Пять копеек до будущего

— Анна Семёновна, мы бежим.

— Бегите, бегите. Только на кухне свою кружку не забудьте. А то опять скажете, что чужие берут.

Лида потянула Нику за рукав.

— Не отвечай.

— Я и не собиралась.

— У тебя лицо собиралось.

Они вышли к общей кухне. Женщина у раковины мыла кружку и слушала их так внимательно, что вода текла больше для вида. На стене висел график, исписанный фамилиями. Возле окна стояла табуретка с ведром.

Ника почувствовала, как внутри поднимается паника. Здесь нельзя было выйти из кадра. Здесь люди смотрели, слышали, запоминали.

— Где ванная? — прошептала она.

— Потом. Умойся на кухне. Быстрее.

— На кухне?

— А где? В Большом театре?

Ника подошла к раковине. Женщина уступила место, но не ушла. Ника открыла кран. Она умылась холодной водой, стараясь не думать, что за спиной стоят люди и оценивают, насколько правильно она умывается в чужом году.

— Нина, ты сегодня бледная, — сказала женщина у окна.

— Не выспалась, — быстро ответила Лида.

— Много думает, — добавила Анна Семёновна из коридора. — От мыслей тоже вред бывает.

— Я заметила, — пробормотала Ника.

Лида ткнула её локтем.

— Что?

— Говорю, спасибо за заботу.

— Вот и хорошо.

В комнате Ника схватила сумку и вспомнила главное.

— Паспорт. Мне нужен паспорт.

— Зачем тебе паспорт в Дом культуры?

— Чтобы понять, кто я.

Лида закрыла глаза на секунду.

— Ты Нина Ковалёва. Двадцать три года. Работаешь при Доме культуры, пишешь тексты, споришь с начальством, иногда помогаешь в многотиражке, иногда доводишь людей до белого каления. Паспорт вечером посмотришь, если очень соскучилась по себе.

— Двадцать три?

— А сколько тебе надо?

Ника чуть не сказала «тридцать один», но вовремя остановилась. Лида бы точно потащила её не на работу, а к врачу.

— Нормально, — сказала она. — Просто уточнила.

— Уточняй по дороге.

Они вышли из комнаты. Лида двигалась быстро и привычно: за утро она успевала собрать себя, ребёнка и весь дом.

На лестнице Ника снова попыталась поймать логику происходящего. Сон должен был иметь края. Но подъезд пах сырым бетоном, под ногами были стёртые ступени, а соседский мальчишка пронёсся вниз с портфелем и чуть не сбил её плечом.

— Осторожно! — крикнула Лида.

— Извините, тётя Нина! — мальчишка оглянулся и исчез за поворотом.

Ника остановилась.

— Он назвал меня тётей.

— Ему девять. Для него все старше пятнадцати — тёти. Не горюй.

— Мне двадцать три.

— Вот именно. Почти древность.

Ника рассмеялась. Лида посмотрела на неё искоса, но не осудила.

На улице было прохладно. Ника машинально потянулась к карману за телефоном, чтобы снять короткое видео. Карман был пуст.

И тут её накрыло по-настоящему.

Не дома, не в комнате, не возле чужой кухни. Именно здесь, во дворе. Она поняла, что не может никому написать. Не может открыть карту. Не может даже доказать самой себе, что существует где-то ещё, кроме этого двора, этой юбки и этой сумки с пятаком.

Она остановилась так резко, что Лида прошла пару шагов и вернулась.

— Что опять?

— Меня нет, — сказала Ника.

Лида нахмурилась.

— Ты стоишь передо мной.

— Нет, я не об этом. У меня нет телефона.

— Нина, у половины дома нет телефона.

— Личного.

— Личного телефона ни у кого нет. Не выдумывай буржуазию с утра.

Ника хотела объяснить, что дело не в буржуазии, а в точке доступа к собственной жизни. Но слова застряли. Сказать Лиде «без телефона меня как будто нет» значило получить ещё один взгляд, после которого её точно отправят к врачу.

Лида взяла её за локоть.

— Слушай меня. Сейчас идём до остановки. Доедем до метро или до Дома культуры, как повезёт с автобусом. По дороге ты молчишь, если не уверена, что скажешь что-то обычное. В Доме культуры здороваешься с Зинаидой Павловной, отдаёшь ей то, что у тебя есть, и не споришь первые пять минут.

— А потом можно?

— Потом посмотришь по обстановке. Но лучше тоже не надо.

— Ты всегда такая строгая?

— Я всегда такая живая к восьми утра. Это разные вещи.

Они пошли через двор. На дне сумки перекатывался пятак. Маленький звук шёл в такт шагам и раздражал сильнее будильника.

У остановки стояли люди. Никто не выглядел музейно. Никто не собирался объяснять ей эпоху. Все ждали автобус, потому что им надо было ехать.

Ника смотрела на людей у остановки: им надо было ехать. Город работал, шумел, опаздывал, ругался, пах молоком и мокрым асфальтом.

Лида поправила на плече сумку и сказала тише:

— Нина, я не знаю, что у тебя сегодня с головой. Но если ты опять сорвёшь рабочий день, в Доме культуры будут неприятности. И не только у тебя.

Глава 5. Кухня, где Москва не кажется большой

Автобус показался из-за поворота, когда Ника почти поверила, что остановка — это такая форма общественного терпения. Лида тоже шагнула к краю тротуара, но остановилась и резко посмотрела на Никину сумку.

— Папка где?

— Какая папка? — спросила Ника и поняла, что ответ неправильный.

— С текстом. С фотографиями. С тем, из-за чего ты вчера носилась как пожарная команда без воды.

Ника открыла сумку. Папки не было. Автобус подъехал, двери сложились гармошкой, люди начали заходить. Лида смотрела на Нику так, будто та только что уронила не папку, а весь рабочий день с пятого этажа.

— Я не знала, что её надо взять.

— Ты её вчера сама к двери поставила.

— Я вчера была не совсем я.

— Это я заметила.

Лида махнула рукой автобусу, словно отпускала корабль в чужую жизнь. Двери закрылись, автобус тяжело тронулся, а Ника осталась на остановке с чувством человека, который провалил задание, даже не зная правил игры.

— Назад, — сказала Лида.

— Мы опоздаем.

— Мы опоздали. Теперь надо хотя бы прийти с папкой, а не с твоими глазами, как у артистки перед обмороком.

Они быстрым шагом пошли через двор обратно. Этот звук начинал её злить. Вчера пять копеек были красивым символом. Сегодня монета вела себя как маленький начальник: напоминала, что здесь даже мелочь имеет расписание.

У подъезда Лида перехватила у неё ключ и открыла дверь сама.

— Сейчас поднимаемся, берёшь папку, умываешь лицо нормально, если успеешь, и бегом вниз.

— Я умывалась.

— Ты водой лицо напугала. Это не считается.

В подъезде пахло капустой и мокрой краской. На втором этаже скрипнула дверь, и Анна Семёновна выглянула, будто ждала их возвращения заранее.

— Ой, а вы обратно? — спросила она с таким удовольствием, что Ника впервые поняла: в этом доме вопрос мог быть формой развлечения.

— Папку забыли, — ответила Лида.

— Нина забыла? Странно. Она у нас обычно забывает только чужие предупреждения.

Лида ускорила шаг.

— Не отвечай, — бросила она Нике.

— Я учусь.

— Учись молча.

В комнате папка действительно стояла у двери. Ника схватила её, но Лида смотрела в сторону кухни.

— Теперь туда.

— Зачем?

— Ты с утра ничего не ела.

— Я не хочу.

— Это не вопрос желания. Ты вчера чуть не упала у стенда, сегодня разговариваешь с воздухом и ищешь переносной телефон. Я не поведу тебя к Зинаиде Павловне на пустой желудок. Она и так думает, что ты живёшь головой.

— А здесь все едят под надзором комиссии?

— Здесь все едят там, где есть плита.

Кухня встретила их жаром, запахом каши и звоном ложек. Утро в комнате казалось странным, но кухня объяснила: странность здесь не мешала быту. На крючках висели кружки, каждая со своим характером. На столе лежала мокрая тряпка, которую явно считали предметом власти.

Ника остановилась у порога. Кухня была общей не по названию, а по воздуху. Здесь нельзя было войти. Нужно было вписаться: понять, где чьё место, какая кастрюля неприкосновенна, чья очередь к плите и почему половник может стать поводом для политического кризиса местного значения.

— Чего встала? — спросила Лида. — Проходи.

— Я пытаюсь понять, где тут мой личный пузырь.

— Что?

— Ничего. Пузыря нет.

— Пузырь у тебя в голове. Садись.

За столом сидела женщина с крупными руками и повязанным платком. Женщина подняла глаза.

— Ниночка, опять к нам? А мы думали, вы людям культуру несёте.

— Мы за папкой, — сказала Лида.

— Папка сама не дошла?

— Анна Семёновна, у вас молоко сейчас убежит, — спокойно сказала Лида.

Анна Семёновна вскочила к плите. Молоко поднялось белой шапкой, она ловко сняла кастрюлю, не пролив ни капли, и тут же посмотрела на Нику.

— Вот так и жизнь. Чуть отвернёшься — убежит.

— У меня обычно приложение пищит, — сказала Ника.

На кухне стало тише. Женщина у окна перестала чистить картошку.

— Какое приложение? — спросила она.

Лида закрыла глаза.

— Нина шутит.

— Да, — быстро сказала Ника. — Приложение усилий. Внутреннее. Чувствуешь, что сейчас убежит, и действуешь.

Анна Семёновна посмотрела на неё с уважительным подозрением.

— Мудрёно вы сегодня говорите.

— Не выспалась, — вставила Лида. — Дайте ей хлеба, пожалуйста.

— Хлеба дать можно, если человек нормально попросит, — сказала женщина у окна. — А то у нас теперь молодёжь вся с идеями.

Ника хотела сказать, что хлеб можно заказать за пятнадцать минут, но вовремя прикусила язык. Она села на край табуретки. Табуретка качнулась, и Ника вцепилась в стол. Чашки звякнули.

— Осторожно, — сказала Лида. — Это табуретка Марии Ефимовны. Она не падает только из принципа.

— Тогда мы с ней похожи.

Лида коротко улыбнулась и поставила перед ней кусок хлеба, намазанный маслом. Хлеб был плотный, масло легло неровно. Ника откусила и неожиданно поняла, что голодна. Еда была простая, но после паники во дворе и чужой комнаты казалась почти доказательством: если можно жевать хлеб, значит, тело пока на её стороне.

— А что с Ниной? — спросила женщина у окна. — С утра как не своя.

— Вы обо мне в третьем лице говорите прямо при мне? — не удержалась Ника.

Анна Семёновна уселась обратно и пододвинула к себе кружку.

— А как при вас говорить? Вы же здесь.

— Обычно люди ждут, пока человек уйдёт.

— Зачем? Потом пересказывать неудобно.

Лида кашлянула, но Ника рассмеялась. Смех вышел честный. Анна Семёновна тоже хмыкнула, а женщина у окна отвернулась, скрывая улыбку.

— Вот, — сказала Анна Семёновна. — Смех есть. Значит, не умирает.

— Спасибо за диагностику, — сказала Ника.

— За что?

— За заботу.

— Забота — это когда суп нальют. А я пока наблюдаю.

В кухню вбежал мальчик лет пяти, босой, с рубашкой наполовину заправленной в шорты. Он подлетел к Лиде и ткнулся ей в бок.

— Мам, Вовка мои карандаши взял.

— Вить, я сейчас не могу. Иди умойся.

— Он красный взял.

— Красный переживёт. И ты переживёшь.

— А Нина опять странная? — спросил мальчик, глядя прямо на Нику.

Лида схватила его за плечи.

— Витя.

— Что? Все говорят.

Ника поперхнулась хлебом. Вода была тёплая и пахла железом.

— Все — это кто? — спросила Лида сына.

Мальчик понял, что сказал лишнее, и заинтересовался полом.

— Ну… во дворе.

— Во дворе пусть воробьёв считают.

— Они и считают. Один дядя сказал, что Нина опять доиграется с фотографиями.

Лида замерла. Анна Семёновна стала очень занятой своей кружкой. Женщина у окна принялась чистить картошку быстрее.

Ника поставила воду на стол.

— С какими фотографиями?

— Витя, иди, — сказала Лида.

— Я же не договорил.

— Вот именно. Иди.

Мальчик ушёл, волоча ноги и демонстрируя миру несправедливость. На кухне снова зашумели ложки, но тишина уже не вернулась полностью. В её времени такие паузы заполнялись уведомлениями. Здесь пауза стояла между людьми и ждала, кто первым ошибётся.

— Лида, — тихо сказала Ника. — Что за фотографии?

— Не здесь.

— Все слышали.

— Тем более не здесь.

Анна Семёновна поставила кружку громче, чем нужно.

— А что скрывать? Девушка взрослая. Если опять по дому с фотоаппаратом бегать будет, пусть понимает. У нас люди не для выставки живут.

— Я никуда не бегала, — сказала Ника.

— Вчера бегала.

— Вчера — это отдельный вопрос.

— Очень даже общий, — сказала женщина у окна. — Вы вчера у прачечной тётю Валю снимали. Она потом полвечера переживала, что у неё халат старый.

— Я снимала тётю Валю?

Лида подалась вперёд.

— Нина, хватит.

— Я правда не помню.

Анна Семёновна сощурилась.

— Не помнит она. Удобно. Сначала щёлкнет, потом не помнит. А люди потом ходи и думай, как ты выглядел на этой вашей стене.

— Стенгазете, — поправила женщина у окна.

— Всё равно стена. Висит, все смотрят.

Ника поставила хлеб на тарелку. Но эти фразы застряли. Здесь тётя Валя не подписывала согласие и не выбирала фильтр. Её старый халат мог стать разговором на весь дом.

— Если я кого-то обидела, — сказала Ника осторожно, — надо извиниться.

Лида бросила на неё быстрый взгляд. В нём было удивление.

— Извиниться можно, — сказала Анна Семёновна. — Только лучше сначала думать, а потом объективом махать.

— Фотоаппаратом, — поправила Лида.

— Какая разница. Глаз железный. Ему всё равно, а человеку потом жить.

Ника опустила взгляд на папку. Завязки были стянуты туго. Или Ника? Граница плыла, и от этого становилось хуже. В чужой жизни были поступки, за которые спрашивали с неё.

— А Саша кто? — спросила она.

Анна Семёновна оживилась.

— Началось. Сашу забыла.

— Фотограф, — быстро сказала Лида. — Из кружка. Нормальный парень. Не сейчас.

— Почему все говорят «не сейчас»? Когда будет сейчас?

— Когда ты научишься задавать вопросы не на общей кухне.

Ника замолчала. Лида права. Каждый её вопрос обрастал чужими взглядами. Ника ясно увидела: здесь информация не исчезает. Она переходит из рук в руки, меняет форму, цепляет людей, возвращается в другом виде.

В её мире комментарий можно было удалить. Здесь фразу нельзя было отозвать, если она успела дойти до соседки у плиты.

— Мне нужно умыться ещё раз, — сказала Ника.

— Иди, — сказала Лида. — Только кружку потом помой.

— Я поняла.

— Не поняла. Сделай. Здесь за кружки войны начинаются.

Ника подошла к раковине. Женщина у окна чуть подвинулась, но осталась рядом. Ника открыла кран. Вода опять фыркнула, плеснула на рукав. Она закатала манжету, взяла мыло. Ника поймала его с третьего раза.

— У вас тут всё с характером, — пробормотала она.

— А то, — сказала Анна Семёновна. — Вещь без характера долго не проживёт.

Ника умылась, вытерлась полотенцем, которое Лида сунула ей почти в руки, и заметила на стене возле двери листок с расписанием. Фамилии, часы, пометки карандашом. Кухня работала как переговорная без секретаря, где порядок держался на устной памяти и взаимном раздражении.

— Это график плиты? — спросила Ника.

— А что, по-твоему, расписание Большого театра? — отозвалась Анна Семёновна.

— Просто удобно.

— Удобно, когда соблюдают.

— У нас бы это в чат вынесли, — сказала Ника и тут же поняла ошибку.

— Куда вынесли? — спросила женщина у окна.

Лида устало посмотрела на потолок.

— В читальный зал, — быстро сказала Ника. — Я хотела сказать, в читальный. Чтобы все видели.

Анна Семёновна недоверчиво покачала головой.

— Нина, тебе правда надо поесть. От голода язык начинает жить отдельно.

Лида взяла со стола папку и сунула Нике под локоть.

— Всё. Пойдём, пока ты не придумала ещё один читальный зал.

— Я не специально.

— Вот это и пугает.

Они почти вышли, когда в кухню вошёл пожилой мужчина в майке и спортивных штанах. Он нёс пустой бидончик и газету под мышкой.

— А, Ниночка, — сказал он. — Слышал, вы опять нас фотографировать будете?

Ника застыла у двери.

— Я пока не знаю.

— Вы меня не снимайте. У меня жена говорит, я на карточках получаюсь как человек после собрания.

— Значит, очень выразительно.

Мужчина рассмеялся.

— Я же говорил, язык у неё острый. Только, Нина, осторожнее с ним. Острый язык начальство любит меньше тупого.

Анна Семёновна тут же добавила:

— И соседи тоже.

— У меня нет цели никого задеть, — сказала Ника.

— Цель — это хорошо, — отозвалась женщина у окна. — Только попадает иногда не туда.

Фраза попала в Нику хуже упрёка. В двадцать шестом году она сама выбирала, что показывать. Здесь Нина выбирала за других, и другие это помнили.

Лида вывела её в коридор. Дверь кухни осталась приоткрытой, и голоса тут же потянулись следом.

— С утра чудная.

— Может, перенервничала.

— Перед прошлым разом тоже нервничали.

— Да тихо вы, услышит.

Ника остановилась.

— Они даже не пытаются говорить тише.

— Пытаются, — сказала Лида. — Просто стены на их стороне.

— Как здесь вообще жить?

— По очереди. И с закрытым ртом, когда не уверен.

— Я так не умею.

— Значит, научишься или быстро наживёшь себе неприятности.

Они зашли в комнату Нины. Лида закрыла дверь, но не до конца. Видимо, в этом доме полная закрытая дверь тоже была заявлением, которое могли обсудить.

— Слушай внимательно, — сказала она. — На кухне сначала слушают, потом говорят. Если не знаешь, о ком речь, молчи. Если знаешь, тоже подумай. Здесь люди живут рядом годами. Твоя фраза утром к вечеру может вернуться с чужой злостью.

— Это как комментарии, только без кнопки «удалить».

— Что?

— Ничего. Поняла.

Лида поправила на ней воротник.

— Не поняла ты ещё. Но хоть услышала.

Ника взяла папку крепче. Бумага внутри хрустнула.

— Лида, скажи честно. С этой фотографией… с прошлой историей. Я, то есть Нина, что-то испортила?

Лида посмотрела на дверь, потом на Нику. В лице у неё была усталость человека, которому некогда хранить чужие тайны, но приходится.

— Ты не первая, кто хотел показать правду красиво. Только у нас красота потом по людям ходит. Одному в характеристику, другой в очередь, третьей в разговоры на кухне.

— Это из-за Малинина?

— Не всё из-за него. Но он умеет заметить то, что потом удобно использовать.

— А та фотография?

Лида отвела глаза.

— Какая?

— Ты поняла.

— Я поняла, что тебе надо на работу.

Ника шагнула ближе.

— Лида, пожалуйста.

За дверью скрипнула половица. Лида тут же замолчала. Через секунду в коридоре послышался голос Анны Семёновны:

— Лидочка, вы соль не брали? А то у меня опять баночка ушла гулять.

Лида открыла дверь ровно настолько, чтобы закрыть собой комнату.

— Не брала, Анна Семёновна. Посмотрите у Марии Ефимовны.

— У неё своя. Она мою не признаёт.

— Тогда у окна, за хлебницей.

— Ой, правда. Нашлась. А вы всё ещё не ушли?

— Уже уходим.

Дверь закрылась. Лида выдохнула.

— Видишь?

— Вижу.

— Ничего ты не видишь. Ты думаешь, кухня маленькая. А она доходит до Дома культуры быстрее автобуса.

Ника села на край кровати. Ей стало стыдно. В своём времени она умела держать внимание тысяч людей. Здесь её за полчаса разобрали на взгляды пять соседей, ребёнок и мужчина с бидоном.

— Я не знаю, как быть Ниной, — сказала она.

Лида посмотрела на неё без раздражения.

— Сегодня не делай хуже. Этого хватит.

— А если сделала?

— Тогда узнаешь, кому извиняться.

Она взяла папку со стола, сунула её Нике в руки и открыла дверь.

— Пойдём. Второй автобус мы тоже пропустим, и тогда Зинаида Павловна точно спросит, почему Дом культуры ждёт одну Нину Ковалёву, будто она министр.

Они вышли в коридор. Ника старалась идти спокойно и не смотреть туда, но у самой двери Анна Семёновна всё-таки поймала её взгляд.

— Ниночка, — сказала она без шутки. — Ты сегодня язык придержи. После той фотографии тебе бы помалкивать.

Лида резко взяла Нику под локоть и потащила к выходу. Ника не сопротивлялась. Впервые с момента пробуждения ей стало ясно: у Нины Ковалёвой было прошлое, и это прошлое ждало её впереди.

Глава 6. Пять копеек в турникет

Второй автобус они всё-таки поймали, хотя Лида всю дорогу до остановки смотрела так, будто автобус виноват заранее. Москва оказалась не темой выпуска, а большой живой системой, где любой неверный шаг видел кто-нибудь с авоськой.

У остановки людей стало больше. Мужчина с газетой ругался на расписание, две женщины обсуждали молоко, мальчишка с портфелем ел хлеб и старался не уронить крошки на куртку. Карман молчал. Ника тоже.

— Не дёргайся, — сказала Лида. — Автобус придёт.

— А если нет?

— Тогда будем стоять, пока придёт.

— Удобная система.

— Зато честная. Никто не обещал, что приедет через четыре минуты и красивую машинку на карте покажет.

Ника посмотрела на неё.

— Я это вслух сказала?

— Ты всё лицом сказала.

Автобус пришёл с рывком, будто обиделся на всех, кто в него собирался. Ника хотела пропустить старушку, но старушка ловко обошла её первой, втиснулась между мужчиной и поручнем и ещё обернулась с видом победительницы.

— Не стой столбом, — Лида подтолкнула Нику. — Заходи.

В салоне пахло мокрой одеждой, металлом и утренним дыханием большого города. Лида встала рядом, одной рукой держась за ремень, другой прикрывая Нику от чужих локтей.

— Платить где? — шепнула Ника.

— У водителя. Или компостер, если билет есть.

— Компостер?

Лида покосилась на неё.

— Нина, я тебя очень прошу. Не произноси это таким голосом, будто увидела новую планету.

Ника посмотрела, как женщина впереди вставила билетик в металлическую штуку и нажала. Раздался щелчок. Ника невольно вздрогнула.

— Это что, всё?

— Всё. А что ещё надо?

— Ну… турникет, валидатор, карта.

— Ты опять про своё?

— Уже нет.

Лида достала из кармана мелочь.

— Держи. На всякий случай. Только не растеряй. Пятаки отдельно, двушки отдельно.

— У меня есть пятак.

— Один пятак — это не богатство, а начало тревоги.

Ника взяла монеты. Мелочь была тёплая от Лидиной ладони. Она пересчитала: несколько пятаков, две копейки, три копейки. Здесь из них складывался маршрут.

Автобус дёрнулся. Ника не удержалась и наступила кому-то на ногу.

— Извините!

— Глаза-то есть? — буркнула женщина с сумкой.

— Есть, но они сегодня работают с перебоями.

Лида тихо фыркнула. Женщина с сумкой посмотрела на Нику, потом на Лиду и тоже усмехнулась.

— Бывает. У меня с понедельника так.

Ника впервые за утро почувствовала короткое облегчение. Шутка могла не собрать лайки, зато освобождала полпальца пространства возле поручня.

За окном шли дома, дворы, деревья, киоски, люди у остановок. Москва была узнаваемой только по внутреннему напряжению: все куда-то ехали и знали, зачем. Ника смотрела на улицу и пыталась сопоставить её с привычной картой. В этой Москве маршрут держался на памяти и чужих подсказках.