Ритм земли. Протокол "Танец"

Я наблюдал за музыкантами, пока записывал. Барабанщик — немолодой человек с сединой в бороде — смотрел в сторону танцующих долго, дольше, чем обычно смотрят музыканты на свою публику. Потом опустил взгляд. Продолжил играть. Но я заметил, что после этого он слегка изменил ритм — сделал его чуть медленнее, чуть тише, как будто пытался что-то успокоить. Это не помогло. Танцующие подстроились под новый ритм так же легко, как подстраивались под старый. Это, пожалуй, самое жуткое из всего, что я видел за эти недели: что они подстраиваются. Что внешний ритм для них — не источник, а только зеркало. Источник где-то внутри.

Среди новых танцующих — трое детей. Самому старшему двенадцать лет. Я записываю это и откладываю перо.

* * *

Августа, дня третьего.

Умерли ещё двое. Пожилая женщина, вдова кожевника, — её сердце остановилось на восьмой день. Молодой подмастерье портного, девятнадцати лет — от того, что лекари называют «истощением суставов и жил», то есть его тело буквально разрушилось от нагрузки прежде, чем сердце успело остановиться. Он умер, продолжая двигаться, — это я знаю от санитаров, которые несли его тело.

Магистрат провёл сегодня закрытое заседание. Я не присутствовал — меня не пригласили, что само по себе необычно. После заседания господин бургомистр выглядел иначе, чем обычно. Я не могу описать это точнее: просто иначе. Как человек, который принял решение, которое ему не нравится, но которое он считает необходимым.

Завтра музыкантам прибавят жалованье и попросят играть до темноты.

Я записываю это. Перечитываю. Закрываю журнал.

* * *

II. Агнес Вебер

Мне лучше. Это неправда, но я так говорю маме, потому что она смотрит на меня так, как смотрят на человека, которого уже немного оплакивают, хотя он ещё жив, — и я не хочу, чтобы она так смотрела. Поэтому говорю: мне лучше. Встаю. Хожу по комнате. Ем. Пытаюсь держать челнок, но пальцы пока не слушаются — не потому что хотят танцевать, просто слабые, как у маленького ребёнка, и нитка рвётся.

Отец пришёл вчера. Он работает на мельнице за городом и не живёт с нами уже три года — после того как они с мамой поссорились по причине, о которой в доме не говорят. Он вошёл, посмотрел на меня, сел. Долго молчал. Потом сказал: «Ты похудела». Я ответила: «Да». Больше мы ни о чём не говорили, но он сидел долго, почти до вечера, и я думала: вот, значит, для чего это всё было нужно. Чтобы отец пришёл и сидел рядом и молчал. Это глупая мысль, я знаю. Болезнь не бывает нужна ни для чего. Но голова после всего этого делает странные вещи, и я не всегда могу отличить, где заканчиваются мои настоящие мысли и где начинаются те, что пришли оттуда, из тех дней.

Из тех дней я помню многое. Это странно — я думала, что не буду помнить, как не помнят сны, которые кажутся важными ночью и исчезают к завтраку. Но я помню. Помню ощущение ритма — не снаружи, а внутри, глубоко, как будто сердце вдруг научилось биться иначе, не так как обычно, а шире и громче, и всё тело хотело двигаться в такт этому новому биению. Помню, что боли почти не было — не тогда, когда это происходило. Боль пришла потом, когда всё кончилось, и тело вдруг вспомнило всё, что с ним делали, и предъявило счёт сразу за все дни.

Помню ещё одно, о чём не говорила отцу Себастьяну, хотя он спрашивал. Помню, что в какой-то момент — кажется, на третий или четвёртый день, я уже не считала — ритм изменился. Стал другим. Медленнее, глубже, как будто источник его ушёл дальше вниз, и я вместе с ним, и там, в этой глубине, было что-то, что я не умею назвать. Не страшное. Не доброе. Просто очень старое и очень большое, и мне в этой глубине было как-то... не знаю. Спокойно. Это неправильное слово, я понимаю. Но другого у меня нет.

Я рассказала об этом только маме. Она послушала, перекрестилась и сказала, что это искушение нечистого, и что я должна молиться, и что она рада, что я выжила. Наверное, она права. Наверное, это было искушение. Но искушение чем — вот чего я не понимаю. Оно не предлагало мне ничего плохого. Оно просто было там, огромное и старое, и я была рядом с ним, и оно меня не тронуло.

Сейчас я сижу у окна и слышу музыкантов с Рыночной площади. Они играют уже несколько дней, я слышу их с утра до вечера. Лютня, флейта, барабан, скрипка. Музыка хорошая — я понимаю это, хотя мне сейчас трудно слышать музыку без того, чтобы что-то не шевельнулось внутри. Не сильно. Просто — отзывается. Как отзывается старая рана на перемену погоды.

Мама не знает, что я слышу музыкантов. Она думает, что я держу окно закрытым. Я держу его открытым ровно настолько, чтобы слышать, и закрываю, когда она входит. Это нехорошо — обманывать маму. Но мне важно слышать. Я сама не понимаю почему. Может быть, потому что пока слышу музыку снаружи и она меня не уносит — значит, я сильнее, чем думаю. Или потому что ритм барабана похож — совсем чуть-чуть, только намёком — на тот ритм из глубины, и когда я его слышу, то чувствую что-то вроде узнавания. Как будто встретила кого-то знакомого в чужом городе.