(Не) ограниченный контроль

Машинально сканирую пространство, мысленно отмечая, где находится бар, в какой стороне выход и где могут быть туалеты. Профессиональная деформация.

– Ни фига себе, – присвистывает Мари. – Народу – как селёдок в бочке!

И правда. Столики почти все заняты. Мы с трудом находим наш – в углу, у самой ограды. Посетителей полно, а официантов почти нет. Кто-то громко смеётся, музыка из колонок – не концертная, фоновая – добавляет суеты.

– Так, надо перекусить, – я беру меню. – Можем и по коктейльчику взять, раз уж отдыхаем.

– О! Это я одобряю! – сестра хлопает в ладоши.

Нам удаётся выловить пробегающего мимо официанта. Молодой парень с покрасневшим лицом расторопным не выглядит.

– Девушки, вы бы напрямую на баре заказали, – говорит устало. – У нас сегодня аврал, не все официанты выйти смогли, кухня успевает только на закуски, и то – ждать час минимум.

Марина округляет глаза.

– Это прикол такой? Мы полчаса ждали, пока вы подойдёте, а теперь ещё и идти самим?

– Извините, – без малейшего сожаления отвечает парень и тут же сбегает к соседнему столику, где кто-то только что со звоном разбил графин томатного сока.

– Ну и обслуживание! – возмущается сестра. – Пойду, наверно, да?

– Сиди, – останавливаю её. – Сама схожу. Потеряешься ещё или не то принесёшь.

Бар находится в отдельной деревянной постройке, похожей на открытую летнюю кухню. Я дожидаюсь своей очереди, изучаю коктейльную карту. «Пина-коллада», «Мохито»…

– Коктейлей нет, – недружелюбно отрезает бармен, протирая стойку. – Лёд кончился и эти, ингредиенты. Можем морс предложить и чачу. Сами смешаете, как вам надо?

– Чего? – Я зависаю.

Кажется, лучше этот вечер уже не будет. Я почему-то абсолютно уверена, что дело не в мифических ингредиентах – на полках за его спиной отлично видны и стройные ряды сиропов, и содовая, и дорогой алкоголь. Наверное, не только официанты не вышли на смену, но и настоящие бармены.

– Чача. Сами из винограда делаем. С морсом – вкусно будет. Ну или пива возьмите, – равнодушно предлагает парень.

Морс с чачей. Такого я точно ещё не пробовала. Но можно ведь разбавить посильнее и на весь вечер растянуть.

– Давайте, – сдаюсь я. – Только морса побольше, а чачи... Нас две девушки, и мы не пьём практически.

– Сделаю, – бармен равнодушно кивает и скрывается за стойкой.

Через пять минут я уже несу к нашему столику на подносе свою «добычу»: два пустых стакана, литровый кувшин морса и пузатый графинчик с прозрачной чачей.

– Что-то не похоже на коктейли, – Марина, ничуть не расстроившись, суёт нос в графинчик. Морщится от резкого спиртового запаха и тут же спрашивает, уже щедро плеская в стаканы алкоголь. – И мешать самим?

– Полное самообслуживание. Это чача. Сказали, с морсом вкусно будет.

– За приключения? – сестра поднимает бокал.

– За то, чтобы их сегодня больше не было, – бурчу я, с опаской отпивая напиток.

Крепко. Очень крепко. И сладко-терпко. Во рту мгновенно появляется странное покалывающее чувство: на языке ещё чувствуется ягодная сладость морса, но горло тут же начинает гореть, будто я вдохнула пламя костра. Тепло стремительно проскальзывает по пищеводу и разливается густым, расслабляющим жаром в груди. Ничего себе эффект!

– Вкусно! – сестра одобрительно кивает. – А приключения – это ведь самое интересное. Вон, смотри, начинается!

На сцену выходят танцоры – местный ансамбль в пёстрых костюмах. Концерт официально начался, но музыкант, очевидно, будет позже. Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя, как чача разгоняет по венам приятную тяжесть, и допиваю свой стакан, плеснув туда побольше прохладного морса.

– Ещё?

– Ты чего разошлась? – пытаюсь остановить.

– Да расслабься ты наконец! – она вновь смешивает наш суровый «коктейль», явно перебарщивая с чачей. – Пей. Завтра не на работу! Не всё же тебе за всех думать.

– А кто ещё будет? – по привычке возражаю я, но почему-то послушно беру стакан.

К танцорам присоединяется гибкая, подвижная девушка. Маринка окрещивает её почему-то «Прытко Пишущим Пером»1. Странное сравнение, конечно, но танцовщица и правда… прыткая. Хохочем.

На сцене появляется странный диджей: музыка теперь буквально трансовая. Видимо, так маскируют то, что главный артист задерживается. Еду так и не приносят, но голод уже не мучает – желудок щедро заполнен самодельным алкогольным коктейлем.

– Где тут туалет? – хочется умыться.

– Вон там, в глубине сада, – показывает официант, проходя мимо.

Я встаю. Ноги слушаются, но голова слегка кружится. Протискиваюсь между столиками, выхожу на дорожку. Она выложена старым кирпичом, сквозь щели пробиваются сорняки. Непорядок, но даже красиво. Иду по ней между деревьями, лампочки гирлянд освещают путь. Туалет оказывается в отдельном домике, за ним – служебные постройки, сцена со стороны кулис, кусты сирени в человеческий рост. Из-за них здесь темнее.

Захожу. В зеркале – девушка с алыми щеками и растрепавшимся пучком. Одна шпилька выпала – я её не заметила, когда шла.

– Хорошо, что взяла, – говорю себе, доставая запасную из сумки.

Поправляю волосы. Бумажным полотенцем промакиваю умытое лицо и всматриваюсь в сверкающие алкоголем, испуганные какие-то глаза.

– Ты чего? – шепчу отражению.

Выхожу на улицу и понимаю, что единственный фонарь над кирпичной дорожкой погас. Класс. Темнотища – хоть глаз коли. Кусты чернеют со всех сторон непроницаемой стеной, только от кулис неверный, рваный свет.

Делаю шаг. Другой. И мои верные, удобные шлёпки предательски проскальзывают по влажной после дневного дождя траве, наросшей на кирпичах.

Я лечу вниз.

Успеваю только инстинктивно выставить руки вперёд. Так и приземляюсь – с размаху, на четвереньки, прямо на жёсткий кирпич. Ладони обжигает острой болью, коленки саднит так, что на глаза наворачиваются злые слёзы.

– Да чтоб тебя! – шиплю я, пытаясь встать.

– Эй, – раздаётся глубокий голос из темноты. – Помочь?

В мою сторону кто-то быстро идёт. Сначала я не вижу лица – только силуэт. Крупный. А потом человек попадает в полосу тусклого света от кулис.

– Лёва?

– Тамара? – Он явно ошарашен. – А ты… Ты здесь как?

– Я… концерт. – какой глупый диалог. – А ты?

– И я. – Он мгновенно приседает рядом со мной. И, заметив моё недоверчивое выражение лица, начинает сбивчиво, торопливо оправдываться: – Я не следил, честно. Меня… позвали… Дай посмотрю.

Он осторожно, но твёрдо берёт меня за руку. Переворачивает ладонью вверх. В темноте плохо видно, но я и так чувствую – липко. Содрала прилично.

– Ох, – сочувствующе морщится Лёва. – Сильно. Надо обработать. Пойдём.

– Куда?

– Тут подсобка. Я видел, когда не стемнело ещё. Там свет. И аптечка наверняка есть.

Помогает встать. Я опираюсь на него – он напряжён, но ведёт аккуратно.

Мы сворачиваем за угол. Там и правда обнаруживается маленькое помещение, похожее на склад инвентаря: нагромождение ящиков, сложенные стулья, старый, пыльный стол по центру. В углу раковина. А на стене – заветный красный крест на жестяном шкафчике.

– Садись, – командует тихо. Открывает аптечку, достаёт перекись, бинты.

Парень опускается передо мной на корточки и берёт мою саднящую ладонь в свою. Пальцы у него сухие, горячие, огрубелые, и от этого контраста с раненой кожей внутри меня снова зарождается та самая вибрация. Меня колотит нервной дрожью, и я уже не понимаю – от боли, от чачи или от этого непонятного волнения.

– Очень больно? – парень ведёт смоченной в перекиси ваткой по ранке на ладони и внутренне подбирается, напрягается всем телом, когда я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы от резкого жжения. – Подуть?

И дует, мать его так. А я ведь не просила и не кивала даже на этот неуместный вопрос. Что я, маленькая девчонка с разбитой коленкой, чтобы мне на ранку дуть?! Фух. Жарко. Боже, как же жарко. Больше никогда не буду пить эту проклятую чачу.

Не реагируя на моё молчаливое негодование, Лёва сосредоточенно обрабатывает одну ладонь, потом вторую. Поднимает на меня глаза:

– Колени покажи.

Я послушно, чувствуя себя абсолютно неловко, сдвигаю ткань платья вверх, обнажая ноги. На коленях ссадины, тёмная, запёкшаяся кровь. Парень смачивает новую ватку, прикасается к ране. Жжёт ещё сильнее. Я невольно вздрагиваю, дёргая ногой.

Он мгновенно вскидывает взгляд. В его глазах – кривое отражение моей боли.

– Терпи, хорошая, – вдруг вырывается у него низким шёпотом.

– Как ты здесь оказался? – спрашиваю я первое, что приходит в голову, просто чтобы отвлечься от его пальцев на моей коже.

– Я… работаю. М-м… – Он не поднимает головы, избегая моего взгляда. Заклеивает ранку пластырем. – Вы убежали днём. Я хотел догнать, но звонок…

– Важный?

– Да. Очень. Но я всё равно хотел…

Он замолкает на полуслове. Пластыри наклеены, но он не отпускает мою ногу. Его рука остаётся на моей щиколотке. Он упорно сверлит глазами свои собственные пальцы на моей коже. И вдруг начинает гладить косточку лодыжки – медленно, едва ощутимо. Но от этой невесомой ласки во мне, замешиваясь на чаче, расходится колкий огонь.

– Лёва? – зову я так тихо, что едва слышу сама себя.

Он поднимает голову. В полумраке его глаза – два светлых пятна. Ресницы отбрасывают тени на скулы. Я вижу каждую крапинку в радужке, вижу, как расширяются, будто чернильные капли, зрачки, как загорается взгляд. В этих глазах – столько невысказанного, будто заглядываешь в колодец июльской ночи: и тянет туда, и жутко, и перехватывает горло от этой жаждущей пустоты. Так много всего, что выдохнуть не получается. Душно.

– Тамара, – выдыхает за меня парень.

Я даже не понимаю, в какой момент он оказывается совсем близко, у самого моего лица. И… целует.

Сразу жадно, будто боялся, что не успеет. Губы горячие, сухие, пахнут чаем и мятой. Чувствую тепло его дыхания.

Поцелуй меняется – из стремительного становится лёгким, осторожным, исследующим, будто он боится меня сломать неосторожным движением.

Все звуки стираются. Остаётся только ритм его тяжёлых вдохов, под который невольно подстраивается моё тело.

Его большие руки стискивают мои плечи. Потом скользят ниже, на талию. И я… отвечаю. На всё. На эти жадные объятия, на касания губ. Теряю счёт времени, здравый смысл, контроль. Алкоголь шумит в голове, кровь оглушительно стучит в ушах, всё смешивается с нашим общим, рваным дыханием.

Я чувствую, как его сильные пальцы зарываются в мой идеальный, строгий пучок. Как они нетерпеливо вытягивают шпильки. Волосы тяжёлой волной рассыпаются по спине, и я слышу – сквозь гул в ушах – как шпильки падают на пол, тихонько позвякивая. И это так щекотно, так запредельно чувствительно… И я не хочу, чтобы прекращалось.

Лёва отрывается на секунду – посмотреть на меня. В глазах – удивление, будто сам не верит, что это происходит. И я тоже не верю. Мой взгляд, должно быть, абсолютно пьяный и шальной.

Вскидываю руку и провожу подрагивающими пальцами по его скуле. Жёсткая щетина колется – остро, приятно. Он закрывает глаза на эту ласку, всего на секунду, его ресницы мелко подрагивают. Когда открывает их снова – я вижу в них то, от чего совершенно разлетаются мысли. Отчаянное желание и… трепет?

– Поцелуй, – хриплю я. И сама пугаюсь своих слов. Своего голоса.

Он не медлит. Но целует сначала в разгорячённую щеку. Потом в чувствительную ямочку прямо под нижней губой. Я до боли её закусываю, чтобы не издать постыдный стон. А он вдруг расплывается в улыбке – короткой, почти неуверенной – и снова накрывает мой рот своим.

Горячо. Влажно. Мозолистая ладонь скользит по моей спине, собственнически притягивая вплотную к его груди. И мне не стыдно. И не страшно. Только жарко.

Новый поцелуй становится глубже. В нём больше нет никакой осторожности. Только голод. Что-то неотвратимое, настойчивое, тёмное поднимается от низа живота, сжимает грудную клетку, заставляет мои пальцы до синяков впиваться в его плечи.

Губами ощущаю, как в его горле рождается неконтролируемый, едва слышный звук – на стыке тяжелого выдоха и сдавленного полустона. Низкий, рождающий во мне сладкую дрожь. Меня накрывает с головой. Платье давно задралось, обнажив бёдра. Его широкая ладонь на моей ноге дезориентирует меня, фиксирует ту границу, которую мы оба прямо сейчас готовы переступить.

Он целует мою шею. Я чувствую, как внутренности наливаются сладкой тяжестью, кажется, будто кто-то сильно тянет за невидимую нить от пупка вниз. Хочется инстинктивно сжать бёдра, но они меня не слушаются. Пальцы немеют. Я судорожно хватаюсь за ткань его рубашки, комкаю её в кулаках, просто чтобы удержаться в реальности. Он целует открытую ключицу, и я выгибаюсь навстречу – внутри закипает что-то настолько горячее, почти болезненное, что я боюсь сломаться, если он остановится.

Снова целует – нежно, воздушно, в уголок губ, в щёку, в мочку уха. Потом возвращается к губам. Его пальцы – в моих волосах, тянут, и я чувствую, словно прохладными ручейками по всем чувствительным местечкам стекает ток. Мои руки сами скользят под его рубашку – спина горячая, мышцы перекатываются под кожей.

Наши дыхания смешиваются. Он пахнет так, что кружится голова – от чачи, от грозовой свежести, от терпкого дыхания. Не различаю. Чувствую только жар ладоней, ритм сердца – такой же бешеный, как мой, тяжесть бёдер, прижатых ко мне и очевидную твёрдость там, где он даже не пытается отстраниться. Уверена, просто не может. Мне бы смутиться. Отодвинуться. Но и я не могу.

Ещё немного – и я потеряю себя окончательно. Ещё немного – и соглашусь на всё, что он предложит, перестану быть той, кем должна быть. Стану... Кем?

– Лёва…

И в эту секунду дверь подсобки с резким скрипом открывается.

– Лёва, чёрт, ты где? – зычный голос Вадима бьёт по ушам.

Мужчина замирает на пороге.

Я чувствую, как резко, до боли сжались пальцы Лёвы на моей талии. Он не отпускает меня – но и не двигается. Только его сбитое дыхание медленно, с усилием выравнивается.

Вадим быстро, цепко нас оглядывает. Я – на столе, тяжело дышу. Мы оба растрёпанные, оглушённые, пойманные с поличным. Глаза вошедшего – мелкие, колючие, бегающие – будто сальными пальцами ощупывают. Останавливаются на растрёпанных волосах, на заклеенных пластырем ладонях, на задранном подоле платья.

– О, – тянет Вадим. И оскаливается. Медленно, с каким-то тошнотворным пониманием. – А я думал, ты по делу. Оказывается, у нас тут… кино для взрослых.

Лёва отмирает. Он подхватывает меня за талию и аккуратно ставит на ноги. Пытается одёрнуть моё платье, поправить свою сбившуюся рубашку – но пальцы слушаются его плохо.

– Вадим, я… – голос Лёвы заметно севший.

– Выходи, – грубо перебивает тот. – Тебя ждут. Давно. Я обыскался. И, – он снова оскалил зубы, стрельнув глазами куда-то ниже, – приведи себя в порядок. А то нехорошо на люди вот так.

Лёва сжимает челюсти, кивает. И смотрит на меня. В его тёмных глазах – дикая смесь вины, нежности, отчаяния и ещё чего-то... нерастраченного, что всё ещё искрит и пульсирует между нами даже на расстоянии.

– Я должен, – говорит он тихо, только для меня. – Извини.

И уходит, не оборачиваясь. Вадим усмехается и выходит за ним.

Дверь хлопает.

Я остаюсь одна. В тишине.

Меня колотит. Губы горят огнём, ладони противно тянет под пластырем, колени ноют. Платье в пыли. Волосы спутанной массой рассыпались по плечам. Я поворачиваю голову и в мутном, треснувшем зеркале, которое висит на стене, вижу себя.

Что я только что делала? С незнакомцем. В пыльной подсобке.

Я. Тамара Фадеева. У которой вся жизнь расписана по минутам, у которой завтра в семь утра онлайн-совещание по сметам даже здесь, в этом проклятом «отпуске»?

Когда такое вообще было? Разве это я?! Я, которая всегда, в любой ситуации знает, что делать. Которая выстраивала свою репутацию и жизнь по кирпичику, по миллиметру. И вот так рухнула в объятия первого встречного… за одну минуту.

Меня буквально подбрасывает от накатившей паники.

Я выбегаю из подсобки на воздух. На улице уже совсем темно, но ноги сами несут меня к нашему столику. Дорогу нахожу мгновенно – будто автоматический навигатор включился.

– Ты чего? – Маринка буквально сканирует меня взглядом, когда я падаю на стул. – Том, ты красная как рак! И волосы… шпильки где? Что случилось?

– Ничего, – я хватаю со стола свой стакан с остатками чачи, залпом, не чувствуя вкуса, вливаю в себя и утираю рот тыльной стороной ладони. Ай. Пластырь задела.

– Ничего себе – «ничего», – сестра косится на меня с явным подозрением. – Ты там в туалете подралась, что ли, с кем?

– Там… Лёва… – я бессильно прикрываю глаза, понимая, что не смогу соврать.

– Лёва?! – сестра аж подпрыгивает на стуле, её глаза загораются. – Он тебя нашёл? Вот это мужик! Даже номера не знал, а в этой толпе нашёл! И что… Поцеловал, да? Да! Капец, да по тебе же всё видно! Не то что твой Серёня – цветы строго по расписанию и секс по графику.

– Прекрати! – шиплю я. Мне душно, маетно и невыносимо стыдно.

– Не прекращу! Ты его целовала? Целовала! Я же вижу! И он тебя! Это судьба, Том!

Я открываю рот, чтобы осадить её – и не могу произнести ни звука.

Серёжа.

Кровь отлила от лица так быстро, что зашумело в ушах.

Я… забыла о Сергее.

Совершенно. Начисто. Как будто его стёрли из моей памяти. За весь этот сумасшедший день ни разу о нём не вспомнила.

Как такое вообще возможно? Что я за человек такой? Не вспомнила о собственном парне, с которым встречаюсь почти год. Ни когда Лёва заплетал мне косу на катере, ни когда укрывал пиджаком, ни в кафе, глядя в его глаза. И уж тем более сейчас, в подсобке. Как отрезало.

Меня накрывает резким приступом тошноты. Желудок болезненно скручивает спазмом. Хмель от чачи уходит мгновенно, испаряется – будто весь алкоголь из моей крови откачали шприцем. На лбу выступает холодная липкая испарина.

Тост не сработал. Не вышло без приключений.

– Том? – Маринка пугается, хватает меня за ледяную руку. – Бледная какая стала. Том, ну прости, я не хотела. Случайно о нём вспомнила, брякнула не подумав.

– Ничего, – шепчу я деревянными губами. – Ничего. Это я виновата.

Перед глазами всё плывёт. Я забыла... Из-за кого? Из-за красивого незнакомца в подсобке?

«Ты – отвратительна, – говорю я себе. – Эгоистка, которая думает только о себе. Забыла о человеке, который тебя любит. Который ждёт. Который ни в чём не виноват».

Сцена вспыхивает светом.

Глава 6.

– Добрый вечер, дорогие гости! – усиленный динамиками голос ведущего разносится над летней площадкой, безжалостно врезаясь в мои и без того натянутые до предела нервы. – Мы рады представить вам главного гостя сегодняшнего вечера! Музыкант из солнечной Грузии, который решил начать свой концертный тур по России именно здесь, на родине своей матери. До сегодняшнего дня он выступал исключительно инкогнито – никто не видел его лица. Но сегодня завеса тайны спадёт! Встречайте – Левани Бериа!

Ослепительный луч прожектора прорезает темноту сцены, выхватывая из мрака одинокий силуэт с гитарой. Лица по-прежнему не видно – его скрывает глубокая тень от низко надвинутой шляпы. Музыкант плавно опускается на высокий барный стул. Пальцы касаются струн, и…

Первая же композиция накрывает меня с головой. Она медленная, невероятно чувственная, почти гипнотизирующая. А потом вступает голос.

Низкий. С той самой сводящей с ума, царапающей хрипотцой. Этот звук не просто летит по воздуху – он сотнями раскалённых иголочек прокатывается вдоль моего позвоночника и оседает приятной, парализующей тяжестью где-то глубоко в груди.

По ощущениям это похоже на то, как порой басы очень мощных акустических систем отдаются прямо во внутренних органах: когда музыка не просто громкая, а обладает таким потрясающим диапазоном, что создаёт высокое звуковое давление на само тело.

Голос разливается тягучей, тёмной патокой. Он буквально лишает воли, мягко, но настойчиво застилая сознание и наполняя каждую клетку какой-то неизъяснимой, пугающе-волнующей истомой.

Бархатный. Обволакивает, гладит. Вибрирует. Мурашками прямо в душу куда-то пробирается, бьётся о грудную клетку и с сердцем резонирует.

Я замираю, перестав дышать.

Ведь сегодня я его уже слышала. Совсем близко.

Тот же голос. Тот же тембр, от которого щекотно рёбрам. Но сейчас он принадлежит не мне.

Свет на сцене становится ярче. Теперь фигура видна чётко. Музыкант медленно снимает шляпу, привычным, уже знакомым мне жестом проводит рукой по волосам – густым, чёрным, чуть тронутым сединой у висков.

– О господи, – хватает меня за предплечье сестра. – Том… это же…

Лёва.

Тот самый Лёва. Который дул на мои сбитые коленки. Который всего несколько минут назад сжимал мои бёдра и целовал до потери пульса в тёмной подсобке.

Ле-ва-ни.

Я смотрю на залитую светом сцену. И физически чувствую, как деревянный настил террасы уходит у меня из-под ног.

– Том, – испуганно шепчет Маринка, дергая меня за локоть. – Ты в порядке?

– Нет, – отвечаю я абсолютно честно. – Не в порядке.

Потому что всё, во что я свято верила всю свою сознательную жизнь – жёсткий контроль, чёткий план, незыблемая стабильность, – прямо сейчас разлетается в прах от одного звучания этого голоса. От осознания собственного безумия.

Потому что я предала. Потому что я, оказывается, совершенно не та, за кого себя выдаю. Во мне дефект. Трещинка внутри. Маленькая, едва заметная, но она есть. И я знаю: если не убегу сейчас, она станет больше.

* * * * * * *

Смутно помню, как уходили с едва начавшегося концерта.

Всё слилось: мелькание жёлтых гирлянд, силуэты смеющихся людей, духота южной ночи.

В гостиницу влетели как ошпаренные. Маринка закрыла дверь, прислонилась к дверному полотну и выдохнула:

– Том… это ведь он.

– Знаю, – отрезала я и скинула шлёпки.

– И он тебя целовал... А потом вышел на сцену и пел. Ты понимаешь, что это значит?

– Ничего это не значит.

– Как – ничего? – она всплеснула руками. – Ты целовалась… типа с рок-звездой!

– С какой, на фиг, звездой? Он просто музыкант.

– Который выступал инкогнито три года! Которого все ищут! Который… – Маринка осеклась, глядя на моё лицо. – Том, ты плачешь?

Я не плакала. Но глаза щипало, и я тёрла их кулаками, желая стереть сегодняшний день.

– Ничего я не плачу. Просто… какого чёрта? Почему он не сказал?

– А что он должен был сказать? «Здравствуйте, я популярный артист, давайте целоваться»?

– Не передёргивай, – всхлипнула я. – Не знаю. Всё. Забудь. Этого не было.

Я судорожно стянула через голову это проклятое, пропахшее чужим парфюмом платье, переоделась в пижаму и легла на кровать, уткнувшись пылающим лицом в прохладную подушку. Маринка ещё что-то увлечённо болтала – про судьбу, про какие-то знаки Вселенной, про то, что такие совпадения игнорировать нельзя. Я не слушала.

Потому что в голове крутилось другое: Сергей. Вспомнила о нём, только когда Маринка спросила. За весь день – ни звонка, ни сообщения.

Вина навалилась – удушающе тяжёлая, физически липкая, как тот самый влажный воздух после ливня. Мы так давно встречаемся. Он хороший. По-настоящему. Заботливый. Поздравляет с каждым праздником, помнит каждую мелочь, вроде того, что я не выношу кофе. Он ни разу в жизни не повысил на меня голос, не забыл ни о чём важном. С ним всегда хорошо. Спокойно. Предсказуемо. Он никогда не давит, не требует от меня больше эмоций, чем я готова или способна дать. Может просто тихонько сидеть рядом, когда у меня тяжёлый день, и молча держать за руку. И никогда не опаздывает.

Сергей – тот, кто мне нужен. С ним правильно, надёжно.

Господи, рассуждаю, как конченая эгоистка.

Не выдержав тяжести собственного бездействия, резко сажусь на кровати. Маринка на соседней постели уже мерно сопит – уснула, зараза. А я трясущимися руками достаю телефон.

В непрочитанном: «Как день? Добрались? Уже скучаю».

Противно от самой себя. Я кое-как, промахиваясь по виртуальным клавишам, напечатала ответ. Стерла. Снова напечатала.

«Всё хорошо. Завтра созвонимся». И смайлик. Чтобы не написать, какая я сволочь.

Бросила телефон на тумбочку, снова легла и остекленевшим взглядом уставилась в потолок. Как, чёрт возьми, уснуть, когда стоит только закрыть глаза – тут же всплывают крупинки золотого песка в дурманящей радужке? Когда кожа на талии горит от чужих грубых ладоней, а на затылке всё ещё ощущается жёсткая хватка его пальцев? Когда в ушах стоит сорванное, горячее дыхание?

– Твою же… – в отчаянии шепчу в пустоту и с головой накрываюсь подушкой, пытаясь задушить в себе эти ощущения.

* * * * * * *

Утром мы собрались молча.