ГОЛОД ВНИМАНИЯ

— Хитрая баба, — прошелестело в затылке. — Хочешь начинку? Будет тебе начинка. Путников тебе пошлю. Много. Будут идти один за другим. А ты их потчуй да в дело пускай. Рецепт прост: тесто на крови, начинка из плоти. Что съедят — забудут. Что останется — не протухнет. Но плата моя такова. Кого любишь — сама в тесто положишь. Добровольно.

Ульяна подняла голову. Глаза её сузились.

— Я никого не люблю, — сказала она ровно.

— Любишь, — ответил голос. И смолк.

Ульяна вернулась к рассвету. Лицо её было спокойно. Она вошла в холодные сени, скинула тулуп и первым делом глянула на мужа. Еремей лежал так же, как вчера, только губы посинели сильнее. Ульяна долго стояла над ним, глядела, как колышется под рваной рубахой его впалая грудь. Любит ли она его? Тринадцать лет вместе. Когда-то, в первое лето замужества, ей нравилось, как он на неё смотрел — робея, снизу вверх, будто на икону. Тогда он был сильным, мог поднять её на руки. Теперь он — слизь. Но что-то внутри, в самой глубине, где ещё не высохло бабье нутро, сжалось. Ульяна сплюнула.

— Глупости, — произнесла вслух и пошла месить тесто.

Первым путником стал монах. Он возник у ворот, когда стемнело. Долго стучал посохом в калитку, пока Ульяна не вышла с фонарем. Монах был молодой, чернобородый, с блестящими перепуганными глазами. Ряса замызганная, лапти драные. Сказал, что идет в дальний монастырь, но сбился с пути. Спросил, нет ли ночлега.

— Отчего не быть, — пропела Ульяна ласково, чего с ней отродясь не водилось. — Заходи, святой человек. Как раз пироги поспели.

Она усадила его в зале, сама принесла миску с горячей водой обмыть ноги, сама сунула в руки ломоть теплого пирога. Монах ел жадно, захлебываясь, крошки сыпались в бороду. Ульяна смотрела на него, сложив руки на переднике. Внутри неё все звенело туго, как тетива. В пироге была только мука и вода. Начинки — никакой. Это был просто хлеб, испеченный для вида. Ей нужно было понять, как делать всё правильно.

Монах поел и осоловел. Глаза его стали мутными, голова качнулась. С дороги, с мороза да в тепло — сморило. Ульяна подождала, пока он заснул, уронив голову на стол. Потом подошла неслышно, наклонилась. Долго вглядывалась в его лицо. В ноздри ударил запах немытого тела, прели и ладана.

Она отошла к печи и взяла топор для разделки мяса. Тяжелый, с узким обухом, хорошо отбитый. Второй рукой взяла мешковину — подстелить, чтоб не запачкать. И замерла. Руки не дрожали. Страха не было. Было лишь холодное деловое предвкушение. Она вспомнила, как свежевала куриц и поросят. Ничего, справится.

Монах так и не проснулся. Удар пришелся точно в основание черепа. Хрустнуло, будто мокрое полено раскололось. Тело дернулось раз, другой и обмякло. Ульяна перевернула его, подставила корыто. Кровь хлынула густая, темная, с паром на морозном воздухе, просачивающемся сквозь щели. Лицо Ульяны было совершенно спокойно, только жилка на виске пульсировала часто-часто.

Она работала всю ночь. Сперва разделать, как оленя. Снять шкуру — кожу долой, она для пирога не годится. Жир в отдельную плошку, кишки в помойное ведро. Мясо нарезать мелкими кусками, тщательно отделяя от сухожилий. Руки по локоть стали черными. Ульяна набивала мясо в кадушку, пересыпая солью. Часть отложила в миску — на немедленную стряпню. Голову завернула в тряпицу и убрала в холодный погреб, подальше от глаз.

В печи уже горел огонь. Она замесила свежее тесто — мягкое, сдобное. На свином жиру, что хранила на черный день. Воды добавила чуть — заменила её кровью монаха, собранной в корыто. Тесто получилось розоватое, теплое, живое. Ульяна месила его долго, яростно, со злостью, будто хотела выбить из него остатки святости. Потом раскатала лепешки, уложила внутрь мелкорубленую плоть, добавила луку и перцу для запаха. Защипнула края красивой косичкой. Пироги вышли аккуратные, румяные, один к одному.

Первый она съела сама. Откусила осторожно. Сок брызнул на язык — сладковатый, насыщенный, с привкусом железа. По телу прошло странное тепло. Не просто сытость, а что-то иное — будто каждая клетка в теле засветилась изнутри. Вкус был невероятный, ни на что непохожий. Не свинина, не говядина, не баранина. Нежнее. Слаще. Ульяна съела весь пирог до крошки, и когда последний кусок упал в желудок, она поняла: Хозяин леса не соврал. Это и впрямь лучшая начинка на свете.

Утром Еремей приполз на запах. Нос его, давно не чуявший съестного, задергался хищно. Он стоял в дверях кухни, шатаясь, цепляясь за косяк, и хрипел: — Дай... Христа ради...

Ульяна оглянулась. Он был жалок. Скелет, обтянутый кожей. От него пахло мочой и потом. Она отрезала кусок пирога и подала. Еремей вгрызся, давясь слюной. Сок потек по его грязному подбородку. Он ел и ел, пока не слизал с пальцев последнюю жиринку. Потом поднял на Ульяну мутные глаза.

— С чем пироги-то? — спросил он. — Откуда мясо?

— Собаку лесную подстрелила, — ответила Ульяна ровно. — Тощая была, но на горячее сгодилась.

Еремей кивнул и уполз обратно на лавку. Собаку так собаку. Лишь бы сытно. Лишь бы в животе не урчало.

Путники пошли чередой. Словно Хозяин леса открыл им невидимую дорогу, ведущую прямо к Ульяниному крыльцу. Забредший странник. Дезертир, уклоняющийся от рекрутчины. Пара обозных мужиков, чьи сани застряли в овраге. Беременная баба, бредущая к родичам в соседнюю волость. Ульяна брала всех. Почтовала, поила, укладывала. И каждый засыпал крепким, непробудным сном. Мясная кадушка полнилась. Жира набралось столько, что хватило бы на три зимы.

Работа превратилась в отлаженный ритуал. Она спускалась в погреб, выбирала кусок получше, несла на кухню. Наловчилась разделывать быстро, без лишней возни. Топор, нож, пила для костей. Внутренняя поверхность её ладоней стала шершавой от соли и крови, но Ульяне это нравилось. Она чувствовала себя хозяйкой жизни. Владычицей порога, через который можно перейти только в одну сторону.

Она строго блюла убыток. Ни одна часть не пропадала. Кожу и волосы сжигала в печи в самые темные часы. Кости дробила, вываривала и добавляла в студень. Лишнее мясо, что не годилось для пирогов, Ульяна закапывала глубоко в огороде под яблоней, по кусочку за раз, всегда ночью, безлунными ночами. Даже кровь, что не ушла в тесто, собирала в бутыли и поила ею скотину. Две тощие козы, которых держали при дворе, неожиданно зажирели, шерсть их залоснилась, глаза замаслились от сытости.

Каждую ночь, ложась в холодную постель рядом с храпящим Еремеем, Ульяна проверяла себя. Жалела ли? Нет. Снились ли убитые? Нет. Приходили ли они в кошмарах, хватали костлявыми пальцами, хрипели проклятья? Нет. Ничего. Тишина. Лишь запах свежего пирога, пропитавший весь дом, стал её дыханием, её собственной вонью. Она засыпала с улыбкой, сжимая в кулаке горсть соли.

Еремею становилось лучше. Он поднялся с лавки. Почернел, окреп, плечи его раздались, живот налился. Он снова начал покрикивать, хватать Ульяну за зад, шлепать, ревновать. Глаза его, прежде тусклые, заблестели масляным, хищным блеском. Он требовал мяса. Жрал пироги по пять штук за присест, запивая брагой. Иногда, когда Ульяна резала мясо особо тщательно, он заходил на кухню и стоял за спиной, глядя не на доску, а на её толстую белую шею.

— Ловко орудуешь, — сказал он однажды. — Точно заправский мясник.

Ульяна промолчала.

К Святкам у них появились первые гости из деревни. Прослышали, что трактирщица пирогами торгует, что мясо у неё не переводится. Приходили робко, приносили жалкие гроши и обменное тряпье. Ульяна подавала каждому по куску. Гости ели, нахваливали, спрашивали рецепт. Ульяна молча улыбалась, наклоняя голову. Внутри её все пело от злого торжества.

Но однажды ночью в дверь заскреблись по-особому. Не по-человечески. Когтями. Ульяна проснулась сразу, будто её толкнули в бок. Еремей дрых, разинув рот. Она встала, накинула тулуп, вышла в сени. За порогом, в морозной мгле, стояла фигура. Низкая, сгорбленная, закутанная в такое тряпье, что не разобрать — мужик или баба. От фигуры несло гнилью и мокрой землей.

— Пирожка бы, хозяюшка, — просипел нечеловеческий голос. — С пылу с жару... с начинкой...

Ульяна не шелохнулась.

— Утром приходи. Ночью не подаю.

— Я особый гость, — проскрежетала тварь, и из-под тряпья высунулось нечто черное, блестящее, вовсе не лицо. — От Хозяина привет несешь...

Ульяна перекрестилась — скорее по привычке, чем по вере — и захлопнула дверь. Засов задвинула. С той стороны донеслось дробное хихиканье и быстрые удаляющиеся шаги.

Наутро она обнаружила, что засов изгрызен, словно по нему прошлись мелкими, но очень острыми зубами. В кухне пахло иначе — к привычному духу жареного мяса и крови примешался запах влажной земли, мха и сладких разлагающихся цветов. Ведро с потрохами, стоявшее в углу, оказалось полным доверху, хотя вчера она его опустошила. В нем шевелились белые черви, жирные и медлительные.

Ульяна вынесла ведро и вывалила содержимое свиньям. Потом вернулась к печи. Тесто, поставленное на расстойку, взошло необычайно быстро. Оно было теплым, пузырчатым и пахло не дрожжами, а чем-то звериным. Теплым зверем.

Вечером заявился Еремей. Он был пьян — впервые за долгое время надрался сладкой наливки, которую Ульяна гнала из неизвестных ягод. Он ввалился в кухню, схватил её за руку, крутанул к себе.

— Хватит таиться! — рявкнул он. — Я не слепой. Где берешь мясо? Чем людей кормишь? Почему в погреб не пускаешь?

— Там лишь солонина да лед, — сказала Ульяна. — Неча тебе там делать.

— Врешь! — он схватил фонарь и, шатаясь, пошел к погребу. Ульяна не стала его держать. Стояла и ждала.

Она услышала, как лязгнула щеколда, как тяжелые шаги загремели по лестнице. Потом — тишина. Долгая. Слишком долгая. Затем раздался крик. Не страха, нет. Крик был злорадным, жадным, безумным. Еремей выбрался наверх с охапкой костей и с головой монаха, уже тронутой разложением, с выпавшими глазами и черным провалом рта. Он швырнул всё это на пол к её ногам. Лицо его перекосилось диким восторгом.

— Человечина! — заорал он, брызгая слюной. — Ты людей режешь, ведьма! Сколько их там у тебя? Пятеро? Десятеро? Молись, сейчас старосту кликну!

Ульяна молчала. Еремей наступал:

— Ты знаешь, что я молчать не стану? Буду кричать на всю волость. Но могу и... закрыть глаза, — он ухмыльнулся склизко, опустил взгляд на её грудь. — Если будешь послушной. Если отдашь мне все тайны. Будешь моей сукой. А я — хозяин над тобой и над двором.

Он хотел власти. Всегда хотел, всю жизнь, а получал лишь объедки. Теперь же почуял, что можно взять силой. Он протянул к ней трясущуюся руку, собираясь схватить за волосы, и в этот миг Ульяна поняла. То, что сказал Хозяин леса — правда. «Кого любишь — сама в тесто положишь». Она думала, что не любит никого. Но в этом мешке с костями, в этом пьяном, сопящем, жадном мужике жил последний сгусток её бабьей памяти. Тот, первый год. Когда он целовал её в шею и обещал носить на руках. Она ненавидела эту память. Но она ещё была там, внутри, как заноза. Её нужно было вырвать с мясом.

— Хорошо, — произнесла она тихо. — Ты прав, Еремеюшка. Во всем прав. Давай только выпьем за здоро́во живешь. Чтоб власть наша над людьми была крепкой.

Она налила ему браги. Щедро плеснула в кружку темной крови из заветной бутыли, что стояла на полке. Еремей не заметил. Выпил залпом, довольный собой, рыгнул и осел на лавку. Сон сморил его прежде, чем он успел опустить кружку. Ульяна стояла над ним и смотрела, как он спит. Сердце её билось ровно.

В ту ночь она работала медленнее, чем когда-либо. Это была не обычная разделка. Она не хотела убивать его быстро. Она медленно сделала надрезы. Она смотрела на его лицо в последние секунды, когда он проснулся от боли, но не мог двинуться, парализованный кровяным питьем. В его глазах плескался не страх, а безмерное, вселенское изумление. Он не верил, что она, его тихая Ульяна, способна на такое. Ульяна улыбнулась ему — той самой улыбкой, которой улыбалась тринадцать лет, наливая щи. А потом взялась за нож.

Она отделила его печень. Крупный, темно-багровый орган, теплый и скользкий. Именно его, по рецепту, пришедшему из ниоткуда прямо в голову, следовало использовать для особого пирога. Остальное Ульяна разделала по-хозяйски. Мясо срезала с костей, ребра перерубила, голову закопала в огороде, под яблоней, где земля была уже рыхлой и черной от пропитавшей её крови. На этот раз она не спешила. Она смаковала каждое движение.

Тесто на этот раз получилось удивительное. Оно было белым, как снег, и эластичным, как человеческая кожа. Ульяна уложила печень в центр, обложила лучком, добавила перцу, защипала края фигурным узором — двойной косичкой. Поставила в печь. Жар пылал ровно, дрова гудели.

Когда пирог был готов, дом наполнился запахом, какого Ульяна не ощущала никогда. Это был запах, проникающий в кости, в саму душу. Он обещал наслаждение, сравнимое лишь с мукой. Ульяна достала противень. Корочка золотилась, лоснилась жиром, пирог будто светился изнутри.

Она отрезала кусок. Уголок. Пар повалил густой, пряный. Поднесла ко рту. Язык коснулся начинки. И Ульяна застонала. Зубы погрузились в нежную, тающую плоть, сок брызнул на нёбо. Это был вкус их первой брачной ночи. Вкус летнего дождя. Вкус его робкого, неумелого поцелуя. Вкус всего того, что она похоронила в себе. С каждой крошкой она чувствовала, как Еремей возвращается в неё. Не как труп, не как воспоминание. А как суть. Она поглощала его волю, его силу, его жизнь, делала их своей. Она съела весь пирог. До последней крошки. И, облизав пальцы, поняла, что внутри нее больше нет ни жалости, ни любви, ни страха. Только черная, холодная, абсолютная свобода.

Ульяна стояла посреди кухни, грязная, жирная, с крошками на губах, и живот её был раздут, как у беременной. В углу заплакал младенец. Но детей у неё не было. Звук шел из подпола. Тонкий, надрывный, просящий.

Она спустилась по лестнице. В земляном полу, там, где она закапывала останки, земля вспучилась и лопнула. Из расщелины высовывалась крошечная ручка, покрытая слизью и кровью. Рука шевелилась, пальцы сжимались и разжимались. Ульяна подошла ближе. В ноздри ударил запах свежего мяса, молока и могильной земли.

Она поняла. Пирог был лишь началом. Трапеза — лишь первым причастием. Лесной Хозяин принял её дар. Теперь он требовал продолжения. Ульяна наклонилась, взяла младенца за влажную, горячую руку и потянула. Земля зачавкала, отдавая добычу. Дитя было крошечным, морщинистым, с синюшной кожей и закрытыми глазами. Но когда Ульяна прижала его к груди, оно открыло рот — беззубый, черный внутри — и зашевелило губами, ища сосок. И Ульяна улыбнулась. Широко, по-настоящему, впервые за много лет. Холод вошел ей в самое сердце и зацвел там ледяными цветами. Она была больше не женщина, не вдова, не трактирщица. Она была — мать.

Наверху хлопнула дверь. Кто-то вошел. Новый путник. Ульяна подняла голову и крикнула в темноту:

— Заходи, родной! Пироги как раз поспели. С пылу с жару. С начинкой!

И дитя на её руках засмеялось, захлебываясь дробным, нечеловеческим смехом, похожим на кашель Хозяина леса.

СЕЛФИ

Профессор Алистер Вейн привык к тишине. Не к той обыденной тишине, что наступает ночью в городе, а к абсолютной, вековой тишине подземелий, где воздух спрессован весом тысячелетий. Он провел сорок лет, слушая эту тишину в гробницах Перу, в песчаных пещерах Египта, в ледяных курганах Алтая. Но тишина, что встретила его в погребальной камере под холмом Азраила в Восточной Анатолии, была иной. Она была не пустой, а полной. Полной невысказанных слов, остановленного времени и чего-то еще, чему Алистер, при всем своем опыте, не мог подобрать определения. Это было похоже на затаенное дыхание хищника.

Раскопки начались три месяца назад, финансируемые анонимным фондом, который интересовался не золотом, а "артефактами нестандартной темпоральной активности". Алистер тогда посмеялся над формулировкой, списав её на эксцентричность богатого дилетанта. Холм Азраила считался бесперспективным: слишком далеко от известных торговых путей, слишком странная, циклопическая кладка из базальтовых глыб, нехарактерная для хеттов или урартов. Местные жители обходили его стороной, называя "Ртом Шайтана". Но именно эта странность и привлекла Алистера. Он чувствовал, что под слоем слежавшегося суглинка и корней скрывается нечто, что перевернет его представление о древнем мире. И он оказался прав.