Солнце в зените

— Знаешь, дети во дворе снова играют в кованов, — сказала она. — Теперь у них есть целый ритуал — заворачивают тряпичную куклу и торжественно уносят её за угол казармы. Шуламит увидела и чуть не поседела на месте.

Закар позволил себе слабую, почти забытую тень улыбки.

— А колодец на площади так и не почистили?

— Нет. И, кажется, уже не почистят. — Она пожала плечами. — Говорят, теперь и чистить нечего — воды там больше нет вовсе, только трещины в дне, как морщины.

Он слушал — вцепившись в каждое слово чуть крепче, чем требовалось, потому что каждое из них было доказательством, что где-то там, наверху, продолжается обычная, неторжественная жизнь, в которой есть место мелким чужим бедам и глупым детским играм, а не только жажде и матери в углу.

— Расскажи мне что-нибудь ещё, — попросил он. — Что угодно. Лишь бы не про меня.

Тамар посмотрела на него — долго, будто взвешивала, стоит ли говорить то, что вертелось у неё на языке, — и всё-таки решилась.

— Хорошо. Про Гвиру, тогда. Раз уж не про тебя.

Он напрягся, хотя постарался, чтобы это не отразилось на лице.

— Что с ней?

— Не знаю, как объяснить, — Тамар нахмурилась, подбирая слова с той осторожностью, с какой трогают рану, чтобы понять, насколько она глубока. — Она всё делает правильно. Молится вовремя, читает, что положено, ходит, куда положено. Но она будто… — она замолчала, ища слово, — будто перестала быть здесь целиком. Раньше, если я с ней говорила, она смотрела на меня. Сейчас смотрит сквозь.

— Ты спрашивала, что с ней?

— Спрашивала. Она говорит, что нашла ответы, которые искала. Что теперь ей спокойнее. — Тамар покачала головой. — Но это неправильное спокойствие, Закар. Есть спокойствие человека, который перестал бояться, потому что понял мир. А есть спокойствие человека, который перестал бояться, потому что перестал чувствовать. Она — второе. Я в этом уверена, хотя не могу доказать.

Мать в углу зашевелилась — не вставая, просто чуть подавшись вперёд, будто прислушиваясь внимательнее.

— Она ведь умная, — сказала мать негромко, будто размышляя вслух, обращаясь не то к Закару, не то к самой себе. — Умные хуже всего ломаются. Они умеют объяснить себе даже то, что нельзя объяснять. Особенно если объяснение сулит покой.

Закар не ответил ей — вслух он никогда не отвечал ей при Тамар, — но, кажется, что-то в его лице дрогнуло, потому что Тамар посмотрела на него внимательнее.

— Ты что-то знаешь? — спросила она. — Про Гвиру?

— Нет, — сказал он. — Просто… не нравится мне это. То, что ты рассказываешь.

— Мне тоже не нравится, — сказала она тихо. — Но я не знаю, что с этим делать. Она не та девочка, которую я знала. И я не знаю, в какой момент она перестала ею быть — всё случилось будто постепенно и будто сразу, и я не могу найти шов между тем и этим.

Она замолчала, глядя в темноту перед собой — туда же, куда иногда смотрел он сам, — и на мгновение Закару показалось, что они с Тамар сейчас думают об одном и том же: что где-то там, наверху, происходит что-то, что уже нельзя остановить простым разговором по душам, и что оба они это чувствуют, но ни один пока не готов произнести это вслух до конца.

☼

Иона пришёл через два дня — Закар определил это по числу выпитых фляг, хотя счёт давно стал приблизительным. Он сел на своё привычное место у решётки, поставил светильник, но не заговорил сразу, как делал обычно. Сидел, глядя на огонёк, будто собирался с духом.

— Ты чего? — спросил наконец Закар.

— Аарон рассказал мне про убежище, — сказал Иона. — Ты подтвердил, что это правда. Про мать — тоже правда, я видел твоё лицо тогда, мне не нужно было, чтобы ты говорил вслух.

Закар молчал, ожидая, к чему он клонит.

— Но ты никогда не рассказывал, как тебя оттуда забрали, — продолжил Иона. — Как тебя нашёл Нахаш. Аарон сказал только, что нашли — вас, — и не сказал больше ничего. А мне нужно понять… — он замялся, — нужно понять, что тогда произошло. Целиком. Потому что после того, что я увидел в ту ночь, когда ты… смотрел в угол и не отвечал мне, — я думаю, там было что-то, о чём Аарон не договаривает.

Мать в углу выпрямилась, будто эти слова касались и её тоже, хотя, разумеется, ничего не могли коснуться.

— Он не договаривает, — согласился Закар тихо. — Ты прав.

— Расскажешь?

Закар долго молчал, глядя не на Иону, а куда-то мимо него, в темноту коридора за решёткой.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Только слушай до конца. Это не то, что ты думаешь.

Иона кивнул, подвинулся ближе к решётке.

— Я не помню, сколько мы там пробыли к тому моменту, — начал Закар. — Помню только, что нас осталось шестеро — из четырнадцати, я тебе уже говорил об этом. Шестеро, и все мы к тому времени уже почти не были детьми, что бы это ни значило в темноте, где не растут, а просто медленно перестают быть живыми. И вот однажды — я не знаю, день это был или ночь, там всё едино, — в тоннель вошли двое взрослых. С факелами. Мы бросились прятаться — кто куда, инстинкт, а не решение, — и я забился в самую дальнюю нишу, откуда мог видеть, но не мог быть увиденным.

Он замолчал на секунду, потом продолжил, уже тише:

— Один из них был Нахаш. Другой — Аарон. Я тогда не знал их имён, узнал позже. Они шли, освещая факелами стены, и один из них — Аарон — вдруг остановился и начал бить.

— Бить? — переспросил Иона.

— Убивать, — сказал Закар без выражения, будто это слово давно перестало причинять ему боль само по себе, отдельно от всего остального. — Он увидел одного из наших — девочку, младше меня, — и сразу ударил. Не спрашивая, не разбираясь. Как будто заранее знал, зачем пришёл. Он делал это молча — ни крика, ни команды, ни объяснения, просто работал, как мясник, которому платят за тушу, а не за вопросы. Второй ребёнок бросился на него — мальчик, старший из нас, — и Аарон убил и его тоже, так же быстро, так же молча.

Иона побледнел, но не перебивал.

— Нахаш не сразу понял, что происходит, — продолжал Закар. — Он тоже дрался — я думал сначала, что они оба, вместе, — отбивался от кого-то из детей, который вцепился в него в темноте, думая, что защищается. Он не видел ещё, что делает Аарон, — было темно, тесно, крики со всех сторон. А когда увидел — когда наконец увидел, что творит его напарник, — он закричал на него. Я помню этот крик до сих пор, хотя не помню уже лиц некоторых из тех, кто там умер. Нахаш закричал: «Что ты делаешь?!» — и бросился между Аароном и тем, кто ещё оставался жив.

— И остановил его.

— Остановил, — подтвердил Закар. — Но поздно. Слишком поздно для всех, кроме меня. Я был в нише, о которой они не знали. Я слышал всё — крики, звон, тишину после, — и не выходил, пока Нахаш сам меня не нашёл, много позже, когда всё уже было кончено и в тоннеле не осталось никого живого, кроме меня.

— Он тебя нашёл…

— Он посветил в мою сторону и увидел меня — сжавшегося, немого, все ещё живого. И я помню его лицо в тот момент лучше, чем помню лицо моей матери. Он не спросил, что я видел. Просто протянул руку.

Иона сидел неподвижно, светильник в его руке подрагивал, отбрасывая дрожащие блики на решётку.

— А Аарон? — спросил он наконец. — Что он сказал потом? Как он это объяснял?

— Не знаю, — сказал Закар. — Мне он никогда ничего не объяснял. А что он сказал Нахашу тогда, в тоннеле, — я не слышал, я был слишком далеко и слишком напуган, чтобы разбирать слова. Но после этого дня Нахаш забрал меня к себе, вырастил, сделал стражником. А Аарон… Аарон просто продолжал быть рядом, будто ничего не случилось. Ты сам его знаешь. Он такой же спокойный, такой же надёжный, каким был всегда. Я долгие годы гнал от себя мысль о том дне — убеждал себя, что, может быть, неправильно всё понял, что было темно, что я был ребёнком и напуган. А потом ты рассказал мне про то, что он сказал тебе — про мясо, про убежище, — и я понял, что он рассказывает эту историю так, будто сам был просто свидетелем. Не участником.

— Зачем ему было их убивать? — спросил Иона тихо, будто боялся ответа больше, чем самого вопроса.

— Не знаю, — сказал Закар. — Я думал об этом больше, чем о чём-либо ещё в своей жизни, кроме, может быть, матери. Может, он решил, что мы уже не люди — что то, что мы сделали, чтобы выжить, вычеркнуло нас из числа тех, кого стоит спасать. Может, у него был приказ, о котором я не знаю. Может, он просто испугался и не смог остановиться, начав. Я не знаю, Иона. Я знаю только, что он убивал детей так же спокойно, как рассказывал тебе потом о том, что случилось, — и это единственное, в чём я уверен до конца.

Мать в углу издала звук — не смех, но что-то похожее, сухой, шелестящий звук, — и произнесла, обращаясь как будто к самой себе:

— Всегда находится кто-то, кто решает, кому жить. Меня выбрал ты. Их выбрал он. Разница только в том, что тебе хотя бы пришлось выбирать самому.

Закар вздрогнул — едва заметно, но Иона всё же увидел.

— Ты опять её видишь, — сказал он не как вопрос.

— Вижу, — согласился Закар. Он больше не пытался это скрывать — не с Ионой, во всяком случае, не после всего, что уже было сказано этой ночью. — Она много говорит теперь. Почти как ты.

Иона неловко усмехнулся — скорее по привычке, чем от того, что и вправду было смешно.

— Что она говорит?

— Что всегда находится тот, кто решает, — повторил Закар медленно, глядя не на Иону, а в тот самый угол. — И что рано или поздно за это приходится платить. Не важно, называешь ты это милосердием, необходимостью или порядком.

Они замолчали оба — надолго, — и в этой тишине было что-то, что не нуждалось в дальнейших словах: оба понимали теперь, что рассказ о тоннеле был не просто историей, которую давно следовало рассказать. Это было предупреждение, ещё не до конца понятое ни одним из них, — о том, что человек, способный однажды спокойно решить, кому жить, способен решить это снова, если сочтёт нужным. И что Аарон был не единственным таким человеком, которого они оба знали.

— Ты расскажешь это кому-нибудь ещё? — спросил наконец Иона.

— Кому? — невесело усмехнулся Закар. — Жрецам, которые уже решили, что я нарушитель приказа и лжец? Тамар, которая и так носит на себе достаточно моих тайн? Тебе решать, Иона, что делать с тем, что ты сейчас услышал. Я слишком устал, чтобы решать за кого-то ещё.

Иона поднялся, забрал светильник, но у решётки задержался ещё на мгновение.

— Спасибо, что рассказал, — сказал он тихо. — Знаю, это было нелегко.

— Легче, чем я думал, — признался Закар, и, кажется, сам удивился этой правде. — Может, потому что ты первый, кто спросил, желая узнать правду, а не подтверждение того, что уже решил обо мне думать.

Когда Иона ушёл, унося с собой свет, мать снова придвинулась ближе — насколько вообще могла придвигаться та, что не имела веса и тела.

— Ты храбрее, чем был, — сказала она с чем-то похожим на гордость в голосе, хотя Закар не мог сказать, было ли это правдой или ещё одной формой, которую принимало его собственное истощённое сознание. — Может быть, скоро тебе не по