Шёпот Неаполя

Мари Анатоль

Шёпот Неаполя

Пролог

Было около четырёх часов пополудни, когда Генри Хоуп вышел из таверны на пьяцца Сан Гаэтано и нетвердой походкой направился в сторону переулка Чинквесанти. Погода в Неаполе тем серым февральским днём оставляла желать лучшего – небо хмурилось тёмными тучами, грозящими прорваться не то ледяным дождём, не то мокрым снегом. Порывистый ветер с моря рвал полы слишком легкого, не по погоде, плаща, запахнуть который у Генри не было сил. Шарф он, похоже, забыл в таверне...

Он уже не помнил, сколько времени пробыл там, в ожидании Миллера, телефон которого настойчиво отзывался автоотвечиком. Куда же ты пропал, друг, почему не отвечаешь? Вдруг Генри почувствовал, что ему нужно срочно выйти на воздух. С ним было что-то не то, сильно мутило.

Однако, ледяной морской ветер не помогал. Шатаясь словно пьяный, Генри с трудом пересёк площадь, почти пустую в такую непогоду. Редкие прохожие, подняв воротники, спешили укрыться от порывов ветра и первых тяжёлых капель дождя. Им не было дела до странного, вероятно, перебравшего, иностранца, вывалившегося из таверны.

В переулке Генри упёрся обеими руками в холодную обшарпанную стену. Его вырвало прямо на мостовую, но облегчения это не принесло. Никогда ещё он не чувствовал такой слабости в ногах. В глазах темнело, всё тело покрывал липкий пот.

«Что со мной, Господи? – подумал Генри. – Я чем-то отравился или заболел?» Он сделал усилие и, оттолкнувшись от стены, вновь зашагал вперёд. Ему стало казаться, что переулок сужается, постепенно превращаясь в тёмный непроходимый тоннель, и Генри боялся упасть, наткнувшись на стену. Вскоре ему вновь пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Силы покидали его. Хотелось опуститься, даже лечь – прямо на грязную булыжную мостовую, просто лечь и закрыть глаза. Трясущейся рукой он отёр с лица холодный пот. Нельзя. Нужно добраться до отеля, нужно сообщить Миллеру.

Сейчас он пойдёт дальше. Лишь на секунду прикроет глаза, немного отдохнёт и тут же двинется вперёд. Перед внутренним взором неожиданно возникло лицо Хэлен, такое родное, в обрамлении светлых волос, ещё длинных, как в юности, много лет назад. Хэлен улыбалась и что-то говорила ему, но он не мог разобрать слов. А потом он увидел Эмили, совсем маленькую, и Хэлен держала её на руках, приглаживая светлые непослушные вихры на круглой головке дочери. Эмили обернулась, посмотрела прямо на него огромными зелёными глазами, так похожими на глаза матери, и неожиданно заплакала, закричала – громко и пронзительно.

Генри очнулся от забытья. Где-то наверху, в доме, по стене которого он сполз на тротуар, надрывно плакал ребёнок – этот плач вырвался из приоткрытого окна и теперь разносился ветром по переулку. Этот плач пытался его спасти...

Во внутреннем кармане плаща, рядом с той самой тетрадью, которую передал ему Джон, Генри нащупал телефон, но перед глазами всё плыло, он не различал ни букв, ни цифр. Импульс, просто глупый импульс. Он так хотел услышать сейчас её голос. Но чем Хэлен сможет ему помочь? Звонить жене и дочери не имело смысла – в Калифорнии глубокая ночь, он лишь напугает их своим звонком.

Генри поднял голову к полоске серого неба над крышами. Там, в просвете между домами беззвучно парил над городом обелиск святого Януария, покровителя Неаполя, его статуя равнодушно смотрела вниз каменными глазницами. Оттуда сверху уже падали на лицо крупные ледяные капли, но Генри их не чувствовал.

Небольшая площадь с обелиском находилась совсем рядом с его отелем. Нужно встать и идти, осталось совсем немного – сейчас он доберётся и вызовет скорую. Он сможет... Сдирая пальцами штукатурку со стены здания, Генри поднялся на ноги.

Шаг, другой, третий. На улице не было ни души, лишь ветер перекатывал мусор. Почти стемнело, и тусклые фонари освещали грязную мостовую, по которой время от времени проплывали мимо безразличные автомобили.

Вот и вход в отель – там горит свет, там есть люди, ему помогут. Нужно только подняться по ступенькам. Но ноги его больше не слушались. Звуки затихали, огни уплывали. Последним усилием Генри нажал повтор номера на телефоне. «Джон, дружище... – едва слышно прошептал он автоответчику. – Прошу тебя, приезжай...»

И потерял сознание.

Глава 1

Сан-Франциско, 10 лет спустя.

То утро было самым обычным. Хэлен спешила на работу и немного опаздывала. Впрочем, она опаздывала почти каждое утро – с тех пор, как взяла на себя руководство издательством «Миллер, Хоуп и партнёры». Засиживалась по вечерам над рукописями, засыпала в обнимку с ноутбуком – никогда ничего не успевала. А раньше Раньше с ней был Генри.

Небольшой дом на берегу озера Мерсед она выбрала восемь лет назад, когда поняла, что не может больше жить в их прежней просторной квартире на Ховард-стрит — слишком много там было Генри. Она ощущала его присутствие в каждой комнате, в каждой случайной мелочи, которая попадалась на глаза. Но его самого больше не было рядом. Хэлен долго не могла примириться с этой пустотой...

Здесь же, у воды, всё казалось немного чужим, и поначалу это помогало отвлечься от ранящих воспоминаний. Потом Хэлен привыкла и полюбила это место. Озеро по утрам казалось неподвижным, почти белым в густом тумане, но ей это даже нравилось. Иногда она останавливалась у кухонного окна с чашкой кофе и просто смотрела в туман, забывая о времени. «Мам, я побежала разгонять твой туман!» – часто шутила Эмили перед утренней пробежкой у озера.

С тех пор как Эмили уехала учиться в университет Санта-Барбары, тишины стало заметно больше. Хэлен старалась этого не замечать. Она встречала будни в привычном ритме: ранний подъём и завтрак, потом долгая дорога через весь город в издательство. По дороге она обычно звонила дочери, чтобы разбудить и обсудить планы на день. Это стало их ритуалом в последнее время – Эмили осваивала новую студенческую жизнь вдали от дома. А Хэлен ждало её издательство – рукописи, переговоры, редакторы, авторы. Там было шумно и хлопотно. Там она была нужна и точно знала, что делать.

Хэлен наспех позавтракала, смахнула в сумку недочитанную рукопись, сунула ноутбук. Взяла ключи от машины и уже надевала плащ, когда в дверь позвонил почтальон.

Письмо выглядело самым обыкновенным. Белый прямоугольный конверт с итальянской маркой, аккуратно выведенный от руки адрес. Обратный адрес в Неаполе. Имя отправителя: Джон Миллер. Обычно Хэлен получала такие письма на Рождество, Пасху и день рождения. Внутри всегда была красивая поздравительная открытка с видами Италии, подписанная ровным почерком Федерики – жены Джона.

Хэлен не сразу вскрыла конверт. Сунула в сумку, заперла дверь и поехала на работу.

Всю дорогу она думала о Джоне. Перед глазами встал его кабинет на последнем этаже издательства, заваленный рукописями почти до потолка, и сам Джон Миллер в любимом кожаном кресле — грузный, неспешный, с вечной трубкой в руке. Хэлен пришла к нему на собеседование, когда ей едва исполнилось двадцать два, только что с университетской скамьи, и ужасно робела. Он же заговорил с ней так, будто они были знакомы сто лет, и уже через полчаса Хэлен поняла, что непременно получит работу ассистента редактора. Так оно и вышло. «Миллер, Хоуп и партнёры» — издательство, которое Джон когда-то основал вместе с молодым Генри Хоупом, стало для неё вторым домом. Там она научилась всему, что умеет.

Там же, на редакционных летучках, куда сам Генри обычно врывался с кипой бумаг, полный азарта и новых идей, она незаметно для себя в него влюбилась. Джон тогда только посмеивался — он, кажется, всё понял раньше их обоих.

Потом Джон постарел и отошёл от дел. Уехал с Федерикой и сыном в Италию, на её историческую родину. Последний раз Хэлен слышала его голос десять лет назад, по телефону: сухо, но бережно он объяснял ей, как будет переправлено из Неаполя тело Генри. После этого он больше не звонил, и она тоже. Связь не оборвалась, просто от неё остались лишь открытки по праздникам. Однако сейчас никакого праздника не было.

Весь день конверт пролежал на краю её рабочего стола. Хэлен косилась на него и всякий раз находила повод отложить. Глупо, конечно. Просто письмо от старого знакомого.

Уже в конце дня, когда сотрудники разошлись и в офисе стало совсем тихо, она, наконец, взяла конверт в руки и вскрыла.

«Дорогая Хэлен!

Пожалуйста, прости меня, если сможешь! Очень прошу тебя, приезжай в Неаполь! Мне нужно открыть тебе тайну смерти Генри. Потому что на самом деле он не умер от редкой болезни. Его убили! Из-за меня, моей глупости и неосторожности.

Надеюсь только ты всё поймёшь!

Искренне твой,

Джон Миллер.»

За окном загорались огни и гудел вечерний Сан-Франциско. Хэлен неподвижно сидела в темноте, забыв включить свет и держа письмо в руках, и смотрела в одну точку. Рана, которую она столько лет старательно зализывала, вдруг открылась, резко и внезапно, как это часто бывает с ранами, неспособными зажить никогда.

***

Домой она добралась уже в темноте. Поставила машину в гараж, вошла в дом, включила свет на кухне. И остановилась посреди комнаты, не зная, что делать дальше. За окном виднелось озеро – чёрное и неподвижное, в ясную погоду огни противоположного берега отражались в воде тонкими дрожащими нитями. Обычно это успокаивало, но не сейчас.

Она налила себе вина, сделала несколько глотков, совсем не почувствовав вкуса. Потом долго сидела в кресле с письмом в руках, перечитывала. Его убили. Два слова, написанные нетвёрдым старческим почерком. Она смотрела на них до тех пор, пока слова не перестали передавать смысл.

Спать легла далеко за полночь. И ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая, как ветер треплет листву за окном.

Генри улетел в Рим к концу февраля. Обычная деловая поездка — переговоры с одним из европейских партнёров, ничего особенного. На обратном пути он собирался заехать в Неаполь, чтобы проведать Миллера. Эмили тогда было восемь, и Хэлен уже планировала, как проведёт время вдвоём с дочерью, пока Генри будет в отъезде. Они вместе отвезли его в аэропорт, поцеловали на прощание сразу в обе щеки, и вернулись домой — есть мороженое и смотреть мультики. Тогда они и подумать не могли, что видят папу в последний раз.

Из Рима Генри звонил часто — весёлый, довольный, рассказывал, что нашёл какую-то невероятную пасту в небольшом ресторанчике за Пантеоном. Потом сообщил, что благополучно добрался до Неаполя и поселился в гостиницу. На следующий день он планировал встретиться с Миллером. И замолчал.

Она не слишком беспокоилась. Генри мог забыть позвонить, когда увлекался беседой с другом, они любили часами сидеть за бутылкой вина и спорить о книгах. Через день Хэлен заволновалась и стала звонить — раз, другой, третий. Телефон мужа не отвечал. Она написала Миллеру – тишина.

Ещё через день Джон позвонил сам. Говорил медленно, тщательно подбирая слова. Генри стало плохо накануне вечером, из отеля его увезла скорая. Джон сам узнал уже ночью: весь день ездил по делам, а телефон, как назло, забыл дома. К тому времени, когда Джон добрался до больницы, Генри уже не стало. Редкое заболевание крови, сказали врачи. Они сделали всё возможное...

Хэлен тогда не заплакала. Просто сидела на полу в кабинете, не помня, как там оказалась, и держала затихший телефон обеими руками, словно боясь его уронить. Яркое калифорнийское солнце било в распахнутое настежь окно, ветер трепал занавески. Эмили играла в соседней комнате, что-то напевая себе под нос.

Миллер взял на себя все формальности. Объяснял, что нужно делать, куда звонить. Спрашивал, есть ли кто-то рядом. Она отвечала коротко, механически:«Спасибо, Джон. Да, Джон. Я справлюсь».

Она справилась. Похоронила Генри, не бросила издательство, одна воспитала Эмили. Диагноз неаполитанских врачей не вызвал у неё никаких вопросов, она была слишком раздавлена, чтобы их задавать. У Генри не было хронических заболеваний. Но разве редкая болезнь не потому и называется редкой, что проявляется внезапно, без предупреждения? Она убедила себя в этом. Почти убедила.

Его убили.

Кому и зачем в Неаполе нужно было убивать издателя из Сан-Франциско?

Хэлен повернулась на бок и закрыла глаза. За окном шумел ветер. Озеро молчало.