В странных местах

— Кто вы?.. Мне плевать, — перебил я сам себя и постарался говорить мягче, чтобы он только снова не замолчал. — Мне это не важно, Леонид. Просто скажите, где она и мы с вами разойдемся.

— У меня даже не совсем получилось. Можно увидеть разницу. Понимаете, я должен знать каждую родинку оригинала, каждую морщинку, дотронуться до нее пальцами, даже — губами. Это интимный процесс, доверительный, взаимопроникающий. А ваша Тонечка настоящий ангел — с ней нельзя, как с другими. А какая боль, если ты не можешь сделать все верно. Даже чувствуешь себя импотентом. Потому что раз многое дано, то и взыскивается…

— Черт возьми, меня не интересуют ваши несчастья! Вы думаете, я оставлю ее для вашего развлечения? Или с кем вы ее сводничаете… Где она? Отвечайте немедленно!

— Она должна быть там, где вы ее видели.

— Где это? В вашем притоне? Ну, где вы там собираетесь своим этим обществом.

— Вы заберете ее домой? Да, наверное, только вы имеете на это право, — Ленчик вдруг подался вперед; он, может, вскочил бы: привязанная рука не пустила. — Но лучше бы вам от нее избавиться. Честное слово… Неизвестно чем это может окончиться. Да и Антонине было бы лучше. Знаете, я ведь виноват перед ней…

— Черт вас возьми совсем! Адрес!

Поперхнувшись, он назвал мне адрес. Один из западных кварталов в районе королевского университета. Вполне себе… даже фешенебельный. Там живут преподаватели, студенты из состоятельных семей, ну и обыкновенные буржуа.

— Если все же надумаете сломать манекен, оставьте в целостности глаза… — я повернулся к нему в недоумении. — И шарниры, — добавил Ленчик умоляющим голосом. — Вы не представляете, в какую цену мне обошлись шарниры. У нас таких не делают. И посылка из Киото идет почти два месяца.

— Шарниры… Что за бред?

— Очень хитрые; устроены в точном соответствии с человеческой физиологией: сгибаются именно в те положения, которые позволяют наши сухожилия. Иначе вышло бы совершенно ненатурально, как у дешевого болванчика. Понимаете? Только маньчжуры способны на такое искусство.

До меня стало доходить, что стоеросина все это время говорил о чем-то другом. Манекен… Он что, сделал по образу моей жены какую-то куклу? Для чего? Вот же проклятые извращенцы. Он сказал: его уговорили. Какой-то богатый поклонник? Я поднял перед лицом Ленчика растопыренную пятерню.

— Где? Моя? Жена? — произнес я раздельно.

— О!.. Так вы меня спрашивали об Антонине? — сказал оформитель с видимым облегчением. — Бог мой, а я уже хотел вас предупредить, чтобы вы не удивлялись, что на манекене даже может быть знакомое вам белье. Я же вам докладывал: в моем деле нужна абсолютная точность, до малейшей родинки… А где Антонина, я не знаю. Она же ходит на самый верх, с ней разговаривают все. А я кто такой?.. Знаю только, что ваша жена несчастна. Конечно! — это очевидно…

— Черт возьми! Да замолчите уже!

Сейчас бы я действительно вытащил револьвер — чтобы заткнуть этот фонтан и чтобы губошлеп по-настоящему испугался. До коликов в животе, до мокрых штанов… Но револьвера не было. Карман пиджака, раздражающе оббивая мне бедро, весь вечер оттягивало не оружие, а идиотская статуэтка, всученная тестем.

Я вынул обезьяну и, глядя со значением на Ленчика, медленно, водрузил ее на стопку гроссбухов. Нет, все-таки, выглядела штука как надо — внушительно и зловеще. Губошлеп немедленно уставился на отполированную елду.

— Ты попал, приятель. Я не буду марать об тебя руки. Это, знаешь кто?.. — Я запнулся, но нужное слово все-таки выскочило из памяти: — Это Мангул! Даже не хочу думать, что с тобой теперь будет…

Я вышел из коморки, прикрыв за собой дверь. Ленчик, не отрывая глаз, как загипнотизированный удавом бандерлог, смотрел на статуэтку.

На улице мягко и не спеша накрапывал дождь, было свежо, но чувствовал я себя отвратительно. Кто бы мог подумать, что взрослый человек может купиться на такую нехитрую басню. Непривычно это все для меня и довольно мерзко. Я уже надеялся, что эти страницы моей жизни перевернуты навсегда… Но зато я пристроил идиотскую статуэтку. Ничего, ничего: когда Ленчик отойдет от переживаний, она будет ему наградой. Он еще будет рассказывать этот случай друзьям из богемы и как-нибудь хвастать.

Манекен… Какой там у салона был адрес? Я повернул голову. В десятке шагов вверх по улице стоял и тихонько бормотал мотором лимузин цвета кофе с молоком.

Глава 4

Глава 4. Тогда

Рабочий день закончился, но, как и всегда, еще уйму времени заняло привести себя в относительный порядок — принять душ, переодеться в цивильную одежду. Николай осторожно вынул из шкафчика сорочку с накрахмаленным воротником. Справившись с туго входящими в петли пуговичками, вставил латунные запонки в манжеты, повязал задубевшими пальцами галстук. Хуже всего, что известь безжалостно разъедала руки и уберечься от этого не представлялось возможным; не помогали ни пропитанные краской перчатки, ни нанесенный на кожу солидол. А как после прятать руки? Сложив их на груди? — не стоять же все время этаким Байроном. Настоящий портландцемент, кстати, здесь уже делать научились — скоро эта морока должна решиться — но пока он был слишком дорог и его использовали на более важных объектах. Этими и другими подобными сведениями технического плана Кривицкого снабжал их обстоятельный форман-десятник. Он готовил себя к карьере инженера.

Работа на водонапорной башне была тяжелой, но платили хорошо и обеспечивали почти бесплатным проживанием в бараке, так что Николай довольно быстро смог сменить свой военный гардероб, даже накопить небольшую сумму. Он, в отличие от Ромашова, соскучился по мирным штанам. Вторым, немаловажным обстоятельством, являлось удачное расположение стройки — совсем недалеко от второй линии набережной и, соответственно, от здания комиссии по делам вновь прибывших. Николай в который раз потянул из кармашка часы: Леночка заканчивала службу в пять часов пополудни — у него еще оставалось в запасе время. В ведомство он решил в этот раз не идти, встретить объект своего интереса внизу, у выхода.

Попрощавшись с товарищами, Кривицкий направился к центру. Как всегда в это время, когда солнце уже не пекло так беспощадно, улицы наполнились разношерстным народом. Большей частью это были азиаты в своих конических пальмовых шляпах, темноглазые, скуластые с готовностью улыбающиеся, если замечали пристальный взгляд Николая, даже кланяющиеся. А он, надо сказать, по своей извечной привычке, не мог не рассматривать людей. Особенно, конечно, девушек. Ему нравились их скуластые мордашки, то, как они одеты: длинные цветные рубахи аозаи, поверх светлых штанов, босые пальчики в тапочках-падуках — и знал уже от приятелей, что местные барышни страх как любопытны (читай: благосклонны) к ракшасам. На удачу европейцев белая кожа в глазах местных — это признак и богатства, и благородного происхождения.

Возле лавочки с цветами Николай задержался. Вполне себе по-европейски накрученные букеты соседствовали с цветочными лепестками и гирляндами для умилостивления индокитайских богов, воскурениями. Продавец замер, боясь спугнуть удачу; поблескивал из-под налобной повязки черными глазками, как мышь в подполе. После секундного колебания Кривицкий решил, что цветы могут сыграть плохую услугу. Леночка фон Шверин получит полное право окончательно и бесповоротно поставить его на место, и тогда уже дороги обратно не будет; а таскаться надоедливым ухажером, букетчиком — он себе, разумеется, не позволит.

Надо же, какой с ним произошел несчастный случай. Пожалуй, впервые за свою жизнь Николай влюбился по-настоящему. Можете смеяться — все так каждый раз утверждают, но с ним — все действительно так. Откровенные деревенские нравы, к которым он привык с младых ногтей, и рано пришедшие практические познания не позволяли Кривицкому впадать в восхищение от ненароком оголенной лодыжки или, тем паче, поднятия ресниц. Еще более свободные представления петербургской богемы, усвоенные в юности, закрепили это положение — положение неспособности влюбиться. А потом война и революция — здесь уже совсем в отношении с женским народом все свелось к чистой физиологии: без всяких сантиментов.

Но Леночка такая красивая и такая чистая. Он смотрел на нее и не верил, что бывают такие красивые девушки. Вот тут действительно в первый раз его продрало до печенок — и очаровательный взлет ресниц, и поворот изящной шеи в вороте белоснежной блузки, пленительное движение подола юбки вокруг проворных ножек. Ангел! Беда еще в том, что ангелу своему он совершенно не понравился. Еще бы, вообразите: раннее утро; в небольшой конторке управления — гам, плачь и смех полтора десятка чумазых детишек, которых навели городовые со всех окрестностей, — такой выпал день — юная секретарь комиссии (комиссарша, надо же!) вместе с помощниками занимается ими, и тут вваливается еще целый отряд новичков. Ошалевших, напуганных, с оружием в руках, во главе с таким же, ничего непонимающим, рычащим сквозь зубы предводителем — то есть, им, Кривицим.

Николай вспомнил себя: каким расхристанным он был тогда — потным, небритым, что-то сумбурно требовавшим объяснить. Как, оторвавшись от своих маленьких подопечных, неодобрительно сморщила на него носик девушка… Ох.

Да и после, когда он вполне уже понял свое новое положение и успокоился, тон ее остался в лучшем случае насмешливым.

— Что это — тележечник? — спросил Кривицкий. — Вы имеете в виду возить грузы, вручную? То есть, вы записали меня в чернорабочие?

Это он подошел в контору, когда помощники ангела выдали ему все положенные документы, и он прочел свое рабочее предписание.

— А вы что? Может, вы — инженер? — уточнила она у него, взяв из рук картонку с документами и снова возвращая. — Что у нас заказывают, то мы и предоставляем. Городу нужны мастеровые: каменщики, плотники, штукатурщики. — Он ничего не отвечал, засмотревшись на ее серьезно сдвинутые брови, и она надула губки. — Мы строим наш справедливый и благополучный мир. А вояк здесь хватает, и все глядят в наполеоны. Только вот воевать мы, ротмистр, к вашему сведению, больше не собираемся. И к старым барским замашкам тоже не вернемся!

Вышло, как будто он гордец, белоручка и отказывается от физической работы. Поди, объясни. Вспоминая, Николай и сейчас испытывал досадную неловкость, ему хотелось закрыть глаза… и еще раз закрыть — утонуть в черноте глубже.

Вот из такой позиции приходилось теперь начинать.

На нижней ступеньке лестницы, ведущей к дверям комиссии, сидел мужчина в выцветшей добела гимнастерке и таких же галифе. Некрупный, телосложением почти что отроческим, но с крупной лобастой головой. Он, беззвучно шевеля губами большого рта, то ли улыбаясь, то ли хмурясь, смотрел между саманными домами первой линии на широкую ленту Меконга. Вдоль реки сегодня дул ветер. Пальмы клонились на одну сторону, закидывали разлапистые ветви на соседние деревья, шумели. На суконной фуражке мужчины был хорошо виден темный, невыгоревший след от снятой звездочки. Выходит: из красных. Он, видимо, только спустился из комиссии: в руках рабочее предписание, продовольственные талоны. Оружия никакого нет, ремня поясного — и того нет. Босой.

Николай встал рядом, достал из бокового кармана жестянку из-под монпансье, заменяющую ему и кисет, и портсигар; наклонился.

— Кури, братец, — сказал красноармейцу.

— А? Благодарствую!

Мужчина глянул на него и охотно потянулся к гостеприимно открытой коробке, выбрал крепкими пальцами уже набитую гильзу, но курить не стал: засунул папироску за красное обожженное ухо.

— Привыкаешь? Что же они оставили тебя одного, без сопровождающего?

— Не — не оставили. По нужде отошел человечек. А я вот и рад: осмотреться, подышать воздухом. Благодать! А? — мужчина счастливо щерился на Николая, на яркую рябь на Меконге, ему, как будто, не жарко было здесь, на разогретых солнцем ступенях.

— Вижу, из рабоче-крестьянской? Понятно. Таких тут мало. Как тебя угораздило?

— Так расстреливали меня, ваше благородие, — повернул к нему хитрое лицо солдатик. — Ваши и расстреливали. Под Астраханью-то. А я ни капельки не обижаюсь — вот та-а-кой я человек! Я же из комсостава, а нас переагитировать не положено — после допроса сразу к стенке. Ничего: мы тоже офицериков не жалели. Только мне сказали, что здесь никто не воюет. Правда что ли? И угнетать никого не будут. А раз так: я согласный — навоевался досыть.

— Значит ты даже из командиров. Идейный.

— Конечно. Мы люди фабричные. А ты, что ж, против? Таким сюда нельзя?

— Да нет, почему. Какие теперь между нами счеты. Просто вот я тут думаю: и у меня похоже было. Нас при отступлении Тухачевский в болото загнал, и деваться нам было некуда.

Красноармеец взъерошил пятерней свои редкие соломенные волосы.

— Ага. Ты мне вот что скажи, мил человек: это что ж выходит, мы тут все мертвые? Это как? А у меня вот в брюхе урчит. Сейчас бы эх, как каши с салом навернул. И прочие человечьи потребности в себе чувствую. Что-то не по-поповски это все. Вот ты мне, ваше благородие, объясни.

— А там разве не объяснили? — Кривицкий кивнул вверх, в сторону дверей.

— Барышня что-ли… У-у! Куда там. Она говорила, да я разве понял что. Этот… лимб какой-то. Милосердие Бога. Ты попросту скажи. Вот там за рекой, к примеру, есть что?

— За рекой?.. Сам еще не был. Говорят, Сиам.

— А это что?

— Такое королевство азиатское. А дальше — как будто, Индия.

— Это где слоны?

— Слоны и здесь есть. Лаос — королевство миллиона слонов. Знаешь, кто такой слон?

— Что ж я слона не видал. В цирке наблюдал животную. С барышней своей ходил. Ну, а за Индией что? — если вот так взять и пойти, и пойти. Рассея есть где-нито?

Николай с сомнением покачал головой.

— Так вот… никто не знает. Может быть, и нету. А если есть, то какая-нибудь другая, не наша. Как и все здесь. Говорят, на западе, за Брахмапутрой — это река такая главная — уже как будто пустыня, и ее никак не пройти. Потому что, безжизненная и раскаленная. А вот так не должно быть. Должны быть джунгли, всякие горы, Ганг, Инд и весь Индийский полуостров, понимаешь… как тебя, братец?

Красноармеец, внимательно слушавший собеседника, церемонно поднялся. Поднявшись, он оказался Николаю только по грудь. Но при этом он не выглядел тщедушным. У него были крепкие бугристые плечи, жилистая шея и сам он нисколько не тушевался из-за разницы в росте. И вообще, был похож… на пирата — такие не тушуются.

— Будем знакомцы, — протянул он широкую ладонь. — Значит, бывший красный командир Федор Карякин мы.

Николай представился, не упоминая своего воинского звания. Все это теперь не имело никакого значения.

— Так вот, Федор: не знаю, что это за место, но мы точно не умерли. Пока… Здесь тоже имеется кладбище и там кресты стоят. Есть новые могилы, а есть — очень старые. Если интересуешься, могу показать.

— Ладно. Будем помаленьку разбираться. Это хорошо, что здесь тепло. А то я там страсть как померз: меня же прежде чем шлепнуть ночь в холодной подержали и потом босиком по мерзлой земле повели. Ботинки мои чехословацкие, в нос тебе луку, чуть ношеные, варнаки отобрали же. Такая меня на этом факте злость разобрала! Вот, небось, конвой расстроился, когда я от них сюда спрыгнул. А где меня шука́ть, и шука́ть негде — голое, как стол, место было. Их, поди, за меня после и самих расстреляли!

Федор Карякин поднял острый подбородок и рассмеялся; смеялся он дробно и заразительно, как коверные клоуны в цирке. Николай улыбнулся. Все, что ни случилось с ними там, из этого мирного южного вечера выглядело, как книжные ненастоящие напасти.

Из дверей комиссии вышла мадмуазель фон Шверин. На ней была соломенная шляпка-канотье и простое светлое платье. Выглядела она очень мило. Кривицкий замер, вновь остро переживая всю прелесть лица и фигурки девушки; сделав усилие над собой, он постарался придать своей физиономии дружеское выражение — ну… спокойное. Карякин многозначительно поднял голову: понял, мол, и, улыбаясь своим большим ртом, незаметно отошел в сторону.

— Добрый вечер, Елена Антоновна, — приветствовал мадмуазель Николай.

— Вы опять здесь?

Девушка взглянула на него, натягивая атласную перчатку на руку. И правильно такие ручки нужно беречь от солнца. Только вот непонятно было, с какой именно интонацией она произнесла свой вопрос-утверждение. И так можно понять, и этак. Нет, черт возьми, пора уже обозначить ситуацию яснее, чего он мнется, как гимназистка.

— Я здесь, и почему бы нам сегодня не поужинать вместе. В ресторации — там прохладно, играют хорошую музыку.

— В клубе союза офицеров, полагаю? Известное место. Посетители сего заведения, выпив водки, прежде всего любят рассказывать, как славно они на своих фронтах гнали красных.

Николай начал злиться. Что же она его тиранит.

— Если вы интересуетесь историей войн, Леночка, я мог бы вам поведать несколько интересных случаев из недавней Германской компании — довольно кровавых, конечно, но со всеми возможными деталями.

— О-очень заманчивое предложение, но у меня запланировано обязательное мероприятие и меня там будут ждать.

— В таком случае, конечно, прощайте, — Николай наклонил голову и щелкнул каблуками.

Он точно знал теперь, что никогда и ни за что не появится здесь больше и, честно говоря, испытывал от этого даже какое-то странное, малодушное облегчение, хотя уже и предчувствовал — еще неосознанно — грядущую за ним пустоту и боль. И все равно, все равно — неопределенность для него была куда хуже этой боли. Кривицкий, действительно, влюбился в первый раз.

Девушка внимательно взглянула на него, как будто собираясь что-то сказать, даже приподняла руку, дрогнув пальчиками, но тут ее окликнул громкий голос:

— Елена!

Разговаривая, они уже спустились с лестницы к дороге, и по тротуару к ним шел крупный мужчина. Николай никак не мог прямо теперь развернуться на каблуках. Выглядело бы это очень странно. Демонстративно. Пришлось остаться и потерпеть еще минуту.

— Мы уже немного опаздываем. Леночка! — приблизившись, сказал господин. — Нехорошо. Ты с товарищем? Ну что же, место в коляске найдется. Мы раньше не встречались?

Мужчина был среднего возраста, с холеной бородкой клинышком и живыми очень светлыми глазами.

— Знакомьтесь, — сказала девушка, беря Николая сверху за кисть: так, как будто он собирался сорваться с места и убежать. — Николай Степанович Кривицкий, поручик. Из сентябрьских поступлений. А это мой отец, Антон Эрихович фон Шверин, товарищ министра просвещения. Как это будет по-новому?.. — заместитель министра.

— Ну без чинов, без чинов. Прошу в экипаж. Подождите… Николай Кривицкий? В самом деле? Замечательно, что вы сами мне попались.

Вышло так, что у Николая не было никакой возможности отказаться от поездки. Впрочем, нужно сказать, он уже не очень к этому стремился. Теперь его удерживала и интрига, что его по какой-то нужде разыскивал высокопоставленный чиновник, и собственнический жест Леночки — когда она его взяла за руку...

— Ну, еще четверть часа у нас есть. Трогай, братец, — сказал фон Шверин кучеру, когда они устроились на мягких диванах фаэтона; и с живым интересом поворачиваясь к Николаю: — А мне, представьте, тут уже в который раз рассказывают, как некий офицер умудрился привести с собой целое воинское подразделение. Вы знаете, что это большая редкость? К нам сюда приходят почти исключительно в одиночку, очень редко, когда парой. Вижу, вы не знали. Ведь сей феномен нынче принято связывать с отчаянным положением индивидуума. Мы, к сожалению, с Еленой по собственному опыту знаем… Я собирался встретиться с вами: все необычные происшествия проходят по моему ведомству — только я никак не ожидал, такой удачи. Это, пожалуй, объясняет ваш случай. Особый человек и особый случай. Вы ведь именно тот самый Николай Кривицкий?

Леночка удивленно подняла брови. Николай физически почувствовал на своем лице ее изумленный взгляд. Пожалуй, это хорошо.

— Ну, признавайтесь! Я однажды лично присутствовал, когда вы читали свои стихи, и далее я уже пристально следил за вашим творчеством. Еще в Петрограде. Вы то, известное дарование из гимназии Гуревича.

— Туда меня устроил отец. Я родом из Могилевской губернии, — отвечал Николай.

Дарование — слово сомнительное, направленное сверху вниз, его не хочется принимать на свой счет. Впрочем, обижаться не с руки: чиновник не хотел задеть — просто использовал газетное выражение, припечатанное.

— Ну конечно — это вы! Замечательно, что мы сегодня сошлись: у меня ведь к вам предложение. Вы где сейчас служите?

— В коммунальном департаменте. Согласно рабочему предписанию, — он сделал легкое движение головой в сторону Леночки. — Собственно, я принимаю участие в строительстве водонапорной станции.

— Но ведь это совсем не по вашему профилю! Ну, это дело мы поправим, негоже раскидываться такими людьми. Я направлю запрос на имя вашего начальника, а вы должны согласиться перейти в мое ведомство. Я должен обязательно заполучить вас! Это важное дело и увлекательнейшее: уверяю, вы увидите, что оно вас заинтересует. Мне хочется показать, что я уже наработал, ввести вас в курс дела. Жаль, что нельзя приступить к этому прямо сейчас. Протоколы, процедуры — будь они неладны. Мне предстоит сегодня говорить речь, а я этого страсть как не люблю.

Товарищ министра полез в свой пухлый портфель, после долгих и несистематических поисков выудил два листочка с тестом, набитым на пишущей машинке; нацепил на свой остзейский нос пенсне и приблизил бумаги к глазам. Выглядел он школяром перед экзаменом.

Фаэтон ехал на север, пересекая улицы и линии правительственного квартала. Обогнув мемориальное озеро Фа Нгума, они стали подниматься на холм; отсюда стала угадываться некоторая градостроительная правильность, уже отчасти привитая этому азиатскому муравейнику, приятная взгляду и сердцу Николая; она, конечно, не могла и отдаленно приблизиться к строгой гармонии Петрограда, но все же… Хотелось надеяться, что и другие, более фундаментальные свойства цивилизации возможно вырастить на этой земле.

— На какое мероприятие мы едем? — повернулся к Леночке Кривицкий.

Николай посчитал, что ему удалось задать свой вопрос вполне дружественным тоном. Почему бы и нет? Фон Шверин чрезвычайно занят, а он не собирался становиться в театральную позу, или, хуже того, играться в кошки мышки — это вовсе было не в его духе. Кривицкого, действительно, заботило, уместно ли ему будет появиться… — куда бы там они не направлялись — в своем повседневном костюме. Антон Эрихович, например, щеголял во фраке.

— А я решила, что вы вздумали на меня обидеться, — улыбнулась ему девушка. — Нет? Что же вы на меня теперь даже не смотрите? Мы едем на открытие интерната. Совершенно нового вида. Дети там будут проходить весь цикл обучения. На церемонии будет очень много высокопоставленных особ и сам король. Вы знаете, как это важно? Решительно необходимо поместить маленьких в такую среду, чтобы они вновь могли почувствовать о себе самую искреннюю заботу. Тогда они смогут в будущем стать полноправными членами нового общества. Даже лучше чем мы. Вот почему министерство просвещения играет такую значимую роль.

— Дети — да. Дети — это важно, — согласился Николай. — Им же пока не выдашь рабочего предписания.

— Я понимаю вашу иронию: вы просто не знаете, что три четверти вообще всех новичков составляют дети. Они почти все из беспризорников. Понимаете теперь? Они же не останутся век маленькими — как Питер Пен. А похоже, да? Он ведь тоже сбежал... И кем они вырастут после всего, что пережили? Вот именно. Как мы все могли допустить такое? Ведь страх, что сейчас творится на нашей несчастной родине. Никогда в истории аборигены не видели столько беглецов, я просто удивляюсь их терпению… Почему же вы, Николай Степанович, не рассказывали о себе, что вы поэт? Кто же так за девушками ухаживает.

Леночка говорила без пафоса, ничуть не рисуясь. Николай стало неловко за свою неуместную остро́ту. В конце концов, разве государству не потребуются поборники и служители. Если смотреть хоть немного вперед. Разве не правильно с младых ногтей выковывать преданное ему юнкерство. Еще как правильно.

А здание интерната удивляло. Это был почти Пантеон. Покатая двухскатная крыша, ряд ребристых колонн, широкие лестницы, ведущие к портикам входов. Вокруг — еще несколько зданий пониже, но в том же стиле раннего классицизма. Необыкновенно торжественно и основательно. Королевский дворец, который Кривицкий ходил смотреть с товарищами в выходные, выглядел хотя и пышнее, но не так впечатляюще. Оставив коляску на гравийной площадке, они втроем — Антон Эрихович чуть позади — поднимались на плосколобый холм по тропинке, блуждающей между тиковыми деревьями и зарослями цветущих алым пламенем кустов. Бежевые стены интерната мягко сияли в вечернем солнце. В небе цвета, которому еще не придумали названия, носились стрижи. Хотелось протянуть руку и взять в ладонь маленькую, облитую жемчужно-белой перчаткой ладонь спутницы; одним жестом, без всяких слов, убрать всю досадную чепуху между ним и Леночкой, сразу сделать ее ближе.