Тайна души Найи

Солнце уже садилось, но в парке ещё было светло — тот самый обманчивый свет, когда кажется, что день никуда не уходит, а на самом деле тени становятся длиннее и гуще. Найе тогда было шестнадцать. Она шла по аллее, слушала музыку в наушниках, подпевала про себя какой-то песне и думала только о том, что дома её ждёт пирог с вишней — мама обещала испечь. Она не сразу заметила его. Просто в какой-то момент почувствовала, что кто-то идёт рядом, слишком близко, будто специально подстраивается под её шаг. Она вытащила один наушник, и первое, что услышала, — не музыку, а его голос, нарочно громкий, нарочно развязный:

— Эй, красотка, куда летишь? Дай хоть пять минут полюбоваться.

Найя ускорила шаг. Не из страха — сначала из неловкости, из желания просто уйти от этого чужого, липкого внимания. Но он не отставал.

— Чего торопишься? У тебя вся жизнь впереди. Давай посидим, поболтаем. Ты такая яркая. Сразу видно — не как все эти серые мышки.

Каждое его слово звучало как насмешка, завернутая в комплимент. Найя сжала лямку рюкзака так, что пальцы побелели. Она посмотрела по сторонам: на соседней скамейке сидела пожилая женщина, уткнувшись в книгу; чуть дальше двое парней кидали фрисби. Все были рядом, и в то же время — никого. Никто не смотрел в их сторону. Никто не видел, что ей некомфортно.

— Я спешу, — тихо сказала она, не поворачивая головы. — Мне надо домой.

Он хмыкнул, будто услышал что-то забавное.

— Да ладно тебе. Пять минут. Просто скажи, где такие глаза берут? В магазине или это от природы?

И тут он сделал шаг ближе и протянул руку — не чтобы схватить, а будто хотел коснуться её волос, провести пальцем по прядке, которая выбилась из косы. Но Найя дёрнулась назад, и в этом движении вдруг проснулась паника: «Если он дотронется, я не буду знать, что делать».

— Не надо! — выпалила она громче, чем хотела, и голос сорвался.

А он вдруг рассмеялся, не зло, а как будто это была лучшая шутка дня.

— Ого, какая колючка! Ну, не злись. Я просто хотел посмотреть поближе. Ты же такая особенная.

Но в его «особенная» не было ничего хорошего. Это слово звучало как ярлык, который он на неё наклеил, и теперь она принадлежала этой ситуации, этому разговору, этому смеху. Незнакомец попытался резко схватить Найю за руку, но она помнила чему учил ее Реми , быстро выкрутила ее и сорвалась на бег. Не оглядываясь, не думая, просто ноги сами понесли её вперёд, мимо пустых скамеек, мимо кустов, туда, где аллея выходила к освещённой улице. Она слышала за спиной его смех, потом крик:

— Ну куда ты, не будь дурой! Я же просто пошутил!

«Просто пошутил». Эти слова ударили её в спину, как толчок, и она побежала ещё быстрее.

Когда она наконец выскочила на улицу, где горели фонари и шли люди, она остановилась, прислонившись к стене магазина, и только тогда поняла, что плачет. Не от боли, а от того, как быстро мир стал чужим. От того, что её «не надо» прозвучало как каприз, а не как граница. От того, что она должна была оправдываться за то, что не хотела, чтобы к ней прикасались.

Глава 6

Следующий день Найя решила провести дома. Она сидела на подоконнике, смотрела, как снежинки прилипают к стеклу, и думала, что сегодня ей хватит просто быть. Эва ушла в магазин за чаем, Тео ушёл проверить, не перегорел ли фонарь на той самой тропинке, а Найя осталась одна, и эта тишина давила.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Она вздрогнула, но потом подумала: «Это Эва. Наверное, забыла ключи».

Она открыла, уже собираясь сказать: «Ты опять?» — и замерла.

На пороге стоял Реми. Мокрый от снега, с рюкзаком на плече, с волосами, прилипшими ко лбу, и с таким выражением лица, будто он только что пробежал десять километров, чтобы успеть сюда до того, как она снова начнёт бояться.

— Привет, — сказал он, чуть улыбаясь, но улыбка была нервной, дрожащей. — Я я просто подумал, что каникулы. И что я могу приехать. Если ты не против. Если тебе не кажется, что я ну, слишком.

Найя смотрела на него, и в груди поднималось что-то горячее, что грозило снова превратиться в слёзы. Но на этот раз это были не слёзы страха.

— Ты ты приехал, — повторила она, будто пробуя слова на вкус.

— Да. На поезде. Ехал почти шесть часов. Почти всю дорогу переписывался с Тео, чтобы не сойти с ума от мыслей: «А вдруг она не хочет меня видеть?» Но я не мог больше быть там, а ты — тут. Мне нужно было просто быть рядом.

Она не стала ждать, пока он договорит. Просто шагнула вперёд и уткнулась лицом ему в грудь, туда, где пахло вокзалом и чем-то родным, от чего хотелось наконец-то перестать сжиматься в комок.

— Спасибо, — прошептала она, крепко держа его за куртку. — Я не знала, что мне так нужно, чтобы ты просто приехал. Он обнял её, не отпуская, будто боялся, что если разомкнёт руки, она снова станет слишком далёкой.

— Я тут, — шептал он ей в волосы. — И я никуда не тороплюсь. Хочешь, мы просто посидим. Хочешь, ты расскажешь, если есть силы. А хочешь — я буду рассказывать тебе глупости, пока ты не улыбнёшься. Когда вернулись Эва и Тео, они увидели их так: Реми и Найя сидели на полу, прислонившись друг к другу плечами, и Найя держала в руках кружку, которую Реми ей налил. На её лице не было широкой улыбки, но в глазах уже не было этого застывшего страха. Она просто дышала. И это было самое главное.

Позже, когда Найя уснула на диване, завернувшись в плед, а Эва тихо мыла чашки на кухне, Реми и Тео вышли на балкон. На улице всё ещё шёл снег, но уже не такой холодный, как днём.

— Знаешь, я всё время думал, что главное — это приехать, — тихо сказал Реми, глядя на мокрые крыши. — Что как только я окажусь здесь, я сразу пойму, что делать. А теперь я стою и думаю: а вдруг я только всё усложню? Вдруг ей нужно было, чтобы рядом был кто-то спокойный, а я весь на нервах.

Тео покачал головой.

— Ей нужно было, чтобы приехал тот, кого она знает с тех времён, когда мир был нормальным. Тот, с кем можно не быть сильной. Ты не усложняешь. Ты просто возвращаешь ей кусочек того времени, когда ей не было страшно.

Реми выдохнул, и этот выдох был долгим, будто из него выходила вся та паника, которая копилась в нём за это время.

— Тогда давай договоримся. Я буду тем, кто напоминает ей про старое. Про наши дурацкие приключения, про то, как мы в десятом классе пытались испечь пиццу и сожгли противень. Пусть она помнит, что до всех этих страхов у неё была жизнь, где она смеялась. А ты ты останешься тем, кто держит здесь реальность. Кто проверяет фонари, кто знает, какой дорогой безопаснее, кто просто сидит рядом, когда слова не нужны.

— Договорились.

Они не стали пожимать руки — вместо этого Тео хлопнул его по плечу, коротко, по-дружески, и сказал:

— Добро пожаловать. Теперь мы держим линию вместе.

А в комнате Найя чуть пошевелилась во сне, подтянула плед повыше, и на её лице мелькнуло что-то похожее на покой.

Именно в этот момент никто из парней не был противником или соперником. Они были на одной стороне против всех невзгод и проблем, объединились, чтобы защитить однуединственную и дорогую им обоим девчонку, которая из года в год борется, чтобы не сломиться под натиском своих страхов. Они оба знали, что дело не только в том случае и что им только предстоит узнать, насколько страшными были те события, но сейчас они тихо сидели рядом и следили за её тихим дыханием.

Солнце пробивалось сквозь щель между шторами, рисовало на полу светлые полоски. Найя пошевелилась, потянулась, будто проверяя: «А правда ли всё ещё спокойно?» — и открыла глаза. Первым она увидела Реми: он сидел на краю дивана, склонившись над телефоном, но тут же отложил его, заметив, что она проснулась. Его лицо сразу стало таким, будто он только что выдохнул после долгого-долгого вдоха.

— Привет, — тихо сказал он, будто боялся спугнуть утро. — Ты спала почти десять часов.

Найя моргнула, села, подтянув колени, и вдруг поняла, что не чувствует привычного утреннего комка в горле — того, который всегда появлялся первым, раньше даже мыслей.

— Правда? — она чуть улыбнулась, сама удивляясь этой улыбке. — Я я не помню, когда в последний раз так спала.

Тео стоял у окна, отодвинув штору на пару сантиметров, и смотрел, как снежинки медленно кружатся в воздухе и ложатся на подоконник. На стекле уже налип тонкий узор инея. Услышав её голос, он обернулся — не резко, а спокойно, будто всё шло ровно так, как и должно.

— Снег закончился, — просто сказал он.

Эва, которая как раз выходила из кухни с кружкой в руках, остановилась в дверях, будто хотела запомнить этот момент: Найя проснулась, и в её глазах не было той застывшей тени.

— Чай или какао? — спросила она, негромко, но твёрдо, как человек, который знает: иногда самое важное можно сказать через самые обычные вещи.

— Какао, — ответила Найя и вдруг почувствовала, как к горлу подступает что-то тёплое и немного щекотное — не страх, а благодарность. — Пожалуйста.

Когда Эва поставила кружку рядом с ней, Найя обхватила её ладонями, согреваясь, и посмотрела на всех по очереди: на Эву, которая всегда знала, когда нужно просто быть рядом; на Тео, который умел делать так, что даже тишина казалась надёжной; на Реми, который приехал через сотни километров, сквозь метели и стылые вокзалы, потому что не мог оставаться в стороне.

— Спасибо вам, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали все. — За то, что просто были тут.

Реми чуть наклонил голову, будто эти слова были тяжёлыми и ценными, и их нужно было принять бережно.

— Я вообще почти ничего не сделал, — он улыбнулся, но улыбка вышла не весёлой, а какой-то очень спокойной. — Только сел на поезд посреди ночи, когда понял, что если ещё хоть один день буду писать тебе «я тут» из другого города, то просто сойду с ума.

Тео хмыкнул, но в этом хмыканье не было насмешки — только согласие.

— Ну, зато теперь ты тут. У нас хорошая команда.

— И не надо это обесценивать, — тихо сказала Найя, глядя на Реми. — То, что ты сорвался и приехал это для меня очень много значит. Ты не остался там, где тепло и спокойно. Ты приехал туда, где мне было тяжело.

Реми пожал плечами, будто пытался сделать вид, что это пустяк, но глаза у него потеплели.

— Это не подвиг. Это просто я не мог иначе.

Эва села на подлокотник кресла рядом с Найей, чуть коснулась её плеча — лёгким, почти невесомым движением, как касаются чего-то хрупкого, что наконец-то начало оживать.

— А ещё можно вообще ни о чём не говорить, — сказала она, глядя прямо на Найю, без жалости, без давления. — Можно про расписание автобусов. Про то, какой странный кофе сегодня в той кофейне у метро. Про что угодно, где нет ну, ты понимаешь. Или вообще молчать.

Найя сжала кружку крепче, но теперь не от напряжения, а от того, что тепло наконец-то добиралось до самых холодных уголков.

— Давайте про кофейню, — тихо предложила она. — Там ведь бариста всегда путает имена. В прошлый раз он назвал меня Лизой.

Тео тут же подхватил, будто только этого и ждал:

— О, это классика. В тот раз, когда мы с тобой туда заходили, он назвал меня дай вспомнить Сергеем. А я ему: «Я Тео». А он: «Точно, Сергей, я помню».

Реми закатил глаза, но уголки губ всё равно поползли вверх.

— Я думаю, у него там где-то висит табличка: «Называй всех случайными именами — так они больше улыбаются».

И Найя рассмеялась. Не громко, не на весь дом, а тихо, так, как смеются, когда напряжение наконец-то отпускает.

Эва улыбнулась и протянула Найе кусочек шоколадного кекса, который, оказывается, успела испечь, пока все спали.

— Вот. Для равновесия. Чтобы хорошего было чуть больше.

Найя взяла его, откусила и вдруг поняла: она не обязана прямо сейчас рассказывать про все моменты, которые преследовали ее многие годы, почему незнакомец или тропинка так болезненно отразились на ней. Не будет подбирать слова и извиняться за свою слабость, пугливость и чрезмерную нервозность. Потому что эти люди не требовали от неё вывернуть душу, чтобы доказать, что им можно доверять. Они просто сидели тут, пили какао, вспоминали смешные нелепицы — и этим самым возвращали ей кусочек обычного, безопасного мира. Однако к этому разговору они еще вернутся.

— Знаете что? — сказала она, когда доела кекс и поставила кружку на стол. — Сегодня можно мы просто погуляем? По тем улицам, где пахнет свежей выпечкой и где все витрины в огоньках. Просто чтобы посмотреть, как город выглядит утром, когда всё в снегу. Все вместе.

Тео тут же кивнул.

— Я знаю дорогу. Там ещё пекарня открывается в восемь. Можем взять круассаны. Снег там уже подмёл дворник, идти будет удобно.

Реми подмигнул.

— И я опять что-нибудь забуду. Паспорт, кошелёк или, скажем, левый ботинок. Для атмосферы.

Эва рассмеялась, и этот смех был таким лёгким, будто с комнаты сдуло всю пыль.

— Главное, чтобы ты не забыл, куда мы идём.

Они все рассмеялись, и в этом смехе не было ничего героического. Но в нём было самое главное: она не одна. Что рядом есть люди, которые не станут заставлять её быть сильнее, чем она может сегодня. Которые просто пойдут рядом, купят круассан и будут говорить — пока мир снова не станет местом, где можно просто дышать.

Ребята вышли на улицу, и город встретил их свежестью, которая бывает только после ночного снегопада: воздух звенел от холода, а тротуары поскрипывали под ногами. Найя натянула шарф повыше, спрятав нос почти до самых глаз, и вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется ускорять шаг. Ей хотелось идти медленно, в такт этому тихому, заснеженному утру.

Реми тут же достал телефон и вытянул руку, пытаясь поймать всех в кадр.

— Так, все сюда! — скомандовал он, пританцовывая на месте, чтобы не замёрзнуть. — Улыбнитесь ну, или хотя бы не смотрите так, будто я прошу вас пешком обойти весь мир. Просто скажите «круассан»!

Тео закатил глаза, но всё равно чуть улыбнулся — не широко, а так, будто улыбка сама пробралась сквозь серьёзность.

— Я не улыбаюсь по команде.

— Зато ты улыбаешься, когда дают круассан, — подхватила Эва, подталкивая его локтем. — Так что давай, ради искусства.

Найя рассмеялась и прижалась плечом к Эве, чувствуя, как тепло от её куртки смешивается с морозным воздухом.

— Раз, два круассан! — выкрикнул Реми и щёлкнул.

На фото они все получились чуть взъерошенными, с искрами снега на ресницах и в волосах, а в глазах — не тревога, а что-то похожее на облегчение.

— Идеально, — довольно пробормотал Реми, разглядывая снимок. — Это будет заставка на телефон. Или даже на всю стену распечатаю каждому в квартиру.

— Только не на всю стену, — пробурчал Тео, но в голосе слышалась улыбка. — А то я буду просыпаться и каждый раз вспоминать, что меня заставили позировать.

Они дошли до пекарни как раз к открытию. Тёплый свет изнутри лился на заснеженный тротуар, смешиваясь с холодным сиянием утра, а запах свежей выпечки будто обнимал ещё до того, как они переступили порог. Друзья взяли горячий какао, круассаны с шоколадом, ещё тёплые, из печи, и устроились у окна, откуда было видно, как город просыпается: дворник неторопливо разметал снег, кошка осторожно ступала по сугробу, будто проверяя, выдержит ли, а первые машины оставляли на дороге тёмные полосы следов. После они гуляли ещё долго — не спеша, петляя по знакомым улицам, где каждый поворот хранил какую-нибудь маленькую историю: вот тут Эва однажды уронила стопку книг и они все помогали собирать; вот тут Реми пытался научить Найю скользить по льду и сам же первым плюхнулся в сугроб; вот тут Тео всегда останавливался, чтобы посмотреть на старые часы на башне, будто проверял, идёт ли время правильно. Они делали ещё фотографии: Реми ловил моменты, когда никто не позировал — когда Найя смеялась, запрокинув голову, и снежинки кружились вокруг неё; когда Тео на секунду забыл быть серьёзным и улыбнулся чему-то своему; когда Эва подняла воротник куртки и прищурилась от солнца, будто бросала зиме вызов. А потом, когда щёки раскраснелись от мороза, а пальцы начали мёрзнуть даже в варежках, они повернули домой. Найя шла между Тео и Реми — не потому что боялась, а потому что так было теплее и уютнее. Эва шла чуть впереди, напевая себе под нос какую-то старую песню, и время от времени оборачивалась, проверяя: «Вы тут? Мы все тут?».

И они были тут. Все вместе.

Когда они поднялись к квартире, Найя остановилась у двери, посмотрела на всех и вдруг сказала:

— Спасибо. За то, что это утро было обычным. И в то же время — особенным.

Тео чуть наклонил голову, как будто принимая эти слова как что-то очень важное.

— Обычные дни — это тоже победа.

Реми обнял её осторожно, не стискивая, а просто давая почувствовать: «Я тут. Я никуда не исчезну».

— А завтра можем опять пойти гулять. Или вообще не идти и смотреть старые фильмы. Главное, чтобы ты знала: я не уеду просто так. Я теперь буду приезжать.

Эва взяла Найю за руку, сжала её крепко, но не сильно.

— И мы будем рядом. Не чтобы забрать твой страх. А чтобы ты знала: ты не одна с ним.

— Тогда заходите все, — тихо сказала Найя, доставая ключи и улыбаясь чуть шире, чем утром. — Я заварю ещё какао. И, может быть, мы посмотрим фильм.

И когда они вошли, закрыли за собой дверь, отрезав уличный холод, Найя вдруг поняла одну простую вещь: у неё есть команда. Её команда. И этого достаточно, чтобы сделать ещё один шаг, и ещё, и ещё — по заснеженным улицам, по обычным дням, по жизни, которая снова начинала казаться не пугающей, а своей.

Глава 7

На остаток каникул Реми поселился у Тео — в его квартире на небольшой раскладушке, которую они с трудом втиснули между шкафом и книжной полкой. Места было впритык, но Реми только пожимал плечами и улыбался:

— Зато я теперь живу в эпицентре всего. Если что-то случится — я первый узнаю. А если ничего не случится — тоже хорошо.

И он действительно был тут, с рассветом выходил из квартиры Тео и шел к девочкам. Каждое утро начиналось одинаково: Найя просыпалась и на долю секунды задерживала дыхание, боясь, что вчерашний день окажется сном. Боялась, что, когда она откроет глаза, Реми снова будет где-то далеко, за экраном телефона, и от его присутствия останется только строчка в чате: «Я тут, если что». Но на второй день, едва она вышла на кухню, её встретила его любимая улыбка — немного сонная, чуть кривоватая, зато настоящая. Он стоял у плиты, пытался одновременно держать сковородку и читать рецепт с экрана телефона и при этом умудрялся выглядеть так, будто готовит праздничный ужин, а не просто яичницу.

— Доброе утро, — сказал он, не оборачиваясь, будто знал, что она стоит в дверях и смотрит на него, всё ещё не веря. — Я пытаюсь сделать шедевр. Или хотя бы не сжечь кухню. Выбирай, что тебе ближе.

Найя тихо рассмеялась.

— Я выбираю «не сжечь кухню».

Реми наконец повернулся, и в его глазах было столько тепла, что Найя вдруг почувствовала, как внутри что-то тихо щёлкнуло и встало на место.

— Тогда я постараюсь. Но не обещаю. У меня талант находить приключения даже в приготовлении тоста.

Тео, который сидел за столом с кружкой чая и делал вид, что не следит за этим кулинарным экспериментом, хмыкнул:

— Он уже сжёг тост. Дважды.

— Это был не поджог, это была особая степень прожарки, — возмутился Реми, но тут же снова улыбнулся Найе. — Но для тебя я сделаю идеальный. С капелькой мёда, как ты любишь.

Эва вошла, накинув на плечи тёплый плед, зевнула и тут же расплылась в улыбке, увидев их всех вместе.

— Так, если мы хотим дожить до обеда, я забираю плиту. А ты, Реми, можешь нарезать хлеб. Это безопасно.

Пока на кухне кипела самая обычная, но от этого не менее важная суета, Найя тихонько достала телефон. Она не хотела ничего пропустить, не хотела, чтобы этот день рассыпался в памяти на отдельные обрывки. Ей хотелось сохранить его целиком — в деталях, в мелочах, в этих смешных, живых мгновениях. Она чуть присела на край стула, чтобы не мешать, и сделала первый снимок. На нём Реми стоял у разделочной доски с таким видом, будто от того, насколько ровно он нарежет хлеб, зависела судьба всего мира. Он хмурил брови, держал нож почти торжественно и время от времени бросал на всех строгий взгляд, словно предупреждая: «Не отвлекайте. Тут нужна концентрация».

Найя тихо хихикнула, и Реми тут же обернулся, всё ещё с этим серьёзным лицом.

— Что? — прошептал он, не опуская ножа. — Хлеб — это серьёзно. Если ломтики будут разной толщины, баланс утра нарушится.

— Баланс утра, — протянула Найя, пряча улыбку, и щёлкнула ещё раз, поймав тот момент, когда он попытался сохранить суровость, но уголки губ всё-таки дрогнули.

Рядом Эва хозяйничала у плиты. Сковорода шипела, яичница подрумянивалась, а Эва стояла, чуть расставив ноги, будто готовилась к решающей битве — и побеждала в ней с блеском. На её лице играла улыбка победителя: она явно чувствовала себя королевой этой кухни. Найя поймала этот кадр: Эва с лопаткой в руке, в фартуке, который был ей великоват, но она носила его с такой гордостью, будто это королевская мантия.

— Ну как? — Эва скосила глаза на Найю, не переставая помешивать. — Я в кадре выгляжу как человек, который точно не сожжёт завтрак?

— Ты выглядишь как человек, который спасёт мир ну, или хотя бы накормит четверых голодных друзей, — ответила Найя и снова нажала на кнопку.

А чуть в стороне, у дверного проёма, стоял Тео. Он не вмешивался, не командовал, не торопил — просто наблюдал за всей этой картиной. В его взгляде было что-то очень спокойное, почти бережное: он смотрел на них, на эту суету, на то, как они все во что-то играют, и в его глазах читалось тихое понимание — «Вот оно. Вот то, ради чего стоит просыпаться по утрам». Найя сделала ещё один снимок, стараясь не привлекать внимания. Тео стоял, слегка опершись плечом о косяк, скрестив руки, и выглядел так, будто охранял этот маленький, уютный мир, который они сейчас строили прямо здесь, на этой кухне.

Когда она опустила телефон, Тео чуть приподнял бровь, будто спрашивая: «Что-то интересное?», но не стал ничего требовать, не стал просить показать.

Найя улыбнулась и тихо сказала:

— Просто хочу запомнить.

Тео чуть наклонил голову, и в этом движении было столько тепла, что Найя почувствовала, как внутри снова что-то тихо встаёт на место.

— Пусть будет, — просто сказал он.

Реми тут же выпрямился, снова став предельно серьёзным.

— Я готов. Ломтики уже почти идеальны. Почти.

Эва фыркнула, но тут же снова расплылась в улыбке.

— А я готова объявить: завтрак почти готов! Так что пусть твои ломтики будут идеальными, потому что к ним полагается идеальная яичница.

Они рассмеялись, и этот смех был таким домашним, таким своим, что Найя вдруг поняла: эти фотографии — не просто снимки на память. Это маленькие якоря. Они будут напоминать ей, что даже в самые тёмные дни есть свет — в виде друзей, которые режут хлеб с серьёзным видом, жарят яичницу как на соревновании и просто стоят рядом, держа всё вместе.

И когда они наконец сели за стол, когда перед каждым стояла тарелка, кружка, кусочек хлеба, который Реми всё-таки нарезал идеально, Найя посмотрела на них всех и тихо сказала:

— Спасибо. За это утро. За этот завтрак. За то, что вы такие.

Реми поднял кружку с какао, будто собирался произнести тост.

— За баланс утра! — торжественно провозгласил он.

Эва закатила глаза, но тоже подняла свою кружку.

— За яичницу, которая не сгорела.

Тео, чуть улыбнувшись, присоединился к ним.

— За то, что мы тут. Вместе.

А Найя подняла свою кружку и подумала: «И за фото, которые я сделала. За каждый из этих кадров. За каждый миг, когда я наконец-то могу просто быть здесь — и знать, что я не одна». Они чокнулись кружками, и в этом простом жесте было столько тепла и поддержки, что казалось, будто даже мороз за окном отступает, не в силах пробиться сквозь эту стену из смеха, заботы и дружбы. Они смеялись, спорили, кто будет мыть посуду, а кто — расставлять чашки, и в этой обычной суете Найя наконец-то поверила: это не сон. Реми здесь. Не на пару часов, не «заскочить на минутку», а по-настоящему. На все каникулы.

После завтрака, когда тарелки были убраны, а кружки вымыты, Реми хлопнул в ладоши, будто объявлял важное заседание.

— Так, у нас есть план, — заявил он, усаживаясь на подлокотник дивана и поправляя плед, который тут же начал сползать. — День кино. Полный марафон. Без спешки, без суеты. Только мы, фильмы и горы всякой еды, которую мы ещё не придумали, но обязательно придумаем.

Эва тут же подняла руку, будто на уроке.

— Я за еду. Без еды кино — не кино. Нужен попкорн. И ещё что-нибудь хрустящее. И, может быть, что-то сладкое. Для баланса.

Тео, который уже тянулся к пульту, хмыкнул:

— Ты хочешь превратить гостиную в склад снеков.

— Именно, — серьёзно кивнула Эва. — Это стратегический запас. На случай, если фильм окажется слишком напряжённым и придётся срочно заедать стресс.