевала по субботам, доводила мужа до ревности и, судя по всему, не собиралась заранее складывать себя в коробку с надписью «поздно».

Возраст для неё был просто числом, после которого всё ещё можно было надеть красивое платье и танцевать.

Марина сидела в такси и чувствовала, как внутри неё тихо трещит старая конструкция: «поздно», «неприлично», «в твоём возрасте», «куда тебе».

Неаполь ломал эту конструкцию без всякой деликатности. Просто ехал по ней на красный свет.

Да, Неаполь был городом, который нарушал все правила поведения.

Но именно поэтому в нём было что-то живое.

Глава 4. Узкие улицы и белье

Машина свернула с широкого проспекта.

— Это был corso [кóрсо] = «проспект», — сообщил таксист, будто проводил ей экскурсию по иерархии неаполитанских дорог. — Если бы на нём был ряд деревьев, то он бы назывался viale [виáле], т.е. «проспект поприличнее».

Марина кивнула. Проспект был широкий и красивый.

Потом машина свернула на обычную улицу.

— А это уже via [вѝа], — продолжал таксист.

Улицу тоже можно было принять, хотя ширина проезжей части стала уже. Но машина свободно ехала, люди шли по тротуару, скутеры легко обгоняли такси по бокам.

Потом такси свернуло ещё раз.

— Теперь мы на vico [вѝко], — сказал таксист.

Марина насторожилась. Vico оказался переулком. Стены приблизились так, что Марине было достаточно открыть окно, протянуть руку и коснуться стены дома. Тротуар для пешеходов стал понятием теоретическим: вроде бы где-то существовал, но доказать это было трудно.

Марина не успела ничего сказать, как машина свернула ещё раз.

На этот раз улица стала настолько узкой, что её трудно было назвать даже переулком! Это была щель между домами, которую по какой-то административной ошибке внесли в городскую карту. На стенах домов с обеих сторон тянулись тёмные полосы и царапины — следы, оставленные боковыми зеркалами машин.

— А это как называется? — спросила Марина с ужасом.

— Vicoletto [виколèтто], — радостно сказал таксист. — Совсем маленький переулочек.

Таксист притормозил, нажал кнопку, и боковые зеркала с тихим жужжанием сложились к дверям.

— Это не переулочек, — сказала Марина. — Это коридор для худых людей.

Такси медленно поползло вперёд. Слева была стена. Справа была стена. Марина даже перестала дышать, ей показалось, что если она вдохнёт, машина расширится и застрянет между домами.

— Мы не проедем, — прошептала она.

— Проедем, — спокойно сказал таксист. — В Неаполе главное — не ширина улицы, а уверенность водителя.

Марина посмотрела на расстояние между стеной и дверцей. Запаса уверенности там нужно было много, потому что свободного пространства было очень мало, не больше 2 см!!!

Марина закрыла один глаз. Она посчитала, что если смотреть одним глазом, машина станет уже, стена — дальше, а жизнь — легче.

Таксист, наоборот, смотрел сразу двумя глазами, но с таким спокойствием, будто вёл не такси между домами, а кораблик между двумя скалами в детской ванне.

Машина ползла. Не ехала — именно ползла. Медленно, осторожно, с достоинством крупной кошки, которая решила пролезть в слишком маленькую коробку и теперь принципиально доказывала миру, что размер — понятие относительное.

Машина слегка качнулась. Марина зажмурилась полностью.

Секунда.

Другая.

Третья.

Никакого скрежета не последовало.

Только где-то сверху хлопнула ставня, из окна донёсся женский голос, а совсем рядом, почти на уровне её плеча, промелькнул горшок с базиликом.

— Мы уже проехали? — спросила Марина, не открывая глаз.

— Почти.

Марина осторожно приоткрыла один глаз.

Стены всё ещё были рядом, но уже не стремились коснуться машины.

Наконец такси выкатилось на улицу пошире.

Таксист снова нажал кнопку. Зеркала раскрылись, как крылья у птицы, пережившей сложный перелёт. Марина выдохнула.

— Вот, — сказал таксист. — Видите? Неаполь любит смелых!

Марина обернулась. Узкая щель между домами выглядела совершенно невинно. Даже солнечно. Как будто минуту назад не пыталась превратить такси в консервную банку.

- Нет, Неаполь делает людей смелыми! – ответила Марина.

Она вдруг поняла, что в ней что-то изменилось.

Пять минут назад она была женщиной, которая боялась, что машина застрянет между домами.

А теперь она была женщиной, которая уже проехала между домами.

Разница казалась небольшой — всего несколько метров каменной щели, сложенные зеркала и один задержанный вдох. Но внутри это почему-то ощущалось как граница.

Они проехали.

Не застряли.

Не поцарапались.

Справились!

Для неё это стало знаком:

- можно бояться — и всё равно ехать;

- можно сомневаться в успехе — и всё равно достичь цели.

И если можно проехать через узкую щель, то, может быть, и в жизни так же?

Сначала кажется: не пройдёшь.

Не выдержишь.

Застрянешь между прошлым и будущим,

между страхом и желанием жить,

между «поздно» и «ещё можно»,

между старой версией себя и той, которая где-то внутри уже давно просится наружу.

А потом складываешь зеркала.

Задерживаешь дыхание.

Доверяешь дороге.

И вдруг оказываешься у цели.

Прежняя Марина осталась там, перед входом в узкий vicoletto: напряжённая, испуганная, думающая, что невозможно.

А новая Марина выехала на солнечную улицу: взволнованная, живая, впервые поверившая, что нет ничего невозможного!

Марина подняла глаза к небу, чтобы мысленно поблагодарить Бога за помощь на дороге,

но неба не было видно

его заслоняло постиранное бельё много белья разных цветов и размеров

Оно висело над улицей: между домами, балконами, окнами, ставнями и чьими-то цветочными горшками. Верёвки тянулись наискосок, по диагонали, параллельно, крест-накрест и ещё каким-то загадочным способом, который Марина мысленно назвала «неаполитанской геометрией».

Простыни, полотенца, футболки, майки, пижамные штаны, лифчики и огромные семейные трусы развевались на верёвках, как праздничные флаги на корабле.

Надписи на домах:

1. MEGLIO NA PIZZA CHE NA DIETA [мэ́льо на пи́цца ке на дье́та]

«Лучше одна пицца, чем одна диета».

2. SI LAVA IN CASA

[си ла́ва ин ка́за] Стирка — дело домашнее.

3. O SOLE, O CORE E A BIANCHERIA TRE COSE CHE NON POSSONO MANCARE MAI!

[о со́лэ, о ко́рэ э а бьянкери́я]

[трэ ко́зе ке нон по́ссоно манка́ре ма́й]

Солнце, душа (сердце) и чистое бельё

Три вещи, без которых в жизни никак нельзя! -----------------

— Вы так сушите бельё? Прямо над улицей? — потрясенно спросила Марина.

— А где ещё? — удивился таксист. — Квартиры маленькие, балконы узкие, семьи большие, белья много.

Марина вдруг поняла, что её удивило не само бельё. Бельё было бельём.

Простыни, полотенца, майки, трусы — обычные вещи обычной жизни.

Её удивило, что здесь никто не делал вид, будто обычной жизни не существует.

В России бы нижнее бельё спрятали. Не обязательно из ханжества — скорее из привычки: личное должно быть невидимым. Неприлично показывать то, что относится к телу.

Неприлично быть слишком живой. Неприлично, чтобы чужой взгляд случайно узнал о тебе что-то человеческое.

А здесь всё висело на солнце. И трусы. И лифчики. И пижамные штаны.

И чьи-то полотенца с выцветшими ромашками.

Город не стеснялся своей бытовой стороны. Он как будто говорил: да, у нас есть тела, пот, стирка, семейные ссоры, обеды, дети, старость, любовь, усталость — и всё это тоже жизнь, а не повод закрыть шторы.

И, может быть, именно поэтому люди вокруг казались такими живыми и свободными: они с детства знали, что жизнь не обязана всё время выглядеть парадно.

Город словно разрешал человеку не стыдиться обычного.

Не делать из тела тайну, из возраста — поражение, из усталости — личную неудачу.

Марина смотрела на бельё и вдруг подумала: может быть, свобода начинается не с больших решений, а с маленького внутреннего разрешения.

Разрешения быть не идеальной!

С морщинками — и всё равно любимой. С усталым лицом — и всё равно живой. С изменившимся телом — и всё равно желанной. С возрастом — и всё равно полной света. С прошлым — и всё равно открытой будущему. С тревогами — и всё равно способной радоваться.

Глава 5. Общественнаяжизнь квартала

Такси продолжало двигаться по кварталу, где всё сильнее чувствовался дух настоящего — старого, шумного, неотредактированного Неаполя.

Марина с улыбкой смотрела на бельё, развешанное над улицей. Теперь эти разноцветные вещи, колыхавшиеся на ветру, уже не казались ей беспорядком. Они напоминали ей гирлянды к ежедневному празднику под названием «Красота обычного дня».

В Неаполе, похоже, не ждали особого случая, чтобы сделать улицу нарядной.

Просто жить – это уже достаточно веский повод для радости!!! И украсить можно тем, что есть у тебя под рукой. Проснулся, открыл окно, вывесил бельё — и мир стал ярче, а жизнь веселее.

В этом была какая-то простая, детская мудрость:

не жди, когда жизнь станет особенной, а сделай особенным то, что уже есть!

Марине очень нравилось наблюдать за людьми.

На одном балконе пожилая синьора поливала цветы и одновременно прохожих внизу, вероятно считая, что лёгкий душ им не помешает.

На соседнем балконе благообразный старичок с пышными усами энергично хлопал коврик старой плетёной выбивалкой, похожей на большую теннисную ракетку. Коврик был небольшой, но пыли из него вылетало неправдоподобно много.

Марина решила, что это, должно быть, не простой коврик, а семейная реликвия. Его, наверное, купила ещё бабушка этого синьора, а потом на нём успели постоять дети, внуки, соседи, сантехники, почтальоны, курьеры и половина квартала в пыльной обуви.

Каждый удар поднимал в воздух серое облачко, которое медленно всплывало над балконом, словно миниатюрное извержение Везувия, а потом величественно оседало обратно — на перила, на подоконник и на самого старичка. Тот смешно чихал, кашлял, недовольно морщился, но продолжал хлопать коврик — упрямо, ритмично, почти музыкально, с выражением лица человека, который не сдаётся ни пыли, ни возрасту, ни самому Везувию.

Из противоположных домов, по разные стороны узкой улицы, две женщины громко обсуждали последние события квартала. Разумеется, это были не сплетни. Как можно! Это был всего лишь обмен важной социальной информацией в целях общественной безопасности города!

Одна женщина высунулась из окна, держа в руке мокрую тряпку. Вероятно, она собиралась протереть стекло, но разговор внёс коррективы в хозяйственные планы. Другая, стоя на балконе напротив, развешивала бельё и ловко защёлкивала прищепки, не прерывая беседы ни на секунду.

Периодически они ахали, прикладывали руку к сердцу, возмущённо поднимали обе руки к небу, словно призывая в свидетели Мадонну, всех святых и Марадону до кучи.

Между ними проезжали скутеры, сигналили машины, кричали дети, но женщины не сдавались.

Они перекрикивали шум улицы так уверенно, что им позавидовал бы любой командир роты на утреннем построении.

Тем временем внизу, у маленького кафе, за тремя сдвинутыми столиками сидела группа мужчин. Перед ними стояли чашечки кофе, стаканы воды, лежала утренняя газета, и всё это вместе напоминало не кафе, а маленький уличный парламент.

Мужчины спорили громко, горячо, одновременно и все сразу, словно на них была возложена ответственная миссия — решить все проблемы мировой политики до обеда.

Один что-то быстро говорил, стуча пальцем по газете. Второй перебивал его, даже не дослушав.

Третий поднял руку вверх с величием сенатора. Четвёртый молчал, но так выразительно качал головой, что становилось ясно: он давно понял истину, просто остальные пока не готовы её принять.

Марина прислушалась. Сначала ей показалось, что они спорят между собой. Но через пару минут она поняла удивительную вещь: при всём накале страстей мужчины были абсолютно согласны в одном:

ВО ВСЁМ ВИНОВАТО ПРАВИТЕЛЬСТВО!!!

Кстати, транспорт тоже принимал участие в общественных дебатах.

Таксист коротко посигналил мальчику на мотороллере.

Мальчик посигналил в ответ.

Слева кто-то тоже подал голос.

Справа немедленно отозвались.

Сзади кто-то добавил свою ноту, как будто боялся остаться вне общего разговора.

Марина вдруг поняла, что клаксон в Неаполе — это не предупреждение. Это язык.

Им здоровались. Возмущались. Извинялись. Просили подвинуться. Выражали сомнение. Поддерживали беседу. Делали замечание. Давали понять: Я здесь. А возможно, иногда даже обсуждали философию, политические проблемы и свежесть рыбы на рынке.

— А в России водители должны использовать клаксон только в случае крайней необходимости, — сказала Марина. — То есть очень редко.

Таксист посмотрел на неё в зеркало заднего вида с таким искренним сочувствием, будто она сообщила ему о национальном трауре.

— Это грустно, синьора. Очень грустно. Так невозможно общаться!

— Просто сигналить без причины нельзя! – попыталась объяснять Марина.

— Хороший водитель всегда найдёт причину посигналить, — возразил таксист. — Вот, например, этот пешеход идёт слишком медленно. Надо его поторопить.

Он посигналил пожилому мужчине, который переходил улицу с хозяйственной сумкой на колесиках. Мужчина даже не ускорился, только величественно поднял ладонь, как король, принимающий приветствие народа.

— Видите? Он понял.

— Что понял? — удивилась Марина.

— Что мы его видим.

— Но он не ускорился!

— Ну это не важно. Главное мы пообщались!

Марина хотела возразить, но таксист уже посигналил скутеристу, который стоял в стороне от дороги, смотрел в навигатор и, по её мнению, вообще никому не мешал.

Скутерист, не оборачиваясь, поднял руку — то ли поблагодарил, то ли послал благословение, то ли сообщил что-то не для печати.

— Вот, — гордо сказал таксист. — Я помог ему выбрать дорогу.

— Скорее, это он указал нам кроткий путь на гору Кху-Ям! – ехидно заметила Марина.

— Правильно называется Везувий, — поправил её с умным видом таксист.

И посигналил ещё раз.

Слева немедленно ответили. Справа тоже.

Где-то сзади кто-то добавил протяжный сигнал, похожий на комментарий человека, который не согласен с формулировкой, но поддерживает тему разговора.

Марина вдруг замолчала.

Может быть, в этом и правда была своя логика. Очень шумная, нервная, совершенно невозможная для российской улицы — но логика.

Здесь люди не исчезали в машинах, не запирались в своих маленьких металлических коробках, не делали вид, что остальных не существует. Они постоянно сообщали друг другу: я здесь, ты здесь, мы оба не идеальны, оба торопимся, оба мешаем друг другу, но попробуем как-нибудь разъехаться и при этом остаться людьми.

В России, подумала Марина, дорога часто была местом молчаливой войны. Все сидели за стеклом, с каменными лицами, каждый в своей крепости, каждый прав, каждый обижен заранее.

А здесь никто не притворялся невидимым и слепым. Здесь ругались, сигналили, махали руками, ворчали, отвечали, но всё равно оставались в контакте.

Этот контакт был странным, громким, раздражающим, но живым.

Марина вдруг поняла, что неаполитанский хаос держится не на правилах, а на постоянном присутствии друг друга. На взглядах, жестах, голосах, сигналах, коротких выкриках, поднятых ладонях. Здесь все всё время напоминали: Я есть. Ты есть. Давай помнить об этом, пока проезжаем мимо.

Может быть, именно поэтому этот город не разваливался.

Он не был аккуратным.

Он не был удобным.

Он не был тихим.

Зато он не был равнодушным!

В Неаполе порядок рождался не из тишины, а из непрерывного общения.

Потому что равнодушная тишина иногда опаснее любого клаксонного хора.

Глава6. Неаполитанский дом и Красный бюстгальтер

Через 20 минут такси свернуло во двор многоэтажного дома.

— Приехали, синьора! — объявил таксист с таким торжеством, будто не просто довёз пассажирку, а доставил ценнейший дипломатический груз — русскую маму с чемоданом — в целости и сохранности.

Марина сначала не поверила, что они доехали живыми.

Она всю жизнь боялась самолётов и считала, что поезд — это разумный выбор зрелой женщины: земля под ногами, рельсы и четкое расписание. Но после этой поездки на такси Марина впервые за много лет подумала о самолёте как о вполне безопасном средстве транспорта. Там, по крайней мере, все пристёгнуты, никто не выскакивает из-за угла на скутере; не сигналит в сантиметре от твоего уха; и не перестраивается в последний момент туда, где, по законам физики, уже нет места.

Марина хотела сказать таксисту «спасибо» спокойно и достойно, но голос вышел таким, будто она благодарила спасателя после эвакуации с горящего корабля.

Она почувствовала к таксисту благодарность, почти родственную, как к человеку, с которым вместе пережила стихийное бедствие и теперь, по-хорошему, надо с ним обняться, обменяться телефонами и каждый год, в этот день, поздравлять друг друга с Днём выживших в неаполитанском трафике.

Таксист, кажется, прекрасно понял, что в глазах Марины он теперь не просто водитель, а человек, которому по итогам поездки хотелось не заплатить, а вручить медаль. Стаж у него был большой: он сразу узнавал пассажиров, которые садились в машину туристами, а выходили людьми, переосмыслившими жизнь.

Он расплылся в улыбке и сказал:

— Пожалуйста, синьора! Это Неаполь. Первый раз всегда немного эмоционально.

— Сколько с меня? — спросила Марина. Таксист назвал сумму.

Марина заплатила и добавила сверху чаевые: после такой дороги это были уже не чаевые, а скромная гражданская замена медали за отвагу.

Марина вышла из машины и осмотрелась.

Дом, где Лиза снимала квартиру, был совершенно не похож на красивые картинки из журналов про старинную архитектуру Италии. Это был не palazzo [палАццо] – не дворец с мраморной лестницей; не благородный особняк с фресками на потолке; не то место, где в путеводителях пишут: «здесь останавливался какой-нибудь герцог, композитор или хотя бы незаконный сын короля».

Нет.

Это был итальянский condominio [кондомИнио], а точнее старый неаполитанский caseggiato [казэджАто] - обычный жилой многоквартирный дом. Такие дома не строят, чтобы ими любовались с открытки. В них живут, ругаются, мирятся, сушат бельё, растят детей, стареют у окна и знают всех соседей лучше, чем собственных родственников.

Дом явно был старой постройки. Возможно, его основа помнила ещё довоенные времена, а может, под слоями штукатурки прятались стены и постарше. Глядя на него, трудно было понять, где заканчивался XIX век и где начинались послевоенные переделки. Его подновляли, достраивали, чинили после войн, дождей, семейных бедствий и обычной человеческой небрежности.

Дом был высоким, многоэтажным, с узкими вытянутыми окнами, облупленными ставнями, длинными балконами и тяжёлой входной дверью, потемневшей от времени, дождей и тысяч рук. Он не был красивым в журнальном смысле, но в нём чувствовалась плотная, упрямая жизнь.