Всего одно лето

Я снова устраиваюсь поудобнее у него на коленях, пытаясь найти ту самую чертову позу, в которой мне будет легче пережить эту поездку.

– Не знаю, о чем ты думала, когда организовала этот номер с автобусом. Ты раньше была поумнее, когда строила свои заговоры. Тебе не приходило в голову, что я могу перевернуть ситуацию или что Хана тебя отчитает?

– Нельзя быть гениальной все время. И уж тем более мне не нужны твои лекции по тому, как испортить тебе поездку. В моей тетради смерти полно заметок о том, как сделать твое лето незабываемым.

– Что-то мне подсказывает, что там нет твоего фирменного рецепта кукурузных лепешек.

– Он там с секретным ингредиентом – ядом скорпиона.

– Ты просто чудо, – выдыхает он мне в ухо.

Я жду, пока пройдет внезапный озноб, прежде чем ответить:

– А ты…

Но я не успеваю подколоть его в ответ, потому что, ерзая в третий раз, замечаю нечто странное. Я двигаюсь, пытаясь понять, что это. Неужели у него расстегнута ширинка? Или, может, это просто телефон в кармане? Или снова пряжка ремня?

Я не слишком сообразительная, но до меня все-таки доходит. Доходит настолько резко, что внутри пробегает ледяной холод, а щеки вспыхивают алым.

– Ты мерзавец! – шепчу я, сверля его взглядом, насколько мне позволяет угол наклона головы.

Я не вижу выражения лица Тиаго, но голос у него совершенно спокойный:

– Это биологическая реакция. Она не имеет к тебе никакого отношения, – ответ бьет меня под дых. Но, конечно же, Тиаго и есть болезнь, разрушающая желудок. Вирус, который вызывает те же симптомы, потому что это тянущее ощущение в животе никогда не проходит полностью.

– Ну конечно! С чего бы это имело ко мне хоть какое-то отношение? – фыркаю я, покачивая бедрами – мягко, но намеренно, давая ему почувствовать его же собственную реакцию. – Это же не я та самая девушка, которая сидит у тебя на коленях, да?

– Что ты делаешь? – Он пытается говорить ровно, но его голос дрожит.

– Слегка унижаю тебя. Ничего нового. Ты что, собираешься защищаться руками или подождешь, пока не испачкаешь свои драгоценные штаны?

– Мы в машине с твоей семьей.

Я отвожу взгляд от окна, в котором пыталась уловить его отражение, и убеждаюсь, что никто не обращает на нас внимания. Тетя Хана громко обсуждает с Айрамом и Лейри его магистратуру и ее планы на поездку. На фоне, как назло, играет эта дурацкая песня Гарри Стайлса. На максимальной громкости.

– Я-то в машине с семьей. А вот ты – в сложной ситуации, мой мальчик.

– Она не сложнее, чем твоя. Уверен, ты не знаешь, что делать в таких случаях.

– В таких случаях в целом – возможно. Но с тобой ответ всегда один: насилие. – Я цокаю языком. – Надо же, Тиаго, мадридские девочки тебя так сильно игнорируют, что любая, кто сядет на тебя сверху, вызывает у тебя такую реакцию?

Я замираю, когда ощущаю легкое прикосновение возле колена. Мне сложно сфокусироваться, когда его горячая ладонь скользит по моему бедру, кончиками ногтей очерчивая его боковую линию.

– Ч-что ты делаешь?

– Делаю тебя счастливой. – Он шепчет это так близко к моему уху, что хочется встряхнуться. – Другими словами, возвращаю тебе должок. Разве это не так работает? – Его дыхание ласкает мое ухо, вызывая волну мурашек. – Ты портишь день мне, я порчу тебе его в ответ. Если у меня стояк из-за тебя, поверь, тебе будет не легче.

От его предупреждения у меня мурашки по коже, и он дает понять, что заметил это, медленно проводя кончиками пальцев по бедру, пока не останавливается на джинсах.

Прямо у моего центра.

– Даже если бы ты не вызывал у меня отвращения и добился невозможного, у меня это не проявилось бы так явно, как у тебя.

– Да? А почему тогда твои щеки такие красные, принцесса Дасиль? Может, я ошибаюсь, но мне кажется, это что-то значит. Я не так уж тебя и отвращаю, да?

– «Не так уж» – не то выражение. Ты отвращаешь меня гораздо больше, чем «не так уж».

– Не сомневаюсь, ты настойчиво убеждаешь себя в том, что я тебе противен, но твое тело говорит об обратном. Почему бы тебе не заткнуться и не прислушаться к нему?

– Оно просит только одного – твоей крови.

И тогда Тиаго кладет руку прямо мне на ширинку. Мое лицо мгновенно вспыхивает. Я чувствую, как жар поднимается к ушам и растекается по всему телу.

– Вот как… – Он наклоняется, его губы почти касаются моей кожи. – Похоже, ты немного нервничаешь, – парень проводит губами по моей шее, а затем почти беззвучно шепчет: – Здесь ты прячешь свои взрывчатки? Или выше?..

И тут меня накрывает паника. Тянущий узел в животе требует спасения, и я не могу проигнорировать этот сигнал о помощи.

– Останови машину!

Тетя Хана, испуганная моим внезапным воплем, резко тормозит, едва не влетая в кольцевую развязку. Я слышу, как она по очереди поминает моих предков, обвиняя их в том, что я вообще существую. Все в машине дергаются вперед, но только Лейри умудряется удариться головой о потолок и сдавленно ойкнуть от боли.

– Можно узнать, что, черт возьми, происходит?! – рычит тетя Хана, оборачиваясь ко мне, ее глаза полны гнева. – Ты хочешь, чтобы мы разбились?!

– Она просто хочет убить меня, но, похоже, готова пойти на любые жертвы ради этого, – абсолютно спокойно вставляет Тиаго. – Даже если для этого придется угробить всю свою семью.

– Да пошел ты! – огрызаюсь я, отчаянно дергая ремень безопасности в попытке его расстегнуть.

Прежде чем тетя Хана успевает снова завести машину, а Айрам проверить голову Лейри в поисках шишки и осыпать ее извинениями от моего имени, я выскакиваю из машины, громко захлопнув за собой дверь с тайной надеждой, что смогу отрубить Тиаго руку.

Обхожу машину и открываю багажник.

– Да в чем твоя проблема?! – взвывает тетя Хана, едва не вырывая на себе волосы.

Сальма снова вытягивает руку и спокойно кладет ее ей на плечо.

– Тише, Хана… Успокойся. Помни: мир начинается с улыбки.

И, как назло, она следует своему же совету.

Вижу, как она улыбается мне через зеркало заднего вида и спрашивает:

– Дасиль, что ты делаешь?

– Делаю поездку более комфортной.

– Разве раньше тебе было неудобно? – интересуется Тиаго, прикидываясь растерянным. У него получается скорчить абсолютно невинное выражение лица, но мерцающий блеск в глазах выдает его с головой.

Он развлекается.

Я сверлю его взглядом, показываю средний палец и, наплевав на чувства брата, забираюсь в багажник. Ищу свободное место среди чемоданов, пляжных зонтов, складных стульев, сумок-холодильников и других предметов быта из каменного века, сворачиваюсь калачиком, захлопываю багажник и, горя от злости (и не только), выкрикиваю:

– Можем ехать!

– Мы, похоже, едем прямиком в ад с этой чертовой сумасшедшей, – слышу, как бормочет тетя Хана.

И я не могу с ней не согласиться.

Если дом там, где сердце, то ад – там, где Тиаго.

Глава 3. Безголовые драконы. Тиаго

– Послушай, я бы не верила в свои предсказания, если бы они не сбывались. Напомню, что в твоем последнем раскладе были безголовые драконы, и вот же они. – Она кивает в сторону входной двери, за которой скрылась бешеная тасманийская дьяволица.

– «Вот же они»? И при чем тут Дасиль? Принцесса гуанчи – это не обезглавленный дракон. Если уж на то пошло, она трехглавый дракон.

Лейри закатывает глаза.

– Слушай, здесь только мы вдвоем. Можешь не притворяться. Да, китайский гороскоп намекал, что в твоей жизни будут вулканические женщины, но и помимо эзотерики мне прекрасно видно, как ты с ней взаимодействуешь. И вывод очевиден: она тебе нравится.

Я глубоко вздыхаю, стараясь выиграть время перед этой неумолимой гуру любви. Молча достаю ее чемодан, хотя мне самому бы не помешала помощь.

Ах, женские чемоданы-гробовики, которые весят как настоящие трупы, потому что туда вполне можно засунуть один…

Захлопываю багажник и, наконец, решаю сдаться.

– Ничего не имею против Дасиль, но я твердо придерживаюсь принципа «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Если то, что я вижу и переживаю, – это пытки израильского спецназа, то я не собираюсь в ответ предлагать мирные переговоры. Я просто играю по ее правилам.

– Ну, судя по всему, эта игра тебя убьет.

– Нет, эта игра мне просто наскучит. И вот тогда, возможно, я что-то сделаю.

– А пока что ты развлекаешься, – довольным тоном заключает Лейри. – Значит, вы так друг друга достаете с самого начала? Просто потому, что ей так захотелось?

– Нет, конечно. Дасиль не всегда меня ненавидела так, как сейчас.

Честно говоря, у меня есть чувство, что когда-то она меня даже любила. Такой одержимой, горячей любовью, характерной для шестнадцатилетних подростков, которые пишут письма на розовых открытках, уверенные, что нашли «того самого». Это, конечно, нельзя назвать настоящей любовью, но что-то она ко мне чувствовала. И я говорю это не потому, что когда-либо получал эти самые розовые открытки, нет. Самый милый поступок, который она сделала ради меня, – это пощадила мою жизнь, когда я обыграл ее в Mario Kart. А это уже многое значит, учитывая слова ее брата о том, что хуже всего на свете она переживает проигрыш. С Айрамом, например, она могла не разговаривать по двое суток. Меня же – просто прощала. Но я четко помню тот день, когда она разорвала со мной всякую дружелюбность. Это было как землетрясение: ощутимо, неожиданно и, честно говоря, пугающе.

В тот момент я подумал, что у нее, возможно, появился другой бедняга, на которого она решила перенести свое внимание. Потом предположил, будто, может, она внезапно осознала, что я не из тех, кто подходит для отношений, и впервые в жизни проявила благоразумие, решив забыть обо мне. В конце концов я пришел к выводу, что Дасиль – просто орудие дьявола, созданное для пыток, и она из милости задержала свой финальный удар по мне.

Но до сих пор мне так и не удалось определиться. Дасиль не просто охладела ко мне, как это обычно бывает, когда проходит влюбленность. Она не перешла от того, чтобы накручивать одну из своих косичек на палец, когда я говорил, к тому, чтобы забыть обо мне вовсе. Она перешла к тому, что показывала мне соседний палец, а именно – средний.

Однако обо всем этом я не собираюсь рассказывать Лейри. Я ей доверяю, но мысли, которые когда-то были в голове у Дасиль, или чувства, которые она испытывала, – это почти священное знание. И я не собираюсь делиться этим с первой встречной. Я не рассказываю никому об этом. И уж точно не собираюсь делиться этим со злобным существом, которое только что ворвалось в дом, громко топая от ярости. Я не могу уважать этого демонического персонажа. Некий монстр поглотил, убил и просто украл ту маленькую Да, которую я когда-то знал. И теперь он мне очень сильно не нравится. Если я до конца ее не ненавижу, то только потому, что у нее все еще то же самое лицо. И временами, когда она забывает, что я ее враг, в ней мелькает та самая летающая девочка из песни Хуанито Маканде, которую я когда-то обожал.

– Сначала мы отлично ладили, как бы странно это ни звучало, – объясняю я Лейри, которая осталась явно не удовлетворена моим ответом. – Но, думаю, я сделал что-то, что ее разочаровало.

– Ну разумеется, ты что-то сделал.

– Почему сразу я? Может, это она что-то сделала?

– Нет, это должен был быть ты, поскольку она всегда начинает скандалы. Ты даже не пытался это исправить?

– Я спросил тогда, что именно ее так разозлило, а она ответила, что для того, чтобы разочаровать ее, мне достаточно всего лишь оставаться самим собой. – Я иронично взмахиваю рукой, указывая на ясное голубое небо. – И с тех пор у нее была именно такая позиция. Вот и сегодня она бы сказала мне то же самое.

– То есть нет, ты даже не пытался исправить ситуацию, – делает вывод Лейри с разочарованным видом. – Ты задал один вопрос и просто сдался.

– Единственное, что могло бы решить проблему, – это моя жертва во имя великого добра. Но если думаешь, что терапия могла бы помочь, скажи ей, что ты отличная медитаторша и можешь исправить наш конфликт. Посмотрим, не отправит ли она тебя прямиком в ад.

– Меня совершенно не волнует, наладите ли вы отношения, Тиаго, – парирует Лейри. – Я просто переживаю за Айрама. Очевидно, что ни один из вас не подумал о нем, когда вы начали эту войнушку. – Она качает головой. – А ведь он сильно переживает. Ты в курсе?

– Как я могу этого не знать, если он постоянно напоминает об этом? Я уже объяснял ему, но он мне не верит. Если бы Дасиль хотела поладить со мной, мы бы отлично ладили.

– Ты в этом уверен? – Лейри приставляет руки к бокам и прищуривается. – Если хотя бы половина из тех подлостей, о которых ты мне рассказывал, – правда, ей должно быть нелегко забыть старые обиды.

– Я мог бы хранить вечную ненависть за все эти жестокие розыгрыши, конечно. Но достойных противников уважают. И даже восхищаются ими, верно? – Я насмешливо улыбаюсь, вспоминая момент, когда она торжественно вручила мне проездной на автобус. Как же у нее загорелись глаза от одной только мысли о том, что я буду кататься три часа, останавливаясь во всех семнадцати прибрежных деревушках. – Когда твоя жизнь висит на волоске, прощение становится легким. Если твой враг сильнее тебя, приходится смириться с поражением.

Лейри внимательно смотрит на меня, слегка прищурившись.

– Но ведь нужно уметь признавать и свои слабости, не так ли?

– Народ, вы там собираетесь заходить или как? – Айрам появляется в дверном проеме, прерывая эту бесплатную терапию, за что я благодарю небеса.

Он жестикулирует, подзывая нас.

– Ну же, не стесняйтесь! По крайней мере уж ты-то точно не должен – этот дом даже больше твой, чем мой.

Лейри ослепительно улыбается. Но когда смотрит на меня, ее улыбка становится загадочной. Она раскрывает ручку своего «чемодана-гроба», тянет его за собой и направляется в дом Орамас, радостно сияя. Краем уха улавливаю, как она говорит своему парню:

– Мне так нравится этот дом!

И пожалуй, впервые за всю поездку я рад, что она поехала с нами. Свежий взгляд помогает заново влюбиться в то, что уже воспринимаешь как должное. И я рад, что мне напомнили, насколько прекрасен этот дом. Классический балкончик в канарском стиле, темное деревянное крыльцо, ряды пальм и кактусов в переднем саду, а на крыше кактусы-вероде – напоминание об африканской флоре, что обильно разрастается на островах.

Поскольку дом расположен в Лос-Кристианосе, районе с бешеным туристическим потоком, он окружен такими же виллами, которые сдают в сезонную аренду. Раньше, до того как увидел этот дом, я смеялся над Айрамом, когда он рассказывал, как заводил романы со своими немецкими соседками. Теперь понимаю, почему он так уверенно говорил об этом.

Едва переступив порог, чувствую, как начинается головная боль, с которой придется ложиться спать. Один вечер с Орамасами куда более вероятно способен вызвать инсульт, нежели лопнувший кровеносный сосуд. Они постоянно перебивают друг друга. Обсуждают по три темы одновременно. И всегда кто-то кричит, пытаясь навести порядок.

Первой в гостиной я замечаю Канделарию. Лейри, похоже, пошла искать в ней союзницу, предполагая, что найдет мощную поддержку. Но Канделария не трясет своих внуков за плечи, чтобы узнать, когда они наконец найдут себе пару. Для нее чувства – это слабость. Она смотрит на Лейри так, словно размышляет, сколько бы она продержалась в дикой природе, если бы оказалась там одна. И когда Лейри пытается ее обнять, Канделария замирает, словно статуя.

– Мама, ну будь хоть толику ласковее с девушкой, – вмешивается Химена, размахивая сигаретой, которая, кажется, уже стала частью ее руки.

У нее длинные ногти, покрытые гель-лаком, особенно выделяется мизинец. Как всегда, она встречает нас в шелковом халате, плотно затянутом на талии, с длинными черными волосами, спадающими до самых бедер. Живое воплощение экзотической Венесуэлы, в которой она родилась. Мать – венесуэлка, отец – сахариец. И вот результат: ослепительная мулатка, от которой Дасиль и Айрам унаследовали много африканских черт. Особенно Дасиль. Что, конечно, бесит Айрама. «Я просто скучный белый», – жалуется он.

– Пока вы тут обнимаетесь, у нас эскальдон[7] стынет, – ворчит Канделария своим снисходительным тоном, а с эскальдоном шутки плохи. – Все за стол!

Не понимаю, как вообще удается разбирать их разговоры. Наверное, годы практики чтения по губам. Дасиль что-то громко обсуждает с дедом Мануэлем, причем бог его знает, о чем идет речь. Дядя Хайме тем временем занят заигрываниями с очередной пассией, которую привел в этом году. Интересно, откуда он ее вытащил? В прошлом году у него была колумбийская танцовщица. В позапрошлом – дерматолог, которая оперировала ему нарыв подмышкой. Сальма и тетя Хана, судя по выражениям их лиц, снова делают дыхательные упражнения, чтобы избавиться от негатива, вызванного Дасиль.

Но первой меня замечает Маргарита.

– Тиаго!

Она хлопает в ладоши и бросается ко мне, размахивая руками, чтобы, наконец, окутать меня в своем крепком детском захвате. Эти ее физиотерапевтические объятия заставляют позвонки хрустеть и возвращают тебя домой в полусогнутом состоянии. Но все-таки это лучшие объятия на свете.

– Ты привез мне подарок? – спрашивает она, глядя на меня своими самыми невинными голубыми глазами на планете.

– Я обещал, а я всегда держу слово. Дай-ка достану…

– Ты уже подкупаешь Маргариту? – бросает Дасиль, проходя мимо.

Я удивляюсь, что она не воспользовалась моментом, пока я наклонился, дабы зарядить мне локтем.

– А что, завидуешь? – Я поднимаю бровь, продолжая рыться в рюкзаке. – Тебе тоже что-то подарить?

– Даже если бы ты оплачивал мне квартиру, я бы не смогла тебя выносить.

– Вот поэтому я и не стал париться на этот счет. Вуаля! – Достаю сувенир из Мадрида – снежный шар – и протягиваю его Маргарите. Она вспыхивает от радости и улыбается до ушей. – В этом году у тебя осенняя версия. Если потрясешь, будет падать не снег, а сухие листья.

Маргарита сразу же начинает энергично трясти шар, как будто ее жизнь от этого зависит. У нее пылают щеки от восторга – они все усыпаны мелкими веснушками, как бывает у людей с розоватой кожей. Я слегка щипаю одну из них, требуя объятие в благодарность. Она моментально вешается мне на шею.

– Спасибо!

От резкого движения поднимается Тено – обожженный пес, которого Дасиль спасла в овраге. Он бодро выбегает из своего угла, высунув язык, и подходит ко мне, чтобы лизнуть руку, затем садится рядом, нетерпеливо виляя хвостом, пока я не обращу на него внимание.

Я вижу, как Дасиль смотрит на Тено, возмущенная его предательством. Слишком соблазнительно упустить момент, чтобы насладиться ее разочарованием. Ловлю ее взгляд и с широкой ухмылкой говорю:

– Кажется, какая-то часть тебя меня все-таки любит.

– Не слишком гордись этим. Он бывший бездомный пес, привык тянуться ко всякому дерьму, которое не идет ему на пользу.

– Это многое объясняет. Например, то, почему он выбрал тебя в хозяйки.

Она до сих пор злится из-за автомобильного инцидента, так что даже не утруждает себя ответом. Честно говоря, я тоже не в лучшей форме после ее выходки. Просто у меня лучше получается сохранять хладнокровие. Наверное, потому что я отчаянно в нем нуждаюсь.

И потому что есть определенные мысли, которые нельзя допускать по отношению к сестре своего лучшего друга. И если они все-таки возникают, их надо подавлять. Вырывать с корнем, словно их никогда не было.

– Парниша! – раздается голос дяди Хайме. – Мы уже думали, что ты не приедешь!

Он сильно обнимает меня, но не забывает о «мужском» жесте, заканчивая приветствие громким хлопком по спине. Это привлекает внимание всей семейки. Канделария, конечно, не видела меня полгода, и я знаю, что она меня по-своему любит. Но ее способ приветствия – это просто кивок подбородком и команда всем сесть за стол. Я и не ждал чего-то особенного. Прошлым Рождеством она встретила меня словами: «Опять ты тут?» На что я ответил, что в Мадриде так вкусно не кормят. Она проворчала, что оно и видно, ведь я выгляжу как бездомная собака на трассе. Каждый год она ставит перед собой цель откормить меня так, чтобы я обратно в столицу покатился, а не поехал. И каждый год с треском проваливается.

Дедушка Мануэль – классический старый канарец. Он любит раздавать тайные подарки и шептать: «Только матери не говори!» Из-за деменции он думает, что Химена – моя мама. Но вместо традиционного конверта с деньгами лепит глиняные монеты, которые, по его словам, привлекают богиню Чаксиракси. И потом раздает их всем подряд, убежденный, что спасает нас от бедности.

Химена до слез рада видеть меня, потому как тоже думала, что я не приеду. Но в этом нет ничего необычного – ее легко довести до слез, ведь в прошлом она актриса. Последний раз, когда я видел, как она рыдает, был из-за рекламы Coca-Cola.

Помню, как в первый раз увидел всю эту семейку. В тот же день я осознал, что единственное слово, которым можно честно описать Дасиль, – это ее имя. Никакое другое прилагательное не отражает ее полностью.

Айрам настаивал, чтобы я провел Рождество у него. Я согласился только потому, что хотел, чтобы он перестал обо мне волноваться. Когда мы пришли к нему домой, главный вход был завален строительными материалами, поскольку шли очередные ремонтные работы, и мы зашли через заднюю дверь, что вела прямо на кухню. Мы с Айрамом стояли там, курили, он рассказывал о родственниках, с которыми мне предстоит познакомиться.

И тогда я услышал ее голос.

– Так, а он точно приедет? Тот самый друг Айрама? У которого родители умерли?

Айрам обернулся ко мне в тот самый момент с широко раскрытыми глазами, но я его даже не заметил. Вместо этого напряг слух, осознавая, что мой интерес был вызван не только возмущением по поводу того, как обо мне только что отозвались, но и некоторым извращенным любопытством и даже симпатией.

В ее голосе не было ни презрения, ни жалости, ни некой садистской заинтересованности в трагедии, которая привела меня на Канары. Она говорила так, словно это ничего не значило. Я был «тем, у кого умерли родители» точно так же, как мог бы быть «тем, у кого есть татуировки». А для парня, который бросил медицину, потому что в глазах преподавателей, однокурсников и дальних родственников оставался просто «сиротой» – это звучало освежающе.

– Дасиль, детка, ну ты и бесчувственная, – пожурила ее мать.

– Какая еще бесчувственная? Если хочешь, могу заменить это на «лишившийся родительской опеки», но смысл-то остается тот же. Он приезжает или нет?

– Да, он приезжает, – проворчала тетя Хана.

– Конечно, приезжает.

– А зачем?

– Потому что Айрам хочет, чтобы он приехал, – заключила Химена. – Когда ты захотела, чтобы Мадай праздновала с нами, ей тоже накрыли на стол и постелили постель.

– Это другое. Вы все уже знаете Мадай. Вы знаете, что она не психопатка.

Айрам становился все бледнее и бледнее.

– Чувак, Тиаго… – пробормотал он. – Мне так жаль, серьезно. Просто моя сестра… она…

Я махнул рукой, чтобы он заткнулся.

– В чем-то она права, – пожал я плечами. – Я могу быть психопатом.

Но Орамасы уже приняли мою сторону.

– Я тебя очень люблю, Да, ты мой колючий цветочек, – начала тетя Хана, – но скажу тебе так: мне всегда казалось, что если кто-то из вас и заведет дружбу с психопатом, так это ты. Или что ты та самая психопатка в своей компании.

– Мне кажется, этот парень очень расстроен, – продолжила Дасиль, которая никогда не принимала близко к сердцу, когда семья подкалывала ее… – Может, стоит ему сделать подарок? Но не слишком пафосный, а то еще подумает, что мы поздравляем его с тем, что он выжил в автокатастрофе. Можешь себе представить, если бы существовали поздравительные открытки для сирот? Может, сделаем ему одну, вдруг это развеселит его? «Поздравляем с наследством!»

– Дасиль, ради бога! – возмутилась Химена. – Только не вздумай говорить ничего подобного при нем!

– Прошу прощения? Это вы должны следить за своими «ах» и «ох» и контролировать свои жалостливые лица. Ведите себя естественно, ведь если он согласился приехать, значит, хочет отпраздновать Рождество. Развлечься, отвлечься. Если бы он хотел, чтобы его жалели, он бы остался дома. Разве нет?

– Делая ему подарок, мы как раз не будем вести себя естественно.

– Все получают подарки на Рождество. Было бы странно, если бы Санта ему ничего не принес. Как будто мало ему того, что его настоящий отец не подарит ему даже своего присутствия.

– Дасиль! Пожалуйста, только не твои чернушные шуточки.

– А что? Может, это поможет ему справиться с ситуацией…

– Из тебя психолог – как из козы балерина, – фыркнула тетя Хана.

– Будь я на его месте, мне бы не хотелось быть «той, у кого умерли родители».

– Мы уже знаем, что тебе нравится привлекать внимание. Просто постарайся сидеть от него подальше, ладно? – настаивала Хана. – И поменьше с ним говорить.