В странных местах

Само мероприятие проходило в гимнастическом зале. Народу было не так уж и много: человек пятьдесят — это если не считать небольшого духового оркестра, который гудел медью на небольшом возвышении. Фон Шверин, пожав плечо Николая, направился вперед, где уже толпились сановники. Там находился навес, или что-то вроде открытого шатра из легкой белой материи, и были выстроены в ряд столы. Шатер, кстати, странно смотрелся внутри здания: не под небом — под потолком, в окружении пилястров, капителей и строгой классической геометрии греков.

— Король… — сказала Леночка возле плеча Николая.

Он не смог найти, и она указала своими серыми глазами. Король Сисаванг Вонкх был молодым человеком в белой одежде азиатского кроя. Через плечо у него шла муаровая желтая лента — шелковая или атласная. За спиной у монарха стоял огромный чернолицый усач-индус, он держал в вытянутой руке большой открытый зонт — символ королевской власти, запечатленный и на гербе Лансанга. У самого Сисаванга, кроме ленты, никаких отличительных знаков; какая там корона — черные короткие волосы были без всякого головного убора. Черты лица… король ничем не отличался от своих аборигенных подданных. Невысокий, худощавый, с живыми черными глазами. Если бы Кривицкий встретил его на улице — в обычной одежде, разумеется — он бы его никак в толпе не отметил. Впрочем, для Николая все азиаты были пока на одно лицо: он лао и от вьета ни за что отличит. И все же интересно — любопытно посмотреть. Есть какая-то необъяснимая магия в титулах. Даже убежденным республиканцам в тайне не верится, что монарх — это совершенно обыкновенный человек.

Караул короля состоял из полудюжины бравых краснощеких здоровяков в форме уланов; вот кто был разодет в пух и прах — синие мундиры с золотыми пуговицами перетянуты крест-накрест ремнями, тускло блестят эполеты, латунные каски с лошадиными гривами, тяжелые сабли на поясах. Красота! А Сисаванг, мирно сложив опущенные руки, улыбаясь, увлеченно разговаривал с некой дамой.

— Сенатор Валерия, — подсказала спутница.

Тоже забавный феномен. Дело в том, что канцлера королевства, а после и назначенное им правительство, утверждали семь сенаторов. То есть настоящей верховной властью обладали именно они, и при этом выбирали их по жребию: собственно, с помощью общей лотереи, в которой участвовали все полноправные поданные Сисаванга. Любопытная система правления. Не ограничит ли она возможности государства? Хотя — ежегодно одного из сенаторов король на свой вкус отправлял в отставку и его, также по жребию, заменяли на нового. Кажется, так…

Зазвучал горн. Высокие двери распахнулись и в гимнастический зал стала входить вереница мальчиков и девочек, наряженных в форменную одежду — девочки в белых фартучках и воротничках, мальчики в серых фуражках на стриженых головах, подпоясанные ремешками с блестящими бляшками. Сопровождали перепуганных школярят взрослые — видимо, всё их будущие учителя, классные дамы и надзиратели.

Продолжение церемонии Кривицкий недосмотрел. Детей выстроили напротив столов, где громоздились стопками новенькие портфельчики и лежали гимназические принадлежности, и на этом Леночка фон Шверин увела его из зала — через боковую дверь, взяв за руку.

Они попали в коридор. Здесь остро пахло свежеотциклеванным полом, краской, клейстером; вдоль стен, словно на Рождество, на электрических шнурах висели круглые веселые фонарики — красные, желтые и синие.

— Посмотрим, как здесь все обустроено, — сказала девушка.

Обустроено было чудесно. Они входили в светлые классные комнаты, через широкие коридоры попадали в уютные спальни, поднялись по каменной лестнице и оказались в просторной столовой, откуда открывался вид на парк и королевский дворец. Интернат мог легко вместиться в себя несколько сотен детей. А может быть и тысячу. Николай был действительно впечатлен. Он, конечно, не специалист — всего лишь простой рабочий — но и он мог понять, что на это великолепие было затрачено очень много труда и ушло уйма добротного материала. Ведь половина столичного города, даже в центре, до сих пор состояла из саманных одноэтажных зданий — попросту говоря, глинобитных хибар.

Спутница его тоже находилась в приподнятом настроении, она то и дело снова брала Кривицкого за руку, восхищаясь интерьерами и тем, как ловко и умно здесь все обустроено. А ему ужасно хотелось ее поцеловать. Но везде, как назло, бродили люди — такие же зеваки, как и они, или кто-нибудь из персонала. Наконец молодые люди оказались в учительской комнате, где как раз никого не было. За окном росло большое дерево, погружая помещение в полумрак, под потолком горела растянутая по молдингу гирлянда. Вся из синих фонариков. И случай удобный, и девушка замешкалась возле карты у стены, будто ожидая чего-то… Но в этом холодном свете лицо Леночки казалось строгим, отчужденным, как у классной дамы. Даже вообразить нельзя было, чтобы прижаться губами к этому идеальному мраморному лицу. Обморозишься: кожа с губ слезет хлопьями.

Надо же, подумал Николай, а ведь когда-то меня держали за поэта. Слезет хлопьями…

А в коридоре светили теплые красные и желтые огни, лицо Леночки снова стало живым; и, уже не глядя по сторонам и не дожидаясь другого случая, Николай наклонился к желанным малиновым губкам. В глазах ангела появилась неуверенность… или беспокойство.

— Спокойно, Маша, я — Дубровский…

Николай выпалил неожиданно для себя, но это были правильные слова: Леночка улыбнулась.

Что делать, все праздники когда-нибудь заканчиваются. На следующее утро, как положено, Кривицкий явился на работу, переоделся в своем шкафчике в джутовые штаны и рубаху. Сердце его билось ровно. Он давно уже отучил себя очаровываться шаткими перспективами и ждать необыкновенной манны с неба. Даже после явных обещаний. Рассчитывать, что малоизвестный поэт (хорошо, не будем самоуничижаться: до войны — довольно известный поэт, но теперь давно уже не слуху) может вдруг на самом деле понадобиться высокопоставленному чиновнику… Да с какого перепуга? Что он, разве Пинкертон или контрразведчик.

И все же было вчера хорошее, настоящее. Не только податливые губы сероглазого ангела. Они с Леночкой очень хорошо поговорили. Даже если для нее это просто пикантное приключение, Кривицкий благодарен уже за то, что она не просила его с порога почитать стихов. Неприятно, когда ты объект банального коллекционирования.

— Ребята! У меня деревянное масло кончилось, поделитесь скляночкой! — крикнул он, привычно улыбаясь.

Николай рад был своим товарищам. Привык он, черт возьми, и тело его привыкло и тоже радовалось в предвкушении простой работы, как застоявшаяся лошадь. А бицепсы — вот они: перекатываются под загорелой кожей стальными шариками. Накачал за это время упругой силы в руки… Если б он, конечно, с малолетства так горбатился, то ненавидел бы черную работу, как ненавидят и бегут от нее вырвавшиеся из социальных низов, но ему повезло с рождением. Николай хорошо запомнил, с какой угрюмой серьезностью о труде говорил Максим Горький. Они тогда сидели за маленьким столиком в «Бродячей собаке», большие руки литератора лежали на белой скатерти, обнимая хрустальный фужерчик с водкой. Слова были точные, безжалостные… Но ведь эта стройка не навсегда, его никто не неволит, всю жизнь укладывать клятые кирпичи.

К обеду, наделав известного переполоха, прибыл правительственный курьер из департамента строительства. Красивый, в золотых зигзагах на предплечьях, с плюмажем над головой. Сияя белоснежным пробковым шлемом, упруго качался с пяток на носки, ждал, когда начальник участка спустится к нему на глиняный пятачок возле башни.

С хрустом сломав печати на пакете и прочитав распоряжение, форман Мишин поднял глаза, выискивая на лесах Кривицкого, а у того уже замерло сердце.

— Искать спокойствия и комфорта в чистилище довольно пошлая идея, как вы полагаете? — спросил его новый начальник. — Да я знаю, что деятельность нашего правительства ежедневно приносит практические и неоспоримые результаты. Королевство Лансанга процветает, и плоды модернизации позволяют его подданным жить в цивилизованном состоянии. Всем: и нашим бывшим соотечественникам, и местному азиатскому населению. В этом заключается наш долг. Верно. Но мы не можем довольствоваться только материальным аспектом и оставаться слепыми кротами.

— А вы считаете, что мы находимся в чистилище? Это можно как-то обосновать? — Кривицкий сидел на венском стуле перед невозможно большим столом, покоящимся на массивных тумбах, оббитым поверху зеленым сукном.

Весь стол был завален бумагами, папками, фолиантами, громоздящимися стопками и лежащими отдельно, раскрытыми посередине, — живого места не найти. Кабинет Антона Эриховича фон Шверина вообще весь находился в таком же состоянии и напоминал его пухлый портфель. Он был беспощадно переполнен документами, книгами и тяжеловесной мебелью для их хранения. Не только по стенам, даже над головой у товарища министра науки и просвещения висели какие-то рулоны толстой бумаги, чертежи, эскизы — вплоть до самых верхних полок — грозя в любой момент рухнуть и похоронить под собой и владельца, и половину помещения в придачу. А помещение было обширным.

— Обосновать? Нет. Но мне нравится ваш подход: обосновать! Будем пока считать, что мы находимся у Бога за пазухой. Так говорит моя драгоценнейшая дочь… Но там, — Антон Эрихович указал пальцем на запад, в сторону Меконга, — пока мы строим здесь для себя теплое гнездышко, нежимся на южном солнце, сейчас, в этом момент, под новым варварским игом гибнет Россия; а я убежден, что вместе с нашей богоспасаемой отчизной обязательно погибнет и весь мир. И… всё, и все. В этом ли замысел божий?

Николай, конечно, затруднялся ответить, в чем он. Хотя по поводу теплого гнездышка — ну, правильного государства — у него как раз есть некоторые соображения. Если бы его, конечно, спросили…

— Мы ходим, едим, смеемся, — продолжал свою мысль фон Шверин. — Человека трудно упрекать в том, что, при любых условиях, прежде всего он хочет жить. Но ведь почему-то мы попали сюда. Не важно, во что вы верите: в Создателя, в судьбу, или закономерность — если вы сугубый материалист — мы должны понять, в чем причина. Раз нам дан и разум, и чувство, и способность постигать замысел провидения. Поэтому, чтобы и дальше оставаться людьми, а не стойловыми животными, — нет, вернее, животными на вольном выпасе — мы должны составить космогонию этого… м-м… места, его эсхатологию, механистическую инженерию, найти внутренние законы и прочее. И, наконец, точно определить нашу роль здесь, не впадая при этом в ницшеанство и самолюбование, — ах, мол, какие мы избранные. Только разобравшись со всем этими вопросами, мы поможем себе и, быть может, сможем помочь и нашим соотечественникам там. Человеку, как таковому. Как вы считаете?

Николай, действительно, считал что-то в этом роде. Стойловым животным он, определенно, быть не хотел.

— Вы правы. Но чем именно я буду заниматься?

— Чем именно? — переспросил фон Шверин. — А я не знаю. Вы значительно моложе меня и к тому же натура творческая; посмотрите на все, что я насобирал тут свежим взглядом. Все эти полицейские отчеты о странных происшествиях, необъяснимых несоответствиях. Может быть, это все чепуха — не то. Легко набрать второстепенных фактов и упустить главное. Для этого нужно чутье на такие вещи, а где его взять? С некоторыми свойствами нужно просто родиться. Понимаете теперь, сударь мой, почему я хотел заполучить именно вас?

Кривицкий обвел кабинет глазами. Если все эти документы связаны с заявленной темой: с поисками предназначения места их пребывания — то проделана, действительно, колоссальная работа.

— Я постараюсь стать хорошим сотрудником. Полезным.

Товарищ министра покачал головой.

— Вы были главой воинского подразделения, командовали людьми и я жду от вас большего, Николай Степанович. Господин министр просвещения и господин канцлер позволили мне заниматься моими изысканиями — их тоже убедили мои доводы. Были выделены необходимые средства, при министерстве учрежден особый департамент, но никто не освободил меня от моих прямых обязанностей. В России пылает пожар, поток беженцев к нам не ослабевает, и на первый план правительством выносятся вопросы образования и социального мира. Это очень верно. Я согласен. Но именно поэтому, сударь мой, я не смогу здесь торчать, как раньше, и сам разбираться со всей этой фактологией. — Фон Шверин повел рукой над бумагами. — У меня прорва важнейших, ежедневных дел. А вы, Николай Степанович, вы и будете отныне главой департамента метафизических изысканий, и моей десницей, и волшебным джином из лампы. Так что, занимайте один из этих столов в нише и приступайте… тот, который ближе к окну, второй уже оккупировал для себя ваш будущий помощник. Ведь в любом деле нужен помощник. Вы, конечно, сами будете формировать свою команду, но у него самые замечательные рекомендации, и я уже мог убедиться в его усердии. Оставьте его хотя бы на первое время, пока разберетесь с делами. А вот и он…

В кабинете возник приятный подтянутый господин, лет тридцати, или около того. Невысокий брюнет, гладко зачесанный, со щеточкой черных усов, с улыбчивыми карими глазами и выразительно изогнутыми бровями. Фон Шверин взял его за щуплое плечо:

— Прошу любить и жаловать. Асмус Наум Янович. В отличие от нас с вами, ракшасов, — старожил чуть ли не в четвертом поколении. Или в пятом? Можете себе представить? Очень хорошо образован, знает все о местной фактуре и владеет чуть ли не всеми языками. Будьте любезны, голубчик, — обратился он к приятно улыбающемуся брюнету. — Покажите Николаю Степановичу дело о французской подводной лодке.

— Сей момент, Антон Эрихович!

Асмус шаркнул ножкой и прихрамывая направился к стеллажу между окнами.

— Мне хочется, Николай Степанович, чтобы в первую очередь вы ознакомились именно с этим случаем. Вам, конечно, известно, что в нашем обычном мире Сиам и весь Индо-Китай в сей момент находятся под французским протекторатом. Вот. А здесь о них и слыхом не слыхивали. И вдруг у берегов Вьетнама, недалеко от Сайгона, на песчаную банку садится наисовременнейшая субмарина, по описанию — настоящий Наутилус, и на ней находят несколько выживших моряков. Ну, несомненных французов. Вьеты тащат их к своему королю, лечат и всячески ублажают, но они один за другим умирают от лучевой болезни. Все признаки… Вы не слышали о работах мадам Склодовской-Кюри? Соли некоторых металлов ядовиты. Они убивают даже на расстоянии. Очень интересный случай: откуда они приплыли, с какой целью, черт возьми! — что значит, это техническое чудо?

Кривицкий с опасливым сочувствием смотрел, как его новоприобретенный помощник взбирается по стремянке у книжного стеллажа. Тонкий маленький человек, на еще более тонкой лесенке. А папку, которою он рьяно потянул с полки, была весьма-а увесистой.

— А сейчас я вас покину, — сказал фон Шверин, поглядев на часы-луковицу. — Да-с. И до вечера оставлю в полное собственное распоряжение. Между прочим, сударь мой, вы не смотрите, что ваше новое рабочее место находится не в том выдающемся здании, а здесь, в этой одноэтажной… хм… хибарке. Чтобы вы знали: она и есть самое первое правительственное здание русского Лансанга, а это — кабинет Данзаса!

— М-м… секунданта Александра Сергеевича?

— Хе-хе… Ну, нет, — оборвал свой смешок фон Шверин. — Его менее знаменитого старшего брата — Бориса Карловича. В оставленной нами отчизне он был обыкновенным чиновником при московском генерал-губернаторе Голицыне, а сюда попал сразу после декабрьского восстания 1825 года — прямо из Петропавловской крепости. Как вы понимаете, из под ареста… Хотя в самих событиях наш Данзас никак не участвовал, но заговорщикам симпатизировал и являлся членом «Практического союза». Ну, как многие тогда. Знаменательно, что именно он стал фактическим основателем нашего нового государства, а не его более радикальные соратники. Помните обстоятельства казни главных зачинщиков? Да-да. Вот эти несчастные, под которыми оборвалась веревка, все они — сбежали сюда. И полковник Павел Иванович Пестель в том числе. Конечно, он попытался в новых обстоятельствах реализовать свое видение обустройства социального общества. К счастью для лао и для всех нас, Проведение помешало его планам. Можно смело отнести произошедшую коллизию в нашу систематику. Впрочем, не все сразу — этот анекдотец можно обсудить в следующий раз.

Выдержав надлежащую моменту паузу, фон Шверин направился к выходу. Кривицкий подхватил со стола министерский портфель — хозяин его позабыл — и проводил чиновника до дверей. Уважение Николая не было поддельным. Что ж, хотя Антон Эрихович косвенно уже высказал себя республиканцем, это не отменяло его человеческих достоинств, а они были несомненны. И искренность, и увлеченность делом, и заведомое расположение к людям. Таких деятельных добряков Николай любил всем сердцем.

Потому что сам он давно уже растерял эту детскую непосредственность и открытость.

— Будем знакомы, Николай Степанович. — К Кривицкому неловко, боком, приблизился помощник, к груди он прижимал добытую папку с документами. — Вообще-то меня зовут: Ян Наумович, — улыбаясь сообщил Асмус, — это моего отца звали Наумом Яновичем. Он, тоже служил правительственным чиновником, а мой прадед был архивариусом у канцлера Данзаса. Антон Эрихович всегда путает. Но это не важно: я не гордый и откликаюсь. Я горячо рад, что мы будем работать вместе. Надеюсь, быть вам полезен. Для начала, пока я приготавливаю вам все документы по запрашиваемому делу — о, это далеко еще не все бумаги! — вы, Николай Степанович, не хотите ли угоститься кофием?! Я умею готовить замечательный кофий: сам обжариваю и измельчаю зерна. Сам выбираю их! И печенье к нему найдется.

Кривицкий почувствовал расположение и к этому, в общем-то, незаметному, невзрачному чиновнику. За его откровенное желание подружиться с новым человеком, и невинную попытку всячески угодить. И это очень трогательно, что он на старый манер говорит «кофий». Несомненно, тоже замечательный в своем роде персонаж.

— С удовольствием, сударь! А вы сами это уже читали, Ян Наумович? Что скажите: действительно, это были французы? Хорошо бы. У нас здесь какая-то очень запутанная география. Разобраться бы.

— Ох, уж эти французы, — покачал аккуратной головой помощник.