Посмотри на меня

«Автошкола — это терапия, — подумала она. — Только вместо психолога — военный пенсионер, вместо кушетки — убитая «Лада», вместо таблеток — его крики. И это работает. Потому что когда тебя называют трупом, забываешь, что внутри ты уже давно не жилец».

Она достала телефон, написала Оле: «Сдала парковку. Приходи в субботу — расскажу, как я убила Ленина».

Оля ответила смайликом и знаком вопроса. Маша убрала телефон.

Глава 4

ГЛАВА 4

Маша приехала на объект к девяти утра, но дорога отняла больше времени, чем она рассчитывала. Усадьба князей Зарецких стояла в двадцати километрах от города, среди берёзового перелеска, и даже отсюда, с просёлочной дороги, были видны её обветшалые колонны и облупившийся фронтон. Фасад давно требовал реставрации, но только сейчас нашёлся инвестор, получивший разрешение на превращение исторической усадьбы в загородный отель.

Маша вышла из служебной машины, взяла папку с документами и пошла к строительной бытовке, которую поставили прямо на месте бывшего партера. За столом сидел мужчина — она не сразу разглядела его лицо из-за тусклой лампочки под потолком.

— Вы, наверное, из департамента? — спросил он, даже не подняв головы. Голос — как потягивание после долгого сна: медленный, с ленивой усмешкой в интонации. — А я думал, пришлют кого-то постарше и позлее.

Маша нахмурилась.

— Позлее я могу вам обеспечить. Меня зовут Мария Соколова. У меня предписание проверить соответствие реставрационных работ проектной документации. С кем я могу поговорить?

Мужчина наконец поднял глаза. Ей показалось, что они сверкнули — то ли от блика лампы, то ли от неё самой. Взгляд карих глаз был внимательный, подбородок квадратный. Легкая щетина придавала лицу небрежную элегантность. Его выражение лица спокойное и уверенное, создавало впечатление надежности. Оно было правильным, почти красивым, но портила его лёгкая, неуловимая усмешка, которую Маша уже видела однажды — у бывшей подруги Луизы, когда та собиралась сказать очередную колкость. Темные волосы средней длины были аккуратно уложенные.

— Я Андрей, — представился он, вставая и протягивая руку. — Андрей Ковалёв. Генеральный подрядчик. Можно просто Андрей. — Он пожал её ладонь — сухую, тёплую, и тут же отпустил, будто пожалел. Маша не любила, когда к ней прикасались, но рукопожатие было тем редким исключением, которое не требовало от неё ответного жеста. Короткое, деловое, без намёка на фамильярность — оно не успело стать неприятным, прежде чем закончилось.

— У вас отличное рукопожатие, Мария. Твёрдое. Не как у большинства ваших коллег.

— Спасибо, — сухо ответила Маша, хотя внутри шевельнулась неловкость. Она не привыкла к комплиментам на проверках. — Где проектная документация?

— Всё в порядке, — Андрей кивнул на стопку папок в углу. — Забирайте, изучайте. Но сразу скажу: у нас здесь не реставрация, а сплошная импровизация. Старые стены сыплются, как песочное печенье. Приходится менять материалы, не всегда по проекту.

— Это нарушение, — заметила Маша, уже открывая первую папку. — Любая замена должна быть согласована.

— Согласована, — он развёл руками. — Всё, что могли, согласовали. А что не могли — переделаем. Вы же не станете придираться к мелочам? Здание стоит сто лет. Если бы мы строго следовали проекту, оно бы рухнуло к моменту открытия.

Маша поджала губы. Она уже поняла: этот человек будет юлить, оправдываться, но на самом деле его интересует только одно — чтобы проверка прошла гладко.

Она провела на объекте три часа. Замеряла отступы, фотографировала кладку, сверялась с чертежами. Несколько раз находила расхождения: вместо натурального камня — искусственный, вместо дубовых оконных рам — пластик, да ещё и с трещинами. Всё это она фиксировала в блокноте, не поднимая головы. Андрей ходил за ней по пятам, задавал пустые вопросы, иногда хватал её за локоть, указывая на что-то, и эти прикосновения были слишком долгими, слишком настойчивыми. Ёе это раздражало. Она отдёргивала руку — каждый раз, не задумываясь, как отдёргивают от горячего.

Теперь Вячеслава нет. И она вдруг поняла, гуляя по сырому, пахнущему цементом зданию, что его прикосновения — и ещё Олины — были единственными, которые она научилась принимать. С его смертью эта способность умерла вместе с ним. Даже к Оле она теперь боялась протянуть руку.

— Вы всегда такая серьёзная? — спросил он, когда они остановились у восточного крыла, откуда открывался вид на разросшийся парк.

— На работе — всегда, — ответила Маша, не глядя на него.

— А в жизни?

— В жизни тоже, — она подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — У вас нет согласования на замену кровельного покрытия. Это грубое нарушение. Я обязана внести его в акт.

— Внесёте, — он кивнул, не выказывая ни тени беспокойства. — А потом что? Штраф? Предписание? Всё это решаемо.

— Решаемо? — Маша насторожилась.

Андрей тихо выдохнул что-то вроде смешка — коротко, почти ласково.

— Мария, я предлагаю вам подумать. Вы — молодая, принципиальная. Таких в вашем департаменте — единицы. Но принципиальность не оплачивает ипотеку. А у вас, я смотрю, глаза усталые. Не от работы, от жизни.

— Не переводите тему, — отрезала Маша, хотя внутри кольнуло — он попал в точку.

— Я не перевожу, — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. — Я просто хочу, чтобы вы поняли: закрыть глаза на пару недочётов — это не преступление. Это взаимовыгодное сотрудничество. Вы пропускаете мой объект, я — помогаю вам… ну, скажем, сделать вашу жизнь чуть легче.

Она отступила на шаг — грудную клетку словно обдало морозом.

— Нет. Я не беру взяток. И не закрываю глаза на нарушения. У вас есть две недели, чтобы привести всё в соответствие с проектом. Иначе — предписание и штраф.

Его лицо изменилось. Усмешка не исчезла, но стала другой — жёсткой, почти опасной, и от этого квадратный подбородок, ещё минуту назад казавшийся просто крепким, обрёл недвусмысленную решимость рубленого топора.

— Жаль, — сказал он тихо. — А я ведь хотел по-хорошему. Теперь, Мария, у меня не остаётся выбора.

— Что вы имеете в виду?

— То, что если вы не подпишете акт без замечаний сегодня, я позвоню вашему начальнику и скажу, что вы требовали у меня взятку. За подписание фиктивного акта.

Маша вдруг ощутила себя стеклянной — прозрачной и хрупкой.

— Это ложь.

— Конечно, ложь, — он развёл руками, и в этом жесте было столько откровенного цинизма, что у неё перехватило дыхание. — Но у меня есть свидетели. Мои прорабы, мой юрист. Все они слышали, как вы сказали: «Без денег не подпишу». Или что-то в этом духе. Я ещё придумаю детали.

Она сжала блокнот. В голове стучало: «Он не может. Не посмеет». Но она знала — может. Такие, как он, умеют убеждать.

— Вы не сделаете этого, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем колотилось сердце. — Это уголовное преступление. Клевета.

— Докажите, — он улыбнулся почти ласково. — Честность, знаете ли, плохая защита в суде, когда на одной чаше весов — мои деньги, а на другой — ваши слова.

Она молчала. Внутри всё кипело, но она заставила себя дышать ровно, как учат на курсах первой помощи, когда больной в шоке.

— Выбирайте, — сказал Андрей. — Или вы подписываете акт прямо сейчас, и мы расходимся друзьями. Или я уничтожаю вашу карьеру. У вас есть пять минут.

И он отошёл к окну, повернувшись к ней спиной. Будто давая время подумать. Будто она уже согласилась.

Маша смотрела на его затылок, на дорогую куртку, на руки, засунутые в карманы. И вдруг поняла — она не боится. Она злится. Злится так, что готова кричать. Но вместо крика она сделала то, что умела лучше всего — выпрямила спину и сказала спокойно, почти шепотом:

— Звоните.

Андрей медленно обернулся. Его брови дрогнули.

— Что?

— Звоните вашему начальнику, — повторила Маша. — Или моему. Я не подпишу акт. А когда вы подадите жалобу, я напишу встречную — о том, что вы угрожали мне и предлагали взятку. У меня нет адвокатов и связей, но есть диктофон в телефоне. И он был включён всё это время.

Она вытащила телефон из кармана, показала ему экран — красная кнопка записи горела уже полчаса. Она включила диктофон, когда он впервые коснулся её локтя. На всякий случай.

Маша научилась быть начеку, после случая, когда ее заперли на складе, во время проверки.

В прошлом году её отправили на проверку склада строительных материалов. Хозяин склада, человек с нечистыми сделками, не заплатил начальнику взятку (или платил нерегулярно), и начальник приказал Маше найти любые нарушения. Хозяин склада, чтобы выиграть время и припугнуть проверяющую, закрыл её в помещении на час — якобы случайно, но она поняла, что нарочно. Маша вызвала полицию, но начальник замял дело. С тех пор она стала осторожнее и включала диктофон.

Андрей замер. На секунду его лицо стало удивлённым, как у игрока, который вдруг понял, что соперник держит туза. А потом он расхохотался. Громко, открыто, запрокинув голову.

— Мария, — сказал он, вытирая выступившие слёзы, — вы меня убили. Просто убили.

Он подошёл к ней, взял её руку с телефоном и осторожно, почти невесомо нажал «стоп». Запись остановилась.

— Этот разговор был проверкой, — сказал он, и в голосе не осталось ни угрозы, ни даже насмешки. — Я хотел посмотреть, как вы поступите.

Маша отдёрнула руку.

— Вы псих, — сказала она.

— Возможно, — он не спорил.

Она выдержала паузу — такую долгую, что он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она перебила:

— Вы не псих, — добавила Маша, глядя ему прямо в глаза. — Вы неудачник. Неудачник в искусстве шантажа.

Андрей не обиделся. Он посмотрел на неё с той особенной, сытой ленцой, какая бывает у человека, который только что плотно пообедал и теперь не прочь подремать на солнце, но глаза его — эти карие, с неожиданным золотистым отливом — смотрели с прищуром, будто он что-то высматривал в полумраке, и это «что-то» явно не собиралось ускользать. Взгляд был ленив, но цепок; в нём не было ни злости — только выжидательное, почти любопытное спокойствие.

— У нормальных людей, — продолжила она так, будто слова выветривали тепло из комнаты, — шантаж выглядит так: сначала компромат, потом ультиматум. А у вас сначала ультиматум, потом признание, что это проверка. Вы даже испугать как следует не смогли. Позор.

Андрей дёрнул уголком губ — так, будто хотел улыбнуться, но передумал на полпути.

— Знаете, Андрей, есть два типа людей, которые предлагают взятки. Первые — идиоты. Вторые — умные идиоты. Вы — третий тип. Вы — идиот, который считает себя умным. Это самый опасный вид.

— Мария, вы только что описали половину вашего департамента, — сказал он спокойно. — Включая вашего начальника.

Маша замерла. Он продолжал:

— Знаете, кто подарил ему питона в прошлом году? Я. Он его обожает. Называет «Петрович».

Она не знала, что ответить. Питон — легенда департамента, смутный слух, обраставший с каждым годом новыми подробностями, как старый дом плющом, — вдруг обрёл имя дарителя. Им оказался этот человек с ленивой усмешкой, стоящий сейчас перед ней.

Андрей сделал паузу. Не драматическую — так, секундную, чисто техническую, чтобы информация успела осесть в её голове, как песок в тёплую воду, прежде чем он продолжит.

— Вы, конечно, можете написать жалобу. Но её подпишет он. А он подпишет что угодно, потому что Петрович любит куриные сердечки, а я — единственный, кто знает, где их продают по специальной цене.

Внутри всё шло ходуном — от бешенства, от беспомощности, от того, что этот человек с ленивой усмешкой играл с ней, как кот с мышью, и явно наслаждался процессом. Однако она отказывалась признавать себя мышью — хотя бы потому, что мыши не умеют злиться так изощрённо, как она сейчас.

— Вы правы, — сказала она наконец, и в голосе её зазвучала та спокойная, ледяная сталь, которую она сама в себе не подозревала. — Жаловаться начальнику, которого вы держите на куриных сердечках, бесполезно.

Андрей усмехнулся — не ленивой, снисходительной улыбкой, что была прежде, а другой, короткой, почти одобрительной. В глубине его глаз, в той их части, которая обычно остаётся пустой и невыразительной, мелькнуло нечто вроде уважения: не восторг, не страх, а профессиональное «а ты, оказывается, умеешь кусаться», с каким один фехтовальщик салютует другому после особенно удачного выпада. И в этот миг, глядя на неё, он вдруг подумал, что она почти красива.

Когда Маша злилась по-настоящему, когда гнев захватывал её целиком, её глаза — обычно серо-зелёные, — вдруг наливались таким густым, тёмным оттенком, что становились похожи на крыжовник: ягода уже налилась соком, но ещё не пожелтела, и в этой зелени чувствовалась колючая, кислая острота. Прожилки ярости делали её лицо почти опасным. Она не знала этого. И, наверное, никогда бы не поверила, если бы ей кто-то сказал.

— Поэтому я предлагаю вам сделку, Андрей. Не взятку, нет — честную сделку. Вы исправляете все нарушения в течение двух недель. Покупаете настоящий камень, настоящий дуб, настоящую черепицу. Я приезжаю с повторной проверкой. И если всё идеально — я подписываю акт без единого замечания. Запись я уничтожу. А Петрович пусть ест свои сердечки. Идёт?

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. Но он ответил:

— Идёт, — сказал он хрипло.

Она не поняла, откуда взялась эта хрипота — то ли он действительно сдался, то ли просто устал притворяться. Но что-то в его голосе было не так. Не фальшь — скорее, странная покорность, которой она от него не ожидала. «Странно», — подумала она, не зная, к кому отнести это слово: к нему, к себе или к их внезапному перемирию.