В странных местах

— Антонина в отъезде, а мне потребуется… В общем, возникла потребность, Маргарита Николаевна, отвезти Полину к ее деду.

— Боюсь, что Тонечке бы это не понравилось, — покачала головой хозяйка лавки. — Но кому надо черта, тот сам к нему и идет. Вы обязательно потом загляни́те ко мне, Аркадий, не смотря, который на дворе будет час: мне завезли великолепные артишоки — чудо как хороши, прямо мои деточки; отвешу вам пару фунтов. И мне нужно буде вам кое-что сказать по секрету. Ах, я бы не советовала вам ездить на холмы, но вижу, вас не отговорить — вас влечет рок.

Видимо, она заочно переняла отторжение моей жены к Науму Яновичу. Откуда еще она его могла знать… Вот с кем Антонина находилась в отличных отношениях — это наша бакалейщица. Жена часто спускалась к ней в лавку, чтобы выпить свежего кофе и пошушукаться. Хотя Маргарита Николаевна была дамой далеко лет за сорок и годилась моей жене — пускай и с изрядной натяжкой — в матери. Они странно смотрелись вместе. Бакалейщица — черноглазая и черноволосая, с природной кудрявостью и темпераментным резким характером, очень скорая на слова (на резкие слова, поэтому я и держал ее за ведьму), и Антонина — светловолосая, с довольно короткой, почти мальчишеской стрижкой и аккуратными скупыми движениями. Стройная как русская березка, с худощавыми плечами и руками. Которые изящно складывала, сидя, крест на крест, на колени, глядя на собеседника внимательно и глубоко… Что у них может быть общего.

— Пап, — сказала Полина противным тоном. — Упустим трамвай. И будем чапать пешком.

Трамвай мы, в самом деле, упустили, но, конечно, чтобы идти пешком, и речи не было — я нанял извозчика. Центральные улицы столицы обслуживались трамваем и конками — наша, идущая параллельно Меконгу до самого королевского дворца, входила в такие привилегированные — а чтобы добраться в кварталы ниже по течению, и выше, и другие окраины Вьентьяна, в том числе модные поселки, нужно уже было ловить пролетку. Так что это даже все равно…

Мы ехали довольно долго, кобылка возницы цокала копытами сначала по асфальту, затем, по мостовому камню, а после и по лежалой глине загородной дороги. Дождь, слава богу, утих, и склоны холмов не успели раскиснуть. Слева иногда открывался вид на вздувшуюся реку. Полина укачалась и спала, положив голову мне на руку; я глядел в молчаливую спину извозчика. Что же делать, что делать? Вот что бывает, когда обычный человек связывается с небесным ангелом — несчастными становятся оба. Хотя нет: я, конечно, страдал рядом с ней, каждый день чувствовал себя путами на ее сложенных крыльях, но жизнь без Антонины себе не представлял. Может быть, к такой судьбе я был готов заранее: все женщины в нашем семействе обладали незаурядным характером.

Мой тесть, королевский архивариус Асмус жил вверх по Меконгу в двух верстах от города. Дом у него был, может быть, не самый богатый в окру́ге, но тоже… очень даже заметный и в своем роде с претензией на колониальную готику. Что сейчас, понятно, не в моде; сейчас мы осуждаем старый подход в национальной политике. Нет, не так: во всем нужна умеренность — не одобряем… Особняк стоял на лесистом взгорке, в глубине сада; дома соседей прятались на других холмах, за гулкой стеной речного тумана.

Извозчик, пожилой седобровый вьет, с испугом оглядел каменные столбы, удерживающие чугунный забор, старый парк, мрачно чернеющий за прутьями, и укатил, едва я расплатился с ним. На просьбу задержаться на четверть часа, он только махнул рукой. Такое я уже замечал и раньше: в чем-то коренные лансангцы совсем как дети — их может встревожить оскал чудовища, выкованного на воротах, особенно позаимствованного из их родного фольклора. Теперь придется спускаться к большой дороге на своих двоих. Хорошо, что я догадался захватить с собой фонарик, армейский, на алкалиновой батарее.

Мы прошли через калитку. Сразу стало темно. Дорожка, петляя, вела между стволами баньяна, бодхи и других деревьев, мимо каменных фигур, тяжеловесных и неясных, мимо чернеющих провалов и груд валунов, поросших длинногривым мхом.

Мне, как всегда, стало жутковато, а Полина, немного сонная, почти не смотрела по сторонам. Для нее мрачный сад и лес вокруг усадьбы были частью детства, наверняка, она знала их как свои пять пальцев. Впереди виднелись ступени крыльца, над витражной дверью висели зажженные фонари, бросая на столбы портика и на чистый песок пятна желтого света. Я вскинул голову убедиться, что все светильники включены. Это была одна из моих привычных примет — если один из фонарей по какой-нибудь причине не горел, визит не сулил ничего хорошего.

Дверь открыла Елена. Как всегда очень опрятная, одетая в коричневое платье с черным передником. Сегодня она выглядела еще бледнее обычного. Под глазами залегли синюшные тени, шея могла поспорить белизной с кружевным воротником.

Я пробормотал приветствие. Никогда не знал, как с ней держаться. Она исполняла в доме роль и горничной и домоправительницы… и еще, очень возможно, любовницы Наума Яковлевича. Хотя в поведении ее на это ничего не указывало. Елена была слишком молода, тиха и робка, редко удавалось услышать от нее хоть слово за весь вечер, а в моем понимании мало какая женщина не преминула бы показать свой особый статус и доверительное отношение с хозяином богатого имения. Но однажды я случайно стал свидетелем происшествия, которое трудно трактовать в каком-нибудь ином смысле.

В тот раз парадная дверь под аркой портика оказалась заперта, на колокольчик не отвечали; я пошел к стороне особняка, смотрящей на реку, чтобы войти в здание через гостиную и, бросив рассеянный взгляд в глубину сада, возле каменной головы какого-то кхмерского чудовища или божка увидел их двоих. Но сначала я был привлечен фигурой именно горничной. Еще бы…

Она стояла. Платье на Елене было расстегнуто спереди до самого последнего крючка, видна бледная кожа и маленькие груди. Тесть сидел рядом на скамье, а может, стоял на колене и обнимал ее сзади за бедра. Губы его жадно прижимались к опущенной вниз руке девушки, к ладони. Глаза Елены были открыты, голова повернута в мою сторону, она обязательно должна была меня увидеть на открытом месте у дома, но не увидела — взгляд ее напоминал сомнамбулу. Мне почудились какие-то клокочущие звуки… В следующий момент я поспешил ретироваться. В тот день я даже не решился объявиться у Асмуса и поспешил домой. А приезжал я к нему, чтобы… не помню. Возможно, вернуть в его библиотеку какую-то редкую книгу, которую брала читать Антонина — я всегда оставался единственным мостиком между архивариусом и его дочерью. Со временем в таком качестве стала выступать и Полина…

Так вот: я вовсе не ханжа, никогда им не был, я понимаю, что между одиноким, не старым еще мужчиной и хорошенькой девицей, остающимися долгое время наедине, могут возникнуть любого рода отношения — особенно, когда мужчина занимает несравненно более высокий социальный статус и может соблазниться и воспользоваться своим преимуществом — но увиденная мною сцена выглядела отталкивающее. Покорная безвольность молодой девушки и темная фигура тестя… Бог им судья. Легко скатиться в морализаторство, а перипетии собственной жизни давно отучили меня от этого.

— Наум Янович ждет вас, — проговорила Елена, опустив глаза.

Я непроизвольно сжал руку, в которой нес сумку дочери. Он ждет? Осведомленность тестя пугала до чертиков.