Осетины молятся стоя

— «Ты молодец! Таким и должен быть мужчина… Не сдавайся! Тебе осталось совсем немного… Оглянись», — старик, фигура которого излучала в темноте светло-золотистый свет, неторопливым жестом повел рукой влево от себя. С усилием повернув голову, охотник увидел лишь вершины погруженных в ночную тьму хаотически нагроможденных скал и хотел было спросить у старца, зачем он так жестоко шутит над умирающим человеком, как вдруг картина перед его глазами стала размываться и постепенно обрела контуры хорошо знакомой аульной окраины. Осмотревшись, парень увидел себя и стоявшего рядом с ним человека на холме у околицы спящего глубоким сном села. Удивившись, он повернулся в сторону незнакомца и заглянул в его доброжелательное лицо. Встретив взгляд, тот приветливо улыбнулся, слегка тряхнул плюмажем из конских волос на позолоченном шлеме и тем же тоном произнес:

— «Вот видишь, ты уже добрался… А вон и люди к тебе спешат».

Посмотрев в сторону спящего аула, охотник действительно увидел нескольких мужчин, бегущих к холму. Ему страстно захотелось узнать, как это получилось, но, обернувшись, парень уже никого не обнаружил.

— «Кто ты… старик?.. Кому я обязан жизнью? Скажи!..» — мелькнул в его голове немой вопрос, смешанный с сожалением об упущенной возможности пообщаться подольше с загадочным незнакомцем.

— «Уастырджи…» — так же неожиданно возник в его голове ясный ответ.

— «Дай мне поблагодарить тебя хотя бы?.. Не уходи?» — снова, но теперь уже волевым усилием, мысленно попросил вновь теряющий сознание охотник, но ответа не получил.

Позже люди, сопоставив все факты, поняли, что это было не простым стечением обстоятельств, а целенаправленным вмешательством высших сил. Как потерявшийся в соседнем ущелье охотник с переломанными ногами оказался на том холме?.. Почему несколько мужчин селения без всяких на то причин в ту ночь не могли уснуть и сразу заметили возникшее в темноте свечение на его вершине?.. И почему при приближении односельчан к холму этот яркий сгусток света, разрезав ночное небо, молниеносно исчез?..

Даже если рассказ самого охотника можно было списать на горячечный бред обессиленного человека, то объяснить всё остальное с материалистической точки зрения было невозможно. И после аульного схода наши старшие решили основать здесь место для молений, то есть дзуар. «Теперь тебе понятно, почему?..» — завершая своё повествование, спросил Бека внимательно слушавшего внука.

— «По-о-онял…» — восхищённо протянул мальчик, не мигая глядя на деда большими доверчивыми глазами. — «Так ему помог не Бог, а Уастырджи? Да, деда?..»

— «Нет, внучок... Именно Бог ему и помог. Всё в этой жизни только по воле Божьей. А Уастырджи — его ангел, посланник Бога. Его часть. Покровитель нас, мужчин».

— «Только мужчин?.. А как же женщины?» — немного разочарованно спросил Заур, слегка обидевшись за любимую маму и сестру.

— «У них есть свой ангел, Мады зӕд!.. Первым в молитве мы всегда произносим имя Единого и Всемогущего Господа, затем — Уастырджи, а уже третьей мы всегда упоминаем Мады зӕд, покровительницу женщин и маленьких детей. Ведь все мы, всё сущее на Земле, являемся частью Бога. Господь может принимать любые формы. И есть много Божьих ангелов, ответственных за разные области человеческой жизни. Человеку разумом Господа не объять, его можно только чувствовать. Ведь Бог — есть любовь», — Бека с улыбкой смотрел на Заура, буквально чувствуя, как кипит разум мальчишки, стремящийся осознать то, что только что рассказал ему дед.

— «В Осетии много подобных святых мест. С течением времени некоторые из них предаются забвению, другие, недавно отмеченные Божьим благом, напротив — активно используются людьми. Ведь человек не может жить без души... Но это тебе пока сложно понять. Вот подрастёшь, тогда снова поговорим. Договорились?.. Ну а теперь беги, играй».

Бека, шагая по неширокой дороге, в задумчивости покачал головой.

— «Да-а-а… трудно сохранить душу, если тебя объявляют неверующим только потому, что ты не так молишься, как принято у кого-то».

Размеренно шагая, Бека сосредоточенно размышлял. Он понимал всю уникальность вероучения, которому служил. В нём исключалось участие посредников, и поэтому он вполне осознавал всю неимоверную сложность его сохранения сегодня у осетин.

«Конечно, это непросто!.. Самому отвечать за все свои решения и поступки, не сваливая вину на других, — нервно сжимая кисти сложенных за спиной рук, думал Бека. — Но уступать кому-то своё право на общение с Богом — преступление, которое в большинстве случаев приводит к печальным последствиям. Чужая душа — потёмки! И часто при внешнем благообразии человек может быть раздираем сжигающими душу страстями».

Бека искренне был убеждён, что для приведения человека к вере нельзя применять давление. Он считал, что желание человека любить Бога должно рождаться не благодаря чьим-то воздействиям извне, а должно пробуждаться глубокой внутренней убеждённостью в том, что это единственно возможный, верный путь. А эта убеждённость может появиться только в случае, если человек сам несёт за себя ответственность перед Богом!.. И этот выбор должен быть результатом огромной духовной работы человека, стремящегося понять смысл своего существования.

Сам он пришёл к вере не сразу, и это был нелёгкий путь. Бека вспомнил, как в семнадцать лет попал в серьёзный переплёт и в первый раз сознательно помолился, истово прося помощи у Бога. Он вспомнил ту тёмную, глухую ночь, когда, успокоив своего коня, в напряжении замер в густой тени низкорослого кустарника, выжидая, когда рыскающие по роще милиционеры отдалятся от его убежища. Часом ранее он выстрелил из винтовки в председателя своего колхоза, который в сопровождении милицейского наряда возвращался в город.

— «Да-а-а… Давно это было…» — Бека чуть заметно прикрыл веки.

В тот памятный вечер, когда солнце, почти скрывшееся за скалами, разбрасывало вокруг багряные тени, Бека с отцом возвращались со своей тайной делянки, находящейся в начале соседнего незаселённого ущелья. В то время было запрещено иметь приусадебные участки, но Гурджен, отец Бека, нарушая бессмысленный закон, засеял в этом ущелье два обширных участка кукурузой и ячменём и в маленьком сарае привязал бычка. Отец с сыном уже подходили к селу, когда им навстречу верхом на хорошо откормленном вороном жеребце, в сопровождении трёх представителей конной милиции, выехал угрюмый председатель колхоза.

— «Добрый день, Гурджен!» — остановив коня, поздоровался председатель, с игривой усмешкой склонив набок голову в коротко стриженной кубанке.

— «И тебе доброго дня, Афако!» — огромный Гурджен остановился и спокойно взглянул в лицо нахмуренного председателя колхоза. Юный Бека стоял справа, чуть позади отца.

— «Почему на работе не был?»

— «Занят был», — ровным голосом спокойно ответил Гурджен.

— «Чем?» — председатель удивлённо поднял брови.

— «Пытался накормить своих детей», — не меняя тона, снова обронил Гурджен.

«А страну кто кормить будет, а?.. Дядя?..» — председатель, резко распаляясь, сильно натянул повод лошади, чем заставил её чуть не присесть крупом на землю. Тот не отдавал повод, и, не понимая команды, конь судорожно храпел, нервно переступая стройными ногами. Неподвижно сидящие в своих сёдлах милиционеры равнодушно наблюдали за происходящим.

«А моих детей кто кормить будет?» — чуть сдвинув брови, спросил напирающего конём председателя Гурджен.

«Я тебя, кулацкую сволочь, проучу!» — яростно прохрипел в ответ мужчина и, привстав в поблёскивающих на солнце стременах, наотмашь хлестнул Гурджена зажатой в правой руке нагайкой. Рванувшийся вперёд Бека наткнулся на выставленную в сторону отцовскую руку. Сам же Гурджен даже не шевельнулся. Он лишь исподлобья взглянул на председателя, и от этого взглядя тот вдруг как-то сразу осёкся, осел, забегал глазами и, собрав повод, стал осаживать возбуждённого скакуна. Немного успокоив лошадь, он, уже не глядя на Гурджена, махнул рукой своим сопровождающим и, резко развернув хрипящее животное, стремительным галопом помчался прочь. Проводив его тяжёлым взглядом, Гурджен повернулся к стоящему с бледным лицом сыну.

«Ты что, спятил?!.. Или в Сибирь захотел?.. С ними так нельзя! Тут надо с умом!..» — он отвернулся от Бека, провёл рукой по вспухшей под рубашкой от удара коже и стиснул зубы. Больше до дома они не произнесли ни слова, происшедшее навсегда осталось между отцом и сыном.

Через месяц пришла весть. Председатель чудом остался жив, неожиданно попав по пути во Владикавказ под сильный камнепад. Местные жители диву давались этой новости. В этом месте никогда не случались обвалы. Сам председатель, сразу заподозривший в этом что-то неладное, стал значительно осторожнее и намного тише.

И вот теперь Бека, вновь подкарауливший его на дороге, видел, как после его выстрела тот медленно сполз с седла и упал на руки двум едва подоспевшим милиционерам. Остальные сразу же бросились прочесывать зажатую между двумя холмами рощу, откуда и прозвучал этот неожиданный одиночный выстрел. Затаившись, с гулко бьющимся сердцем, Бека внимательно наблюдал за мельтешащими вокруг его укрытия темными силуэтами и горячо взывал к помощи Уастырджи. И вдруг чудо произошло. Отчего-то разделившись на две группы по три человека, милиционеры начали с двух сторон охватывать рощу, совершенно оставив без внимания ее хорошо освещенный луной центр.

«А вот и он… шанс!» — мелькнуло у Беки, и он, резко сжав крутые бока коня, от души хлестнул скакуна по мощному округлому крупу. Вздрогнувшее от боли животное прыжками вынеслось из рощи и бешено помчалось в сторону темнеющего в туманной дали горного массива. Позади Бека слышал яростные крики людей и гулко отдающиеся в ночной тиши беспорядочные винтовочные выстрелы…

Старик улыбнулся своим воспоминаниям. Да, тогда ему повезло. Через несколько дней, услышав о произошедшем, Гурджен позвал сына и пристальным взглядом посмотрел на стоящего перед ним с невинным видом Бека. Юноша спокойно стоял, плотно сжав губы, и взгляда своего не отвёл. Гурджен не сказал ни слова…

«Хорошо, что я тогда не убил его», — довольно подумал старик.

Председатель был тяжело ранен, но остался жив. Он не стал раздувать это дело и на вопросы дотошного следователя отвечал, что никого не подозревает и даже не предполагает, кто бы это мог быть. После выздоровления он подал рапорт с просьбой направить его на работу вне территории Осетии, так как ездить по горам ему после ранения было тяжело. Его пожелание было сразу же удовлетворено. На этом всё и закончилось.

Размеренно шагая по пыльной сельской дороге, Бека наконец вышел за околицу аула. Свернув на широкую, вьющуюся между валунами тропинку, он направился к роще, за которой и находилось древнее святилище. Смотрителем этого места, по воле случая, он стал всего три года назад. Тогда на ежегодном сельском сходе, ссылаясь на наступившие тяжёлые времена и острую необходимость моральной поддержки людей, старики долго уговаривали его принять на себя эту обязанность. И, конечно же, большую роль тут сыграла его репутация. Репутация человека, которого, несмотря на прожитую им долгую жизнь, в ауле никто ни в чём не мог упрекнуть. Но больше всего его потешило то, что особенно настойчивыми в своих уговорах были те, кто много-много лет назад на фронте борьбы с местными культами получал от прежних властей и карьерный рост, и почёт, и житейские привилегии.

— «Неисповедимы пути твои, Господи!» — Бека поднял голову и, улыбнувшись своим мыслям, громко хмыкнул. Мгновенно осознав своё поведение, он замер и стыдливо огляделся вокруг: не видел ли кто... — «Не хватало ещё, чтобы поползли слухи, что дзуары лæг на ходу с ангелами разговаривает. Вот же, старый…» — он с беспокойством ещё раз осмотрелся и, никого не обнаружив, спокойно зашагал дальше.

Глава 3

Урызмаг сидел в «прорабской» за окрашенным в серый цвет широким столом и, опустив взгляд, пристально рассматривал свои руки. Напротив него, в рабочей робе, сидел седоволосый старик с густыми усами и из-под нависших бровей угрюмо глядел на своего более молодого начальника.

— «Что я могу, Тотраз?!.. Ты ведь меня знаешь!.. Если бы всё зависело от меня, вы бы сразу получали все свои деньги. А так…» — слова глухо отдавались от деревянных стен узкого строительного вагончика.

— «Тебя-то мы знаем, потому я и пришёл сюда один… Парням нужно кормить свои семьи, а нам деньги второй месяц только обещают. Всё занято-перезанято, так что времени больше нет. Просто скажи: на чьей ты стороне?..»

Урызмаг поднял голову и слегка сжал кулаки.

— «Если вы, как ты говоришь, меня знаете, то зачем такие вопросы?»

— «Если ты с нами, докажи это делом, а не словами. Не сиди тут сиднем, а иди и вытряси душу из этого гадёныша, который издевается над ни в чём не повинными людьми!» — глаза старика яростно блестели в полумраке заставленной инструментами прорабской. Урызмаг обречённо откинулся на спинку стула.

— «Думаешь, это что-то изменит?»

Старик медленно перевёл усталый взгляд на пол.

— «А это не так уж и важно, сынок... Не так уж и важно».

— «А что важно?»

— «А то, что мы люди, а не бессловесный скот, который будет всё это бесконечно терпеть!» — с жаром произнёс старик, чуть подавшись телом в сторону Урызмага.

— «Тотраз!.. — Урызмаг слегка повёл головой. — Советской власти больше нет, и наши жалобы на этих кровососов никак не действуют… У них всё схвачено, и в наших потугах нет никакого смысла».

— «Как знаешь, Урызмаг, как знаешь… На стройке тебя уважают… Пока».

На несколько мгновений в прорабской воцарилась тишина.

— «Хорошо. Сейчас поеду, поищу его», — тяжело вставая со стула, наконец произнёс Урызмаг.

— «Я знал, что ты меня поймёшь. Ты начальник, ты и отвечаешь за нас!..»

Урызмаг, погружённый в раздумья, медленно шёл по стройплощадке, нарушающей тишину летнего полудня разнообразными звуками. Выйдя за ворота, он «пискнул» сигнализацией и, не торопясь, открыл дверцу своего старенького «Фольксвагена».

— «Интересно, где сейчас может быть этот урод?.. Надо бы сначала позвонить, иначе точно не найду», — думал прораб, осторожно выруливая на главную дорогу. Он достал мобильный телефон и набрал номер своего начальника. Не замечая мелькавших за окном красот городского пейзажа, он терпеливо слушал сигнал вызова, пока на том конце не отозвался хорошо знакомый голос.

— «Алло, Урызмаг…»

— «Привет!.. Слушай… Надо срочно увидеться… Надо!.. Это серьёзно!.. Где?.. Это что ещё за ресторан?!.. И когда они успевают?.. А где он находится?.. Хорошо, буду через двадцать минут».

Нажав кнопку отбоя, Урызмаг отложил телефон и, оглядевшись, стал разворачивать машину в противоположную сторону.

«Надо же! Денег в республике нет, а ресторанов — больше, чем посетителей», — подумал Урызмаг и раздражённо нажал на педаль акселератора. Машина резко рванула по нагретому за утро асфальту.

Когда он подъехал к новому ресторану, его скромный «Фольксваген» стал медленно пробираться сквозь ряды выстроившихся на просторной автостоянке огромных шикарных джипов.

«Да-а-а... И это — в полдень! Интересно, что они тогда по вечерам делают?» — Урызмаг брезгливо разглядывал сверкающие импортные машины, чувствуя себя лилипутом среди этих сверкающих великанов.

«Ну, что не заходишь?.. Пошли пообедаем...» — в приглушённом освещении ресторанного вестибюля сузившиеся от выпитого спиртного глаза директора частной строительной фирмы «Квант» маслянисто поблескивали.

«Нет-нет, Солтан!.. Извини... не могу», — категорически отказался Урызмаг, сопроводив свои слова решительным жестом руки. — «Меня на стройке ждут...»

«Что там опять случилось?» — довольная улыбка стала медленно сползать с лица насторожившегося Солтана.

«Тьфу, тьфу, тьфу...» — прораб демонстративно сплюнул в сторону. — «Слава богу, пока без несчастных случаев. Но рабочие грозят прекратить строительство».

«С чего это вдруг?..» — добродушное выражение лица работодателя начала сменять недовольная гримаса.

Урызмаг пожал плечами:

«Третий месяц без зарплаты!..»

«Ну, должны же они понимать, в конце концов, — у фирмы временные затруднения!.. Что, потерпеть не могут?.. Я же потом всё возмещу», — искренне возмутившись, Солтан недовольно взмахнул руками.

«Им есть нечего», — Урызмаг почувствовал, как в нём закипает безудержный гнев к этому сытому и самодовольному негодяю. Его выражение лица едва не выдало того холодного презрения, которое он в эту минуту испытывал.

«Кто там воду мутит? А… опять этот дед, наверное?..» — директор приблизил к прорабу своё сытое, потное лицо.

Тот медленно, с усилием прикрыл веки, чтобы не выказать обуревающих его чувств.

«Спокойно, брат, спокойно… Скандала тебе тут только не хватает», — через мгновение, совладав с собой, он снова взглянул на оппонента и невозмутимо добавил:

«Если завтра денег не будет, работа остановится… Это их ультиматум. Да и я тогда со стройки уйду».

Оторопевший Солтан сначала безмолвно вперился вытаращенными глазами в Урызмага, а затем взорвался.

«Да ты что, с ума сошёл?!.. Ты же меня без ножа режешь! Мы же братья с тобой! Я ведь только тебе доверяю!.. Как же быть!..»

Метаясь из стороны в сторону по широкому вестибюлю, он заламывал короткие толстые пальцы рук и стонал. Внезапно он остановился и, резко повернувшись к Урызмагу, обречённо выдохнул:

«Ладно… К чёрту! Эх-х-х!.. Завтра деньги будут. Клянусь детьми!.. Но чтобы и работа шла как положено… Ты слышишь меня, Урызмаг?..»

«Слышу…» — ответил тот с едва уловимой иронией.

Солтан, уставившись в лицо прораба, не мигая, сверлил его тревожным взглядом, тщетно пытаясь понять: верит или нет?..»

Наконец, не найдя в его глазах ничего, кроме полного спокойствия, расслабился и, уже улыбаясь, обнял одной рукой за плечи.

— «А теперь пойдём, посидим, отдохнём… Я там с такими людьми, обалдеешь! Пойдём!»

— «Рад бы, да не могу…» — Урызмаг внутренне содрогнулся, представив себя за одним столом с Солтаном и его «достойными» друзьями. — «В субботу хочу стариков проведать, надо подготовиться… Извини, пойду. Думаю, завтра увидимся»

Кивнув головой, он попрощался с подвыпившим начальником и, круто развернувшись, вышел из ресторана.

Почему строительная компания называлась «Квант», Урызмаг так и не понял, хотя работал в ней уже третий год и стал за это время одной из ключевых фигур предприятия. По пути назад он долго пытался подобрать подходящее ругательное слово в адрес Солтана, прекрасно понимая, почему постоянно задерживаются зарплаты работягам, но так и не сумел его найти. Материться ему не хотелось, а литературным языком, верно, описать этого скользкого и неприятного типа не получалось. Под разными предлогами заранее выуживая из карманов заказчиков заложенные в строительство суммы, Солтан старательно «прокручивал» их в краткосрочных финансовых аферах. В случае если процесс затягивался, рабочие были вынуждены месяцами ждать заработанные деньги. Причём Солтан, чтобы не обижать руководящий состав, оперировал в своих махинациях только денежными суммами, предназначенными к выплате простым, рядовым рабочим. Придуманная схема казалась ему беспроигрышной: работа идёт, заказчик доволен… Ну а люди потерпят, куда им деваться.

— «Поганец!» — наконец выругался про себя Урызмаг. Ничего другого ему на ум так и не пришло — «Откуда они такие берутся?.. И ведь спит, наверное, крепким сном, без кошмаров»

Он вспомнил, как Солтан, открывая фирму, уговаривал его возглавить строительный отдел.

— «Ну что сидеть в этой конторе на твоей смешной зарплате? Такой специалист, как ты, должен жить достойно!.. Мы с тобой такое можем сотворить для республики, все диву дадутся! Не пора ли нам начать строить по-настоящему? Или наши люди не заслужили хороших условий для жизни, а?..»

Урызмаг и купился. И лишь через некоторое время понял, что «горбатого только могила исправит», но было поздно — он стал единственным гарантом человеческого отношения к рядовым строителям со стороны не обременённого совестью руководства фирмы. Да и зарплата действительно была выше, не в пример прежней. Эх, жизнь...

Проходя по стройке, он попросил встретившуюся ему девушку-штукатура позвать к нему всех рассредоточенных в рабочее время по своим участкам мастеров. Тотраз и ещё один работяга, не заставив себя долго ждать, тут же явились почти вслед за прорабом. Неподвижно замерев на пороге, они молча смотрели на перебирающего бумаги, сидящего за столом начальника и ждали. Урызмаг, не дожидаясь других мастеров, встал и, улыбаясь, подошёл к ним.

— «Деньги будут завтра. Объявите рабочим».

Тотраз, напряжённо глядя на прораба, кивнул головой и недоверчиво спросил:

— «Всё?»

— «Всё!»

Старик облегчённо улыбнулся и одобрительно подмигнул Урызмагу:

— «Молодец!.. Мы в тебя верили».

Когда довольные мастера ушли, Урызмаг снова сел за стол и глубоко задумался. Он настойчиво гнал недавно поселившуюся в его голове мысль, потому что боялся признаться в этом даже себе. Он до безобразия устал! Устал от бесконечной человеческой суеты, которая до отвращения изматывала ему душу и отнимала желание жить. Устал от людской жадности и тщеславия, которые даже добрых людей толкают на совершение мелких, недостойных гадостей. От бесконечной погони окружающих за «престижным» уровнем жизни, в которой проигравшие автоматически низвергались в ранг «отверженных», а благополучно разбогатевшие становились выше морали и закона.

Ему пятьдесят пять, и он застал то время, когда ценность человека определялась не столько его финансовыми возможностями, сколько его внутренним, людским содержанием. Именно поэтому он не мог понять того беспредельного эгоизма, который вдруг стал определяющим принципом жизни. В памяти всплыл день, когда он, окончив институт, упрашивал родителей переехать жить к нему в город.

— «А что мы с твоей матерью будем там делать?..» — прилаживая набойку к каблуку старого сапога, спросил Бека.

— «Жить, отец... И жить достойно!»

— «А мы что, до сих пор жили недостойно?» — искоса глядя на сына, Бека еле заметно улыбнулся.

— «Да нет, отец... Я имею в виду, что вам тяжело здесь одним. Возраст же своё берёт. А там совсем другое дело. Ну, ма...» — Урызмаг умоляюще взглянул на неподвижно стоящую у шкафа грустную мать. Никак не отреагировав на красноречивый взгляд сына, Даткин перевела взгляд на деловито орудующего молотком супруга.

— «А ты оставайся… Будешь за нами ухаживать, кормить, поить», — предложил Бека, с маху вгоняя маленький гвоздь в каблук сапога.

— «Не могу, отец. Мне два года надо отработать там, куда меня распределили», — сокрушённо произнёс Урызмаг, уже отчётливо понимая бесполезность своей затеи.

— «А если бы было можно, ты, конечно, хотел бы здесь остаться, да?..» — Бека бросил готовый сапог на пол и поднял на сына умные глаза.

Ничего не ответив, тот опустил голову.

— «Вот!.. И не уговаривай нас. Давай лучше поедим пирогов, которые твоя мать приготовила для своего любимого сыночка... А, афсин? Ты готова?..»

Бека встал и с удовольствием потянулся, разминая онемевшие мышцы спины.

— «Там жизнь кипит, а здесь время будто остановилось», — уже смирившись со своим поражением, упавшим голосом произнёс Урызмаг.

— «Скоро эта хвалёная жизнь начнёт вас самих немилосердно по голове стукать. Вы ещё не раз пожалеете о своём теперешнем безумии», — словно для самого себя негромко произнёс Бека, задумчиво нахмурив брови.

— «Ты о чём, отец?.. Сейчас всё — для простого человека. Ты же знаешь, уже не те времена. Теперь всё непременно должно наладиться. Люди, наконец, вздохнули свободно и очень скоро поймут, как надо жить», — открыто глядя на внимательно слушающего отца, убеждённо произнёс Урызмаг.

Молча, с выражением сожаления на лице, Бека посмотрел на сына и направился к сверкающему в солнечных лучах окну. Немного постояв у ярко освещённого прямоугольника, он повернулся и медленно подошёл к ожидающему ответа Урызмагу. Замерев возле сына, он ещё секунду постоял с опущенной головой, затем, подняв прищуренный взгляд, тихо спросил:

— «Без Бога?..»

Некоторое время отец и сын молча глядели друг на друга, затем Бека опустил взгляд и отошёл. На лице Урызмага всё ещё читались несогласие и упрямство.

— «Пошли на кухню, надо помолиться. Пошли... А то остынет всё», — вновь заговорил Бека, стоя вполоборота к сильно погрустневшему Урызмагу, и после небольшой паузы добавил: «Человеку со своими желаниями самому не справиться, сынок... Потом когда-нибудь поймёшь. А сейчас — пошли, помолимся!..»

Столько лет прошло, Урызмаг разменял шестой десяток, а смысл сказанных тогда его отцом слов по-настоящему дошёл до него только сейчас.

— «Прав был Бека, ох прав… Без внутренней опоры никак не прожить!» — он вспомнил эпизод какого-то фильма, который недавно посмотрел по телевизору. В нём большой комфортабельный пароход терпел крушение, а мужчины, пассажиры вип-класса, которые несколькими часами ранее являлись буквально образцами благородных рыцарей, теперь во что бы то ни стало, желая спастись, стремились занять места в шлюпках, без зазрения совести расталкивали женщин, детей, топча упавших людей ногами. Не помогли ни воспитание, ни мужское достоинство, ни даже угроза возможной в будущем уголовной ответственности.