Руна Змея. Часть вторая

Гарриетт огляделся. Рядом мог быть ктонибудь из осведомителей Эйрика. Гарриетт заметил девочку, костлявую, с короткими волосами: она водила грязной тряпкой по узорчатой кладке садового забора и, судя по потерянному виду, выпала из реальности. Того гляди, тут же упадёт и уснёт. Мимо пробежала прачка, загруженная корзиной с грязным бельём. Несколько стражников вышли погреться на солнышке и пощёлкать семечки.

- Даже не знаю, что сказал бы твой отец на это. Он слывёт хитроумным, ловким и точно знает, что почём.

- Я. Не. Мой. Отец.

- Знаю, знаю. Только, как говорится, не легче. Что ты теперь делать будешь?

- Делать? - Йормун удивлённо поднял бровь. - Ничего. Что я должен делать? Игнорировать её притязания.

Гарриетт рассмеялся. Он смеялся добрые две минуты, сотрясаясь в плечах и прикрывая рот кулаком.

- Что? - Йормуна веселье Гарриетта вовсе не заразило.

- Тебе надо уехать на время, - сказал Гарриетт, отсмеявшись.

- Какого?.. Ты хоть представляешь, сколько у меня работы? Я для этого нанимался к Сиги? Чтобы опять мотаться от деревни к деревне? Тебя такая жизнь устраивает, но не меня. Я странствиями наелся до отвала, по самое горлышко хватило. Месить дорожную грязь, жрать всякую погань по постоялым дворам, слушать пьяных дебилов, что вечно лезут во всяком дворе. Что, уже не смешно?

Гарриетт смотрел на Йормуна со смесью удивления и жалости. Йормун выкинул старый дорожный плащ. Тот потерял глубокий синий цвет, став безжизненносерым. Теперь молодой человек носил шёлковые рубашки и бархатные кафтаны. Он не скупился на тонкую отделку по специальному заказу: множество змей переплетались в дивном ирмунсульском узоре по подолу и рукавам. Йормун вновь начал разговаривать властно со слугами, делая послабления лишь Ругеру и Севалю, но и то небольшие.

Йормун снова превращался из бродяги в сына Ангаборды, сына Лодура, наследника Ирмунсуля.

Гарриетт вздохнул. Рано или поздно стеклянный замок Йормуна рухнет. И лучше, чтобы скоро, пока он, Гарриетт, рядом.

- Элоди так этого не оставит, - сказал Гарриетт. - Она унизилась перед всеми. Хельга так этого не оставит - она любит дочь. Сиги этого так не оставит, и, что важнее, Раннвейг постарается вытянуть из произошедшего всё возможное. Элоди выдадут замуж, а тебя либо сошлют, либо отравят.

Йормун ухмыльнулся.

- Отравят? Меня? Я автор практически всех ядов, что есть в округе. Не смогут и не посмеют.

- Кроме печёной картошки с карасями, - сказал Гарриетт. - К этой отраве ты непричастен.

Йормун дёрнул уголком губ.

- Да, кроме вот этого блюда. Кухарка тут справляется без меня.

- Я слышал, ещё один человек занемог, - сказал Гарриетт.

- Помощник псаря, - сказал Йормун, понизив голос. - Ещё говорят, что остатки картошки по ошибке выкинули свиньям, и они все издохли.

Гарриетт ахнул.

Они оба помолчали, отдавая должное способностям кухарки.

- Хельга неравнодушна к тебе. Тебе придётся считаться с её чувствами, - сказал Гарриетт наконец.

- Ты признаёшься мне за неё и вместо неё, - вздохнул Йормун. - Не такой я тёмный, как ты думаешь. Я лучше вовсе её избегать.

- Если тебя смущает её внешность или возраст

- Ещё в нашу первую встречу, - сказал Йормун, - когда впервые её увидел поодаль от Сиги, я подумал, что она - Дочерь. Что одна из них всё же нагнала меня и пришла по мою душу.

- Разве ты и Ванадис не?..

- Слухи не врут, но и не говорят правду. Когда я бежал, Ванадис преследовала меня в снах, Дочери преследовали наяву. И Элоди, какой бы она ни была, для меня сродни им. Я не могу, не могу даже смотреть на неё. Не смогу прикоснуться к ней. Со временем, возможно, это пройдёт. Да, пройдёт, но для меня она женщина не больше, чем узорчатые ворота в сад.

И Йормун кивнул на ворота, что тускло блестели тёмным металлом в тени листвы.

- А симпатичные ворота, - сказал Гарриетт.

Йормун ткнул его кулаком в плечо.

- Если тебя не знать, то можно счесть твою холодность за благородство, - сказал Гарриетт. - Ты и в самом деле не похож на своего отца. Пожалуй, ты даже больше эгоист, чем он.

***

Развязка наступила быстрее, чем Гарриетт предполагал. Карающая длань Сиги накрыла и его. Как и в день, когда он отстаивал Йормуна перед князем, он вновь оказался преклонённым - на этот раз перед княжеской четой.

Эйрик и Хельга не присутствовали. Гарриетт догадывался, что при новой госпоже их положение не просто пошатнётся, а рассыплется. Эйрик затаился, Хельга ходила в расстроенных чувствах.

Сиги принимал его не в зале, а в личных покоях. Деревянные стены завешаны коврами, тяжёлый полог скрывал княжескую опочивальню. Но и тут Сиги восседал на высоком стуле с резной спинкой, а под ногами его стояла скамеечка с бархатной подушечкой. Раннвейг стояла рядом, положив тонкую ладонь мужу на плечо. Накидка, в которую она укуталась, соскользнула, показывая глубокий ворот атласного платья, натянутого на крепкой груди. Светлые волосы Раннвейг слегка растрепались, будто она только встала с постели, но серебряное украшение так и светилось в светлых волосах, как тонкая паутинка. На лице Раннвейг читались гордыня и решимость.

Йормун не рассказывал, как убедил любовницу Хейдмара выйти за Сиги, но без чар явно не обошлось. И теперь Раннвейг собиралась отомстить. Гарриетт старался смотреть мимо неё. Подобострастного взгляда не получалось, а иного она бы не потерпела.

- Мы получили донесение, - сказал Сиги, и голос его прозвучал глухо, как будто слова давались с трудом. - Хмм, мм, в западной части наших провинций

Гарриетт подавил усмешку. Западная часть провинций представляла собой маленький клочок земли между скалами с одной стороны и болотными равнинами - с другой. С землями Йорда их разделяла лишь речушка, называемая Иголинд. Имя ей дали древние поселенцы, от народа которых ныне осталось человек пятьдесят, не больше. Совсем полная, беспросветная дыра.

- Появилась некая тварь, нападающая на путников. Возьми небольшой отряд и проверь, так ли это. Наверняка лютуют волки или медведи, но хранить безопасность проезда через наши земли - наш долг.

Сиги выражался непривычно пафосно, и лёгкая дрожь пальцев выдавала его нервозность.

Гарриетт склонил голову.

- И возьми с собой Йормуна, - сказал Сиги быстро и даже с облегчением. Наконецто он сказал главное.

- Конечно, - произнёс Гарриетт, удивляясь про себя, с чего это Сиги так волнуется, давая простое задание, даже если суть его - убрать с глаз долой неугодного колдуна.

- И ещё, - сказала Раннвейг, - постарайтесь остаться там подольше.

- Мы вернёмся, как только с неизвестной тварью будет покончено, госпожа, - сказал Гарриетт с улыбкой. Он попрежнему избегал смотреть на неё. Раннвейг внушала ему иррациональное беспокойство, будто кошка скребла по сапогу. Но Йормун убедил её сделать чтото против её воли. А значит, не стоит бояться, находясь на стороне сильнейшего. Йормун не проиграет ей. Но осторожность не помешает.

- Мы выдвинемся немедленно, - сказал Гарриетт.

- У нас есть небольшой подарок для Йормуна, - продолжила Раннвейг. Гарриетт нахмурился.

- Поскольку он, верно, занят сейчас Мы посылали за ним, но слуги не нашли его. Надеюсь, он не покинул нас, как некогда Альфедра. Йормун думает, что князь зол на него и сожалеет о потере расположения князя. Постарайся разубедить его. Нет никого, кто был бы приятнее нам, чем Йормун из Ирмунсуля.

Гарриетт нахмурился ещё больше. «Что несёт эта женщина?!» - подумал он.

- Будь добр, передай ему, - и Раннвейг протянула Гарриетту шкатулку из темного дерева, окантованную металлом. Простая гладкая крышка и ни намека на замок, но, когда Гарриетт попытался как бы ненароком открыть ее – не поддалась. Гарриетт поклонился.

- Я передам.

***

Стража у башни пропустила его без вопросов. Йормуна уже начали узнавать, и, в какойто степени благодаря Гарриетту, стража и воины относились к нему со сдержанной лояльностью. Защитные руны, которые Йормун накладывал на оружие, тоже поспособствовали.

Башню явно достраивали, сделав её повыше. Кладка поменялась примерно с двух третей её высоты. Серый камень, которым был выложен замок, сменился тёмнокоричневым камнем - мягче и легче. Ступеньки, хоть и были сделаны позднее нижних, уже обсыпались. Мелкая крошка пыли разлеталась у Йормунгандовых сапог. На стенах плясали отсветы от факелов, рождая таинственные и тревожные тени.

Перед верхом башни находилась каморка тюремщика. Оттуда, изза прикрытой двери, слышалось треньканье лютни и приятный басовитый голос, выводящий песенку о чудесной деве изза моря, что ждалаждала своего возлюбленного моряка, да утопилась.

Йормун постучал. Пение прекратилось, и за дверь высунулся приземистый тюремщик с картошкойносом. Кислый запах заставил Йормуна поморщиться.

- Я к цвергу, - сказал он. - По приказу Сиги, - добавил он на всякий случай, понимая, что тюремщик не будет проверять его слова.

Тюремщик кивнул и вновь исчез за дверью. Через несколько минут он вышел, кутаясь в длиннополый кафтан. Ключи брякали на поясе, и тюремщик кряхтел, пока отворял тяжёлую кованую дверь.

Большинство камер в башне пустовало, и Йормун догадался, что раньше, до появления Бьярне, башню никак не использовали. Разве что как склад или наблюдательный пункт. Или разводили здесь голубей - впрочем, последнее Йормун считал сомнительным.

- Здесь он, - прохрипел тюремщик. - Скажите князю, что тяжело всяческое железо в такую высоту тащить. Пущай чтонибудь придумают его советники для того, чтобы простые люди задаром не надрывались. А то, не дай бог, упадёт какаянибудь железяка важной персоне на голову - и нет его. А мы виноватые.

Йормун кивнул, соглашаясь.

- Безопасность прежде всего, так говорю, - сказал тюремщик и распахнул дверь, пропуская Йормуна внутрь.

Вонь и затхлый воздух вкупе с кузнечным жаром сбивали с ног. Йормун уткнулся носом в высокий воротник тёмносинего плаща.

- Стукните, как дела порешаете, - сказал тюремщик, и дверь за Йормуном с густым лязгом захлопнулась.

- Айе! - сказал Йормун.

Глава 3

Высокие окна в комнатах Хельги выходят на восток - по утрам солнце заливает пол длинными золотыми прямоугольниками. Но к вечеру, когда Хельга чаще всего сидит здесь одна, свет уходит, оставляя после себя серый, тягучий полумрак.

Никаких ковров. Никаких гобеленов. Только гладкий каменный пол, выскобленный до бледносерого блеска. Хельга любит ходить по нему босиком, когда никто не видит.

У окна - стол. Тяжёлый, дубовый, потёртый временем. За столом сердитая Элоди ест тыквенную похлёбку: старательно работает ложкой, не глядя на мать. Дуется.

Хельга какоето время смотрит, как дочка поддевает кусочек морковки. Чем больше овощей - тем вкуснее. Любимая еда Элоди. Хельга старается, чтобы дочь поменьше мелькала перед княжеской четой, но чувствует, что ничего из этого не выйдет.

Запах в комнате - горький, терпкий, успокаивающий. Полынь, зверобой, сушёная ромашка, чтото смолистое и тёплое, словно дым от костра. Он въелся в стены, в одежду, в волосы. Элоди когдато говорила, что у мамы пахнет, как в лесу после дождя.

В углу, за ширмой из выбеленного льна, - сундук. Низкий, окованный медью, с замком, который Хельга никогда не запирает. Внутри - то, что осталось от её прошлой жизни: белое одеяние Дочери, сложенное так аккуратно, будто его всё ещё носят; серебряный обруч для волос, на котором стёрлась позолота; и связка сухих трав, перевязанных чёрной нитью - та, что когдато должна была защитить её от любви.

Рядом с сундуком - маленькая корзина. В ней - деревянная лошадка с отбитым ухом, сломанная кукла без лица и букетик засохших полевых цветов, перевязанный выцветшей лентой. Вещи Элоди. Те, что Хельга не выбросила, когда дочь выросла.

- Доела? Дай уберу, - Хельга подходит с тряпкой, едва миска пустеет.

- Я сама могу.

- Знаю, - отвечает Хельга и продолжает вытирать стол.

- Ты опять ходила к нему.

- Никуда я не ходила.

- Я видела. Ты стояла у дверей его лаборатории. Ждала, пока он заметит.

Хельга не поднимает головы.

- Я заходила за зверобоем.

- Ты врёшь.

- Элоди

- Он даже не смотрит на тебя. Он тебе в сыновья годится. Было бы здорово, если бы он был твоим сыном, а, мам?

- Ну что ты такое говоришь?

- Или ты хочешь, чтобы он стал твоим мужем? Он молод и хорош собой. И тебе никто не запретит быть с ним.

- Ты должна оставить эти бредни. Или хотя бы не произносить их вслух.

- Что? Я не вру.

- И в кого ты такая?..

- Только ты знаешь, в кого!

Грязная тряпка щёлкает по столу, словно удар розги. Элоди вздрагивает и замолкает, глядя на побелевшую от ярости мать.

- Что ты будешь делать, если меня всётаки выдадут замуж? - вдруг тихо спрашивает Элоди. - Я ведь не останусь рядом с тобой навсегда.

***

Йормун шагнул в тесную комнатушку, заваленной железным ломом и освещённой тусклым светом керосиновой лампы под потолком. Кузнечные принадлежности уже лежали на своих местах. В печи горел огонь.

Спал цверг на старом сундуке, покрытом сверху шкурами, старыми шерстяными одеялами и прочим тряпьём. Йормун разглядел даже собственный плащ - тот самый, бывший когдато синим. В нём он убегал с пира Альфедра, кутался ночами, в этом же плаще видел смерть молодого князя.

Рядом с сундуком стояло ведро с нечистотами. Йормуна затошнило, и он принялся мелкими порциями вдыхать воздух через рот.

- Айе, коль не шутишь, - сказал Бьярне. Борода его свалялась, в ней засохли кусочки еды. Он будто постарел: под глазами залегли тени, в волосах прибавилось седины. Пахло немытым телом и желчью.

Сиги приказал перерезать сухожилия на ногах цверга. Теперь Бьярне выглядел как разбитый молот. Йормун не решался подойти ближе: запертый зверь становится ещё опаснее. Кто знает, что передумал цверг за дни и недели заточения.

- Как ты? - спросил Йормун: молчать становилось невыносимо.

- Чего явился? - проворчал Бьярне. - Вспомнить старые добрые времена? Так ты ещё молод, наживёшь ещё воспоминаний. А глазеть на старую развалину - невелика доблесть.

- По личному делу.

Йормун вынул изза края плаща бутылку и поставил её на наковальню. Та озарила всё вокруг разноцветными отблесками бесчисленных стеклянных граней.

- На чём настойка? - деловито осведомился Бьярне.

- На полыни, - сказал Йормун. - Забирает крепко.

- А ты потом, - Бьярне окинул Йормуна насмешливым взглядом, - отсюда спустишься? Голову себе не расшибёшь?

- Не расшибу, - ответил Йормун.

- А если я тебе? Я ведь чуть не убил тебя. Да и убил бы – не жалел.

- Я не злюсь на тебя на ту драку. Мы оба выжили – и ладно, - Йормун осторожно улыбнулся.

Передвигался Бьярне с помощью самодельных костылей. Йормун было дёрнулся помочь, но цверг легко перенёс вес, ухватился руками за край сундука и взгромоздился сверху.

- Открывай давай, - скомандовал цверг. - В които веки хоть напьюсь да посплю нормально.

Йормун отвинтил крышку. К запахам камерыкузницы добавились запахи спирта и полыни.

- Хоть какаято от тебя польза, - сказал Бьярне. - Даром что одолел. В честном бою одолел - тут я не в обиде. А вот то, что пленили да искалечили, этого спустить не могу. Ой, умоется князь слезами, ещё умоется.

- Не боишься, что я передам князю твои слова? - Йормун огляделся в поисках посуды.

- Из горла попьём, если ты не из брезгливых. А если из брезгливых - то пшёл отсюда, - расхохотался Бьярне и, противореча собственным словам, достал неглубокую кружку, похожую на маленький ковшик. - На вот, себе отлей. Не хочу из одной посуды с тобой хлебать.

Йормун аккуратно отлил себе зеленоватой жидкости. Запах полыни немного перекрыл вонь.

- Знали бы Дочери, во что превратили их Башню, - усмехнулся он, прикладываясь к кружке губами.

- Смотри, как бы тебе самому здесь не оказаться, - оскалился цверг. Но после первого же глотка закатил глаза и довольно причмокнул.

- Я давно хотел зайти к тебе. Мы с тобой одни в округе, кто знает толк в рунах. Мне даже поговорить не с кем, - пожаловался Йормун.

- А чего раньше не приходил поговорить? За такоето пойло я бы всякую ерунду выслушал. Надобности не было, так и скажи. Да и злился на меня, небось.

- Сиги посылал меня по своим делишкам. Он человек практичный. Не только тебя использует по своим надобностям.

Бьярне сплюнул при звуке имени князя.

- Я добыл ему жену - такую стерву, что она сживёт со свету и меня, и его, и ещё с десяток человек в придачу. Бывшая князя в меня влюбилась, а её дочка бегает за мной с кулаками. И теперь наверняка придётся ехать в дыру, куда и Луна не заглядывает.

Йормун вздохнул.

Бьярне отхлебнул прямо из горлышка бутылки.

- Столько бед у тебя, - сказал он. - Мне даже неловко стало.

Йормун снова криво улыбнулся.

- Я не хотел смеяться над твоим положением, прости меня.

- Женщины, - пожал плечами Бьярне. Он поболтал бутыль, принюхался к горлышку и сказал: - Давай, что ли, за них выпьем, - и сделал большой глоток.

Йормун от протянутой бутылки отказался.

- Можешь меня отсюда вытащить? - спросил Бьярне без обиняков.

«Зачем?» - едва не спросил Йормун, но вовремя прикусил язык: после такого вопроса он и в самом деле мог оказаться с разбитой головой.

- Сейчас прямо не выйдет, - уклончиво ответил Йормун, чуть отступая, но стараясь не выглядеть так, будто пятится. - Сиги держит тут всё под присмотром. Но я приглядываю за тем, как у него дела идут. Если появится щель, я её замечу.

- То есть ничего не можешь, - хрипло бросил Бьярне, и в его взгляде мелькнуло раздражение.

- Не могу сейчас, - спокойно признал Йормун. - Но не брошу. Если будет хоть малейший шанс, я его не упущу.

Бьярне прищурился, будто взвешивал каждое слово, потом коротко хмыкнул - не то поверил, не то просто устал спорить.

- Он отошлет тебя подальше, чтоб глаза его тебя не видели, дада. Но не навсегда. И, сдаётся мне, ты ещё тот вертихвост. Прям как папашка твой.

Йормун поморщился. В его краях слово «вертихвост» значило не то, что, вероятно, подразумевал Бьярне.

- Бьярне, - сказал Йормун, - у меня есть просьба.

- Да катись ты! - Бьярне добавил ещё парочку специальных цверговых словечек.

- Сделай ожерелье для княжеской жены. Витое, красивое, чтобы она носила его. Вроде как в знак смирения.

Бьярне разразился хриплой бранью.

- На ожерелье добавь этот амулет, - продолжил Йормун, когда поток слов цверга иссяк. Из потайного кармана плаща он вынул маленький круглый камешек - похожий на тот, который носил сам. Тонкая резьба обрамляла его.

- На счастье, - сказал Йормун и зловеще усмехнулся.

Бьярне уставился на него на секунду, потом выхватил камешек из руки. Долго ворочал в широких ладонях, разглядывая то с одной стороны, то с другой, прикидывая, в чём подвох.

- И что? - спросил он.

- И Раннвейг заживёт счастливо, - сказал Йормун с ухмылкой.

- Счастливо? - повторил Бьярне.

- Очень, - заверил его Йормун.

- Сделаю, как говоришь, раз счастливо. Что, такая вредная баба?

Йормун пожал плечами.

- Женщины, - произнёс он с глубокомысленным видом. - Только не говори никому. А насчёт отсюда я буду смотреть, где у них слабина. Если что - ты первый узнаешь.

***

Хозяин в тот день впервые пришёл пьяным. Он и раньше возвращался навеселе с княжеских пиров, но всегда - на своих ногах. На этот раз его принесли. Стражник с башни молча скинул Йормуна с плеча, как куль с мукой.

- На вот, - сказал он, - своего чародея. Облакался зелья, ногу на лестнице подвернул.

Ругер низко поклонился - не столько стражнику, сколько собственным мыслям. Он был стар, почти лыс, и только редкие седые волосы ещё держались за ушами, словно последние воины на руинах крепости. Втайне он надеялся, что хозяин найдёт способ вернуть ему молодость - но не потому, что хотел стать красивым. Просто старые кости ныли к непогоде, а Ругеру надоело гадать, будет ли дождь, по тому, как ломит поясницу.

Йормун, лёжа на каменном полу, приоткрыл один глаз.

- Нога болит, - сообщил он с улыбкой, будто в этом была какаято забавная нелепость.

Он попытался подняться, снова рухнул, выругался сквозь зубы и пополз к двери. Ругер подхватил его под мышки и помог добраться до опочивальни.

- Надо же так нализаться, - пробормотал стражник, но без осуждения - скорее с уважением к способности выдержать такую хмельную бурю.

- Не было такого никогда, - признался Ругер, стаскивая с хозяина сапоги.

Стражник помедлил у двери.

- Слушай, - сказал он вполголоса, - а правда, что он может золото из камней делать?

Ругер хмыкнул, не оборачиваясь.

- Умел бы - платил бы мне больше.

- Справедливо. А ещё говорят, наложил чары на дочку Хельги. Та в безумие впала. Чаровницато чего ходит к нему?

- Ходит - и ходит, - Ругер пожал плечами. - Только толкуто. Вороной смотрит, приглядывает, а сделать ничего не может. Силён мой хозяин, силён.

- Да я вижу, - усмехнулся стражник. - Лады, бывай.

Он вышел, и шаги его постепенно затихли в коридоре, растворяясь в тяжёлой тишине замка.

Ругер присел на корточки, глядя на Йормуна. Тот дышал тяжело, но уже ровнее. Во сне черты его разгладились, и он казался моложе - почти мальчишкой. Ругер покачал головой, будто сам себе не верил, что дожил до этих дней, когда приходится нянчиться с чародеем.

В дверях бесшумно возник Севаль. Он по-птичьи наклонил голову, быстро обшарил комнату взглядом и присвистнул.

- Полынная настойка? Откуда притащили?

- А тебе до всего дело, - огрызнулся Ругер.

Севаль шагнул в комнату, но замер, краем глаза заметив письмо, торчащее из кармана Ругера.

- Что это у тебя?

- Не твоё дело.

- Ругер, - голос Севаля стал тихим, но жёстким, - отдай.

- Не тебе.

- А кому?

Севаль сделал резкий шаг вперёд. Ругер, не ожидая такой прыти, попятился, потерял равновесие и завалился на спину, выронив письмо. Севаль подхватил его с пола и, не глядя, сунул за пазуху.

- Что у вас тут? - сонный голос Йормуна раздался из темноты. Он приподнялся на локте, щурясь.

- Ничего, ничего, - мягко сказал Севаль на ирмунсульском. - Спите. Завтра вставать рано.

Йормун посмотрел на него долгим, мутным взглядом, в котором мелькало недоверие, смешанное с усталостью, потом опустил голову и снова засопел.

Севаль выдохнул. Он прошёл в соседнюю комнату, зажёг свечу и развернул письмо. Ругер вошёл следом, тяжело опираясь на дверной косяк.

- Чаровница писала, - произнёс Ругер скорее как утверждение, а не вопрос.

Севаль не ответил. Он пробежал глазами по строкам, узнавая и почерк, и запах - сухие травы, чтото горькое, будто осенняя листва перед первым снегом. Потом поднёс письмо к свече и смотрел, как пламя пожирает пергамент, превращая слова в пепел.

- Что там? - Ругер не выдержал.

Севаль стряхнул пепел с пальцев.

- Просит прощения за неразумную дочь, - сказал он. - Больше не придёт. Кажись, князь вколотил в неё разума. Передай своему хозяину - его нравоучения достигли цели.

Ругер усмехнулся недобро.

- А ты Эйрику побежишь докладывать?

Севаль обернулся. В его глазах мелькнуло чтото неуловимое - может быть, усталость, а может, насмешка над самим собой.

- Может, и побегу, - сказал он. - А может, и нет. Эйрик сейчас затаился, но это не навсегда. Он себя ещё покажет.

- Значит, ты ему служишь? Из верности?

Севаль посмотрел на огонь, который почти погас, оставив лишь тонкую нить света.

- Служу тому, с кем выгодно, - сказал он. - Но с тобой, Ругер, я честен. Хотя бы потому, что ты тоже не святоша.

Ругер хмыкнул, но спорить не стал. Он вышел в коридор, оставив Севаля одного с догорающей свечой и тишиной, которая вдруг стала слишком громкой.

***

Йормун проснулся за полдень. Непривычно хмурый Севаль и не менее хмурый Гарриетт сидели возле его постели и играли в тавлеи. На потемневшей доске едва угадывались линии поля. Севаль защищал короля, Гарриетт наступал: он как раз блокировал вторую сторону, пресекая паническое бегство фишек Севаля, когда Йормун пошевелился и схватился за голову.

Оба игрока встрепенулись. Севаль бросился за водой - кувшин стоял тут же, возле кровати, но вода успела согреться и показалась противно склизкой на вкус. Гарриетт встал над Йормуном и покачал головой.

- Где ты умудрился так надраться? - спросил он. - Вчера князь тебя искал.

- Да? Сейчас оклемаюсь и пойду.

- Уже не нужно, - сказал Гарриетт и бросил на грудь Йормуна деревянную шкатулку. - Подарок от княгини, чтоб не слишком злился. Сегодня отправляемся в Уллаильм.

- Где это? - Йормун приподнялся на кровати и отхлебнул из кружки, которую заботливо поднёс Севаль.