Порт теней

— Это никогда не было игрой, Харрис, — я вырвала руку. — Ты спросил, почему я сижу в архиве, зарывшись в бумаги? Потому что там мертвые. Они не кричат. Но эта девочка... она живая. Пока. И каждое тиканье часов — это шаг к тому, что мы опоздаем. Если ты боишься, оставайся здесь нахуй. Но я иду.

Я села за руль, не глядя на него. Харрис постоял пару секунд, выругался сквозь зубы и плюхнулся на пассажирское сиденье.

— Ты бешеная, Грэйс. Совсем, блядь, бешеная.

— Знаю, — я завела мотор. — Заткнись и поехали.

Глава 4. Дно стакана

Дорога до «Ржавого якоря» заняла пятнадцать минут, но мне они показались часом. Харрис сидел рядом, нервно постукивая пальцами по колену, но молчал. Он уже понял: когда я так смотрю на дорогу — прищурившись, сжав челюсти, — спорить со мной всё равно что бросать камни в туман. Бесполезно и глупо.

Восточный пирс встретил нас зловонием гниющих водорослей и ржавого металла. Фонари здесь горели через один, и те, что ещё работали, светили тусклым, умирающим светом, словно сами стыдились того, что освещают. Бар «Ржавый якорь» притулился на самом краю пирса — покосившееся двухэтажное строение, обшитое почерневшими от времени и соли досками. Вывеска, когда-то гордо изображавшая якорь, теперь болталась на одной цепи, издавая жалобный скрип при каждом порыве ветра. Изнутри доносился глухой гул голосов и звук расстроенного пианино — кто-то пытался наиграть мотив, который даже отдаленно не напоминал музыку, скорее, предсмертную агонию звуков.

Я заглушила мотор и повернулась к Харрису.

— Ты ждешь здесь.

— Что? — он выпрямился на сиденье. — Грэйс, это безумие, твою мать! Одна ты туда не пойдешь! Там же...

— Там же — что? — я посмотрела на него в упор. — Отребье? Контрабандисты? Убийцы? Харрис, я пять лет работаю с делами, от которых эти людишки бегали. Я знаю их язык. Я знаю, как они дышат. А ты, — я кивнула на его полицейский плащ и аккуратный галстук, — ты пахнешь участком за милю. Они закроются в ту же секунду, как ты переступишь порог. Мне нужна информация, а не перестрелка, блядь. Если я не выйду через сорок минут — вызывай подкрепление. Но не раньше.

Харрис хотел возразить, но я уже вышла из машины и захлопнула дверцу. Ветер тут же подхватил полы моей куртки, разметал черные волосы. Я на мгновение замерла, глядя на дверь бара, потом сунула руки в карманы и двинулась вперед — длинная, прямая, как клинок, который ещё не вынули из ножен.

Дверь подалась с мерзким скрипом, и я шагнула внутрь. Меня сразу окутало облако табачного дыма, густого и едкого, словно здесь курили без перерыва последние сто лет. В нос ударил запах пролитого виски, пота и чего-то сладковатого, напоминающего опий. Лампы под потолком были засижены мухами и давали света не больше, чем церковная свеча. Помещение было длинным и узким, с низким потолком и деревянным полом, который прогибался под ногами, как палуба старого корабля. Вдоль стен стояли столы, за которыми сидели люди. Вернее, те, кого принято называть людьми лишь по биологическому недоразумению.

Справа, в углу, компания портовых грузчиков играла в кости. Их лица, изрезанные шрамами и морщинами, в полумраке казались масками, вырезанными из старого дерева. Слева, у стойки, двое типов в засаленных робах что-то тихо обсуждали, склонившись друг к другу. Один из них, с лицом, изъеденным оспой, поднял глаза на вошедшую меня, окинул оценивающим взглядом и что-то шепнул приятелю. Тот хмыкнул и отвернулся. В глубине зала, на небольшом возвышении, которое, видимо, служило сценой, сидел старик с изможденным лицом и терзал расстроенное пианино. Никто не обращал на него внимания.

Я прошла к барной стойке — массивной конструкции из темного дерева, исцарапанного и прожженного сигаретами в тысяче мест. За стойкой стоял он. Молчун.

Он полностью оправдывал свое прозвище. Это был человек, которого природа создала, кажется, специально для того, чтобы слушать. Худой, с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с выражением вечной, неизлечимой скуки. Волосы, редкие и сальные, были зачесаны назад и прилипали к черепу, как мокрые водоросли к камню. Одет он был в некогда белую рубашку, теперь серую от времени, и жилетку с потускневшими золотыми пуговицами. Он протирал стакан тряпкой, которая, казалось, только добавляла грязи, а не убирала её. Когда я подошла, он поднял на меня глаза — медленно, лениво, словно само движение век требовало от него неимоверных усилий.

— Виски, — сказала я, кладя на стойку купюру. — Без льда.

Молчун ничего не ответил. Он поставил стакан, налил на два пальца янтарной жидкости и подвинул ко мне. Движения его были экономными, выверенными — ни одного лишнего жеста. Так двигаются люди, которые привыкли, что за ними наблюдают.

Я сделала глоток. Виски был дешевым, обжигал горло и оставлял после себя вкус керосина, но именно это сейчас и требовалось. Я поставила стакан и посмотрела на бармена в упор.

— Мне нужна информация.

Молчун продолжал протирать стакан. Его лицо не изменилось.

— Здесь все пьют, — сказал он. Голос у него был сухой и тихий, как шорох песка. — Никто не говорит.

— А ты попробуй, — я подвинула к нему ещё одну купюру, на этот раз крупнее. Деньги исчезли со стойки быстрее, чем я успела моргнуть.

— Я слушаю.

— Элис Моро. Портниха с Южного дока. Вчера ночью её зарезали в собственном доме.

Молчун пожал плечами — жест, который должен был означать равнодушие, но я заметила, как на мгновение напряглись его пальцы, державшие стакан.

— Порт большой. Людей режут каждую неделю.

— У неё была дочь. Семь лет. Зовут Надя. Девочка исчезла.

На этот раз реакция была более заметной. Бармен на долю секунды перестал протирать стакан. Его глаза, до этого смотревшие куда-то в пространство, сфокусировались на мне.

— Сочувствую. Но это не мое дело.

— Врешь, — я подалась вперед. — Это твое дело. Потому что тот, кто это сделал, приходит сюда. Он пьет твой виски. Он смотрит в твои глаза. И ты знаешь, кто он.

В баре стало тише. Я почувствовала, как несколько пар глаз уставились мне в спину. Грузчики перестали играть в кости. Двое у стойки отодвинули свои стаканы. Даже старик за пианино сбился с ритма и затих. Тишина навалилась на плечи, тяжелая и липкая, как мокрая шерсть.

Молчун медленно отложил тряпку. Он оперся руками о стойку и наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах лука и дешевого табака из его рта.

— Послушай меня, девочка, — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в ином крике. — Ты пришла в плохое место и задаешь плохие вопросы. Люди, которые сюда ходят, не любят вопросов. А люди, на которых ты сейчас пытаешься выйти, не любят их ещё больше. Если я тебе что-то скажу, завтра мой труп будут вылавливать из залива. Если я тебе ничего не скажу, ты уйдешь. Живой. Это лучший вариант для нас обоих.

— А мне насрать, что они там любят, — я схватила его за грязный воротник рубашки. — Ты меня слышишь, урод? Мне насрать на твою шкуру, мне насрать на твои сделки с совестью! Девочке, блядь, семь лет! Она, сука, рисовала кораблики! У неё был тряпичный заяц! И сейчас она, возможно, лежит в какой-то вонючей дыре с кляпом во рту, пока эти твари решают, продать её или просто закопать!

— Отпусти, — прохрипел Молчун, и в его глазах мелькнул страх.

— Отпущу, когда скажешь, где её держат! Или, клянусь, я разнесу этот ваш вонючий бар по доскам! — я тряхнула его. — У меня больше нет значка, мать твою! Мне нечего терять! Я, блядь, сегодня уже бросила работу, дом и, возможно, жизнь, чтобы найти эту девчонку! Так что решай: ты говоришь, или я делаю так, что «Ржавый якорь» станет твоим личным, сука, гробом!

— Там, где раньше была фабрика по разделке рыбы, — выплюнул он. — Старое здание за восточным волнорезом. Там никто не ходит. Там нет людей. Только вода и ржавчина. Отпусти, сумасшедшая!

Я разжала пальцы. Он отшатнулся, потирая шею.

— Почему ты мне это сказал? — спросила я, тяжело дыша.

— Потому что у меня тоже была дочь, — он отвернулся и прошептал едва слышно: — Давно.

— А теперь выметайся нахуй, — добавил он уже громче.

Я не стала спорить. Толкнула дверь и вышла в ночь, где туман стал ещё гуще, а ветер — ещё злее. В голове стучала одна мысль: «Старая рыбная фабрика. Восточный волнорез».

В машине Харрис встретил меня взглядом, полным тревоги.

— Ну что? Удалось?

— Ничего, — я завела мотор. — Он ничего не сказал.

Я не знала, почему соврала. Возможно, потому что хотела проверить эту информацию сама. Возможно, потому что не доверяла никому — даже Харрису. Или потому что уже поняла: это дело — моё и только моё. И если я облажаюсь, никто не разделит со мной этот груз.

Машина сорвалась с места, разбрызгивая лужи, и скрылась в пелене тумана. «Ржавый якорь» остался позади, покачиваясь на краю пирса, как гнилой зуб во рту старого пьяницы.

Глава 5. Последняя нить

На следующее утро я пришла в управление раньше всех. Дождь вернулся — мелкий, противный, он сеялся с неба, как мука из дырявого мешка. Сержант на входе только кивнул, не вынимая изо рта сигары, которая, казалось, была частью его лица. Я прошла в «Холодные дела», даже не взглянув на него. В голове всё ещё стучали слова Молчуна: «Там, где раньше была фабрика по разделке рыбы».

Я села за свой стол и вытащила старую карту порта, которую хранила в нижнем ящике. Карта была пожелтевшей, с загнутыми углами и пометками, сделанными карандашом много лет назад. Восточный волнорез... Вот он — длинная каменная гряда, уходящая в море на полмили. А за ним, обозначенное крошечным прямоугольником, — здание фабрики. Судя по карте, оно было заброшено лет двадцать назад, когда рыбный промысел в этом районе пришел в упадок.

Я разложила на столе все материалы по делу Элис Моро. Фотографии места преступления, протоколы допросов соседей — пустые, бесполезные, полные страха и нежелания говорить. Я знала этот тип показаний: «Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю». Язык порта. Язык выживания. Я перебирала бумаги, ища хоть какую-то зацепку, которая связала бы убийство с фабрикой. Ничего. Но интуиция — та самая, что годами направляла меня в лабиринтах «холодных дел», — кричала, что Молчун сказал правду. Или, по крайней мере, часть правды.

В девять часов в комнату вошел Харрис. Он выглядел невыспавшимся, под глазами залегли тени, похожие на синяки. В руке он держал картонный стаканчик с кофе.

— Ты рано, — сказал он, ставя стаканчик на мой стол. — Держи. Черный, без сахара. Я запомнил.

Я кивнула в знак благодарности, но от кофе не оторвалась от карты.

— Харрис, что ты знаешь о старой рыбной фабрике за восточным волнорезом?

Харрис нахмурился.

— Фабрика? Там уже лет двадцать никого нет, твою мать. Одни развалины. Туда даже бомжи не суются — говорят, место проклятое. В пятидесятом там прорвало трубы с аммиаком, и полцеха вымерло за одну смену. С тех пор стоит пустая. А что?

— Ничего, — я откинулась на спинку стула. — Просто мысль.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату влетел капитан Морроу. Его лицо было багровым — то ли от гнева, то ли от повышенного давления, которое преследовало его последние десять лет. Он хлопнул дверью так, что задрожали стекла в шкафах.

— Грэйс! Что это, блядь, такое?! — рявкнул он, швыряя на стол рапорт Харриса. — Ты, без разрешения, без прикрытия, одна, пошла в самый грязный притон порта?! Ты совсем, сука, ебанулась?!

— А ты ебанулся, капитан? — я встала, глядя ему прямо в глаза. — Девочка пропала двенадцать часов назад! Двенадцать, блядь, часов! А вы тут сидите на своих жирных жопах и бумажки перебираете!

— Это не тебе, сука, решать! — заорал он так, что у Харриса лицо вытянулось. — Ты — бумажная крыса! Поняла? Твоя работа — пыль нюхать! А не геройствовать! Ты отстранена от этого дела, слышишь?! Официально!

— Иди нахуй, Морроу, — тихо сказала я. — Иди нахуй со своим отделом, со своими генеральскими погонами и своим гребаным порядком.

— Что-о?! — он опешил.

— Ты слышал, — я достала чистый лист и начала писать заявление об увольнении. — Не могу я тут сидеть, пока там ребенка убивают. Ты ссыкло, Морроу. Ты всегда был ссыклом. Боишься полезть туда, где пахнет жареным. А мне — насрать. Уволюсь — буду частным детективом. Или бомжихой. Но эту девчонку я найду.

— Да пошла ты, Грэйс! — рявкнул он. — Проваливай нахуй! Чтоб я тебя больше не видел!

— С радостью, — я сунула заявление ему в руки. — Иди нахуй, капитан. Вместе со своим участком.

Харрис догнал меня в коридоре.

— Грэйс, твою мать! Ты что наделала? Совсем с ума сошла?

— А что я должна была сделать? — я развернулась к нему. — Сидеть и ждать, пока они найдут её труп? Ты тоже иди нахуй, Харрис. Ты — хороший коп, но сейчас ты на стороне этих мудаков.

— Да не на стороне я, блядь! — он схватил меня за плечи. — Просто... будь осторожна, ладно? Я не хочу, чтобы тебя... чтобы ты...

— Не надо, — я оттолкнула его руки. — Не надо сейчас слезливых соплей. Лучше скажи, где я могу найти нормальную пушку, потому что моя — дерьмо.

Он выругался сквозь зубы, достал из кобуры свой револьвер и сунул мне в руки.

— Держи. «Смит-и-Вессон», тридцать восьмой. Полный барабан. Запасных нет. Только верни, сука. Живой, блядь, вернись.

Я сунула револьвер в карман куртки.

— Спасибо, Харрис. Ты не такой мудак, как я думала.

— Иди уже, — он махнул рукой. — Иди, спасай свою девчонку.

Я вышла из участка и направилась к старому «Форду», который Харрис, оказывается, пригнал к крыльцу. Ключи торчали в замке зажигания. Я села за руль, закурила последнюю сигарету и нажала на газ.

Впереди был восточный волнорез. Впереди была старая рыбная фабрика. Впереди была Надя.

Глава 6. Глубина

Дождь хлестал по лобовому стеклу с такой силой, что дворники не справлялись. Я прищурилась, вглядываясь в дорогу, которая становилась всё уже и хуже. Асфальт сменился булыжной мостовой, булыжник — утоптанным гравием, а потом и гравий исчез, уступив место грязи, в которой колёса «Форда» вязли, как в болоте.

— Ну давай, старая развалина, — бормотала я, выжимая газ. — Не подведи, сука. Ещё немного.

«Форд» чихал, кашлял, но ехал.

Восточный волнорез возник из тумана внезапно — длинная каменная змея, уходящая в море. Фары выхватили из темноты покосившиеся ворота с ржавой табличкой: «Рыбная фабрика №4. Посторонним вход воспрещен». Я заглушила мотор и вышла из машины. Ветер с залива ударил в лицо, принеся запах соли, ржавчины и чего-то сладковатого — запах гнили, который преследовал меня с тех пор, как я вошла в дом Элис Моро.

Я проверила револьвер. Шесть патронов. Больше не будет. Значит, каждый выстрел — на вес золота, и промахиваться нельзя. Я сунула оружие обратно в карман и двинулась к воротам. Те поддались с мерзким скрежетом, достаточно громким, чтобы разбудить мертвого. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Только дождь, ветер и далекий плеск волн о камни.

Фабрика встретила меня черным провалом главного входа и запахом сырости, которая копилась здесь десятилетиями. Я шагнула внутрь и включила маленький фонарик, найденный в бардачке «Форда». Луч света выхватил из темноты картину разрушения: провалившийся пол, ржавые остовы машин, горы битого стекла. Потолок зиял дырами, сквозь которые сочился туман. Всё здесь было пропитано безнадежностью и запустением.

Я двигалась медленно, осторожно ступая по прогнившим доскам. Где-то капала вода. Где-то скрипела на ветру незакрытая дверь. Каждый звук отдавался эхом в пустом пространстве, и казалось, что фабрика живет своей, потусторонней жизнью. Пахло аммиаком и чем-то ещё — слабым, но узнаваемым. Керосин? Нет. Мазут. Так пахнут корабли. Так пахнут люди, которые прячутся в этих стенах.

Свет в глубине цеха я заметила не сразу. Маленький, дрожащий — не электричество, а пламя керосиновой лампы. Я погасила фонарик и пошла на свет. Чем ближе я подходила, тем отчетливее становились звуки: тихий разговор, стук кружки о стол, шарканье ног. Я прижалась спиной к ржавому остову какой-то машины и осторожно выглянула.

В дальнем углу цеха, уцелевшем лучше остальных, была оборудована жилая комната. Деревянный стол, несколько стульев, старая печка-буржуйка, на которой грелся чайник. Две койки, застеленные серыми одеялами. И трое мужчин. Двое за столом играли в карты. Третий сидел на койке и чистил ружье — обрез двустволки, который зловеще поблескивал в свете лампы.

И ещё кое-что. У стены, в тени, — маленькая фигурка, скорчившаяся на куче тряпья. Девочка. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. На ней было всё то же ситцевое платье, что и на фотографии, только теперь грязное и порванное. Светлые волосы спутались. Она не плакала, не звала маму, не просилась домой — она просто сидела и молчала. И это молчание было страшнее любого крика.

Я почувствовала, как внутри всё закипает. Холодная ярость — та самая, которую я так долго сдерживала, — поднялась откуда-то из глубины и затопила разум. Шесть патронов. Трое мужчин. Я могу уложить их, но тогда Надя останется одна в этом аду, а выстрелы привлекут тех, кто может быть в других частях фабрики. Нет. Нужно действовать тихо и умно.

Я отступила в тень и стала ждать. Минуты тянулись, как смола. Дождь барабанил по крыше. Ветер выл в пустых оконных проемах. Мужчины за столом закончили партию, и один из них, покрупнее, встал и направился в темный коридор — видимо, в уборную. Я скользнула за ним.

В коридоре было совсем темно. Я настигла его у поворота — быстрым, отработанным движением зажала рот и ударила рукоятью револьвера в висок. Точно, без лишнего шума. Тело грузно осело на пол. Минус один.

Вернувшись в цех, я затаилась за штабелем ящиков. Оставшиеся двое продолжали заниматься своими делами. Тот, что чистил обрез, наконец закончил, встал и потянулся, хрустя суставами.

— Пойду проверю периметр, — бросил он напарнику. — Что-то ветер слишком сильно воет. Не нравится мне это.

Он двинулся в другую сторону — к запасному выходу. Я выждала минуту и последовала за ним. У выхода, где дождь хлестал в открытый дверной проем, я догнала его. Он успел обернуться, успел увидеть моё лицо и даже открыть рот для крика, но я была быстрее. Удар ногой под колено, захват шеи, резкое движение — и второе тело осело на мокрый бетон.

Минус два.

Остался последний. Тот, что сидел за столом и продолжал тасовать карты. Я понимала: сейчас или никогда. Тихо убрать его не получится — он слишком близко к девочке. Значит, придется импровизировать.

Я вышла из тени, держа револьвер в опущенной руке. Мужчина поднял глаза и замер. Это был лысоватый тип с лицом, изрытым оспой, и маленькими свинячими глазками. Он уставился на меня с выражением крайнего изумления, которое быстро сменилось злобой.

— Ты кто такая, сука? — рявкнул он, хватаясь за нож, лежавший на столе.

— Стой! — мой голос прозвучал резко, как выстрел. — Одно движение — и я стреляю тебе в ебало!

Он замер. В глазах его боролись страх и ярость. Рука застыла в нескольких дюймах от ножа.

— Ты не знаешь, с кем связалась, — процедил он сквозь зубы. — Ты труп, мразь. Ты уже труп, просто ещё не поняла этого.

— Где остальные? — спросила я, медленно приближаясь.

— Остальные? — он скривился в усмешке. — А ты думала, нас только трое? Наивная дура. Босс уехал час назад. Но он вернётся. С подкреплением. И тогда тебе конец, шлюха.

— Значит, у меня мало времени. Тем лучше.

Я выстрелила. Револьвер дернулся в руке, и грохот эхом разнесся по пустому цеху. Пуля попала ему в плечо — он взвыл, опрокинулся на спину, но попытался снова дотянуться до ножа. В его глазах была такая звериная ненависть, что у меня не осталось сомнений.

— Что, сука, страшно? — прошипела я, целясь ему в грудь. — А девчонке было страшно? А её матери, когда ты втыкал в неё нож?

— Пошла ты... — прохрипел он.

Я выстрелила ещё раз. На этот раз точно в сердце. Тип дернулся и затих.

Надя даже не пошевелилась. Девочка продолжала сидеть на куче тряпья, обхватив колени руками, и смотреть в пустоту. Её лицо было бледным, как бумага, а глаза — широко открытыми, но ничего не выражающими. На её ситцевом платье были чужие мозги и кровь. Взгляд, который я видела однажды у женщины, пережившей бомбардировку. Взгляд, который говорил: душа ушла отсюда, осталось только тело.

Я убрала револьвер и медленно подошла к девочке. Присела рядом, стараясь не делать резких движений. Моя рука дрожала.

— Надя, — тихо позвала я. — Надя, я пришла за тобой. Ты в безопасности. Всех этих людей больше нет.

Молчание. Девочка не реагировала — ни на имя, ни на голос. Она продолжала смотреть в стену, и я вдруг заметила, что её губы слегка шевелятся, словно она что-то шепчет. Что-то беззвучное, как молитва без слов.

— Ну пожалуйста, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, Надя. Заплачь, ори, ударь меня. Только не молчи, блядь!

Она молчала.

— Пойдем, — я осторожно взяла её за руку. Ладошка была холодной и вялой, как у тряпичной куклы. — Нам нужно уходить. Сейчас. Быстрее.

Надя не сопротивлялась. Она дала поднять себя на ноги и пошла за мной, как заводная игрушка, у которой кончается пружина. Маленькая, легкая, почти невесомая. Мы миновали цех, вышли в коридор, миновали два тела, лежащих на полу, и направились к выходу. Я ждала, что в любой момент из темноты выскочат люди «босса», о котором говорил убитый. Но вокруг было тихо.

Мы вышли под дождь. Я сняла куртку и накинула на плечи Наде. Девочка даже не вздрогнула, когда холодные капли ударили по лицу. Она шла, спотыкаясь, не глядя под ноги, и мне пришлось почти нести её на руках до машины.

В «Форде» я усадила девочку на пассажирское сиденье и укрыла найденным в багажнике старым пледом. Надя продолжала молчать. Её губы всё ещё шевелились, и теперь я расслышала слова — едва различимый шепот: «Мама... мама...»

— Я знаю, — прошептала я, и слёзы навернулись на глаза. — Я всё знаю, маленькая. Держись.

Я завела мотор и нажала на газ. Машина рванула с места, разбрызгивая грязь, и понеслась прочь от проклятой фабрики, от восточного волнореза, от порта с его тенями и секретами. В зеркале заднего вида я видела, как огни фабрики медленно тают в тумане, словно злой сон, который наконец заканчивается.

— Только попробуй сдохнуть, старая развалина, — бормотала я машине, выжимая газ до упора. — Только попробуй, сука. Я тебя собственноручно на свалку отправлю, если ты сейчас заглохнешь.

Дорога до управления заняла вдвое меньше времени, чем обычно. Я гнала, не обращая внимания на стук в четвёртом цилиндре, на красные сигналы светофоров, на встречные машины, которые сигналили мне вслед. Я думала только об одном: довезти Надю до безопасного места.

В участок я вошла через главный вход, всё так же держа Надю за руку. Сержант за стойкой открыл рот, сигара вывалилась и покатилась по полу. В коридоре застыли двое патрульных. Я прошла мимо них, не говоря ни слова, и направилась прямо в кабинет капитана.

Морроу сидел за столом, просматривая бумаги. Когда дверь открылась, он поднял глаза и застыл. Его лицо — багровое, с набухшими венами, — медленно вытянулось, теряя краску.

— Грэйс... — выдохнул он. — Что... что это, блядь?

— Это Надя Моро, — сказала я, и голос мой звенел от едва сдерживаемой ярости. — Та самая пропавшая девочка, которую вы, капитан, уже списали со счетов. Я нашла её на старой рыбной фабрике за восточным волнорезом. Там держали детей. Там торговали людьми. Трое охранников мертвы. Босс, по-видимому, скрылся. Если поторопитесь, может быть, ещё успеете его взять.

Морроу медленно поднялся. Его взгляд метался между мной и Надей, которая всё так же молча стояла рядом, закутанная в мою куртку.

— Ты... ты понимаешь, что ты натворила? — прохрипел он. — Ты действовала без санкции, без прикрытия, ты, сука, убила людей, ты...

— Я спасла ребёнка, — перебила я, шагнув вперёд. — Капитан, дело закрыто. Вот девочка. Она жива. Остальное — детали, на которые вам насрать.

В комнату вбежал Харрис, за ним — ещё несколько детективов. Все застыли, глядя на сцену перед собой.

— Вызовите медиков, — бросила я, не оборачиваясь. — Девочка в шоке. Ей нужна помощь, мать вашу.

Я снова посмотрела на Морроу.

— Капитан, я написала заявление об увольнении. Оно всё ещё на вашем столе. Если хотите — подпишите его. Мне всё равно, блядь. Но прежде, чем вы это сделаете, посмотрите на неё. Посмотрите и скажите, что я была неправа.

Морроу молчал. Он перевел взгляд на Надю — маленькую, дрожащую фигурку, которая стояла посреди кабинета, как сломанная кукла. И в его глазах что-то изменилось. Исчез гнев, исчезла гордость, осталась только усталость и что-то похожее на стыд.