Порт теней

Егор Кушманцев

Порт теней

Глава 1. Пепел среды

Дождь зарядил ещё затемно. Он барабанил по карнизу с монотонностью метронома, отсчитывающего последние минуты тишины. Я лежала в сером полумраке спальни, слушая эту дробь, и вкус утра был как пепел на языке — сухой и горький, несмотря на влажность за окном. В комнате пахло вчерашним кофе и старыми газетами, которые я так и не выбросила.

В двадцать семь лет я научилась просыпаться без иллюзий. Я села на край кровати, и короткие черные волосы упали на лицо жесткими прядями, напоминая вороново крыло. Свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь пелену дождя, рисовал на стене косые тени. Я нащупала босыми ногами холодный пол и встала. Сто семьдесят восемь сантиметров роста делают меня заметной в любой толпе, но сейчас, в тишине своей квартиры-студии, я чувствовала себя не выше этого самого пола.

Душ, резкий и почти ледяной, смыл остатки сна. Я не смотрелась в запотевшее зеркало — этот взгляд, темный и немного исподлобья, я и так знала наизусть. Гардероб был предсказуем, как ежедневная сводка происшествий: черная водолазка, темно-серые брюки, кожаная куртка, потемневшая от времени и дождей. Вязаный шарф грубой вязки, больше похожий на рыбацкую сеть, я намотала на шею скорее для тяжести, чем для тепла. Я не ношу яркой одежды. Яркая одежда привлекает внимание, а внимание — это последнее, что нужно тому, кто предпочитает наблюдать, оставаясь в тени.

Кофе я выпила стоя у окна. Черного, без сахара. Город за стеклом тонул в серой мороси, машины ползли с включенными фарами, люди прятались под зонтами. Утро среды не предвещало ничего, кроме рутины.

Путь до управления полиции занимает двадцать пять минут на метро, но в этот раз я поехала на автобусе. Мне хотелось видеть улицы, чувствовать их медленное, тягучее пробуждение. Салон пах мокрой шерстью и усталостью. Я села у окна, прижавшись виском к холодному стеклу. Капли расползались по нему, искажая очертания домов, превращая их в размытые акварели. Это был старый промышленный район: кирпичные стены, исчерченные подтеками ржавчины, словно вены, вылезшие наружу; пожарные лестницы, похожие на черные шрамы; облупившиеся вывески заколоченных магазинов. Город-призрак, думала я, притворяющийся живым.

Полицейское управление, где я работала, располагалось в массивном здании довоенной постройки. Его фасад, когда-то претендовавший на величие, теперь давил своей безнадежной монументальностью. Широкая гранитная лестница стерлась посередине от тысяч шагов — шагов преступников, жертв, копов. Всех тех, кто искал здесь истину или пытался от неё скрыться.

Внутри пахло хлоркой и машинным маслом, как в старом гараже. Лампы дневного света под потолком гудели, заливая коридоры безжалостным, клинически-мертвым сиянием. Я кивнула сержанту за стойкой — толстяку с багровым лицом и вечно влажной сигарой в зубах — и прошла в отдел «Холодных дел». Так я сама окрестила отдел нераскрытых преступлений.

Это была большая комната, заставленная рядами металлических шкафов. Бумага здесь была повсюду. Горы папок громоздились на столах, пылились на подоконниках, вываливались из полуоткрытых ящиков. Это была канцелярия прошлого, архив человеческих грехов, который никто не торопился оцифровывать. Слишком много, слишком давно, слишком безнадежно.

Моё рабочее место — стол у окна, заляпанного вековой грязью так, что вид из него напоминал снимок в расфокусе. Единственным украшением служила старая лампа под зеленым абажуром, дающая островок теплого, уютного света в море больничной белизны. Мне нравился этот контраст.

Я сняла куртку, повесила её на спинку скрипучего стула и села. День начался. День бумажного крота.

Сегодня мне предстояло разбирать коробку с уликами по делу о пропаже человека пятидесятилетней давности. Никто не ждал прорыва. Это была имитация деятельности, способ оправдать крошечный бюджет отдела. Я открыла крышку. Запахло затхлостью, старой бумагой и чем-то сладковатым, похожим на сухие духи. Я достала первый слой: пожелтевшие фотографии, скрепленные ржавой скрепкой. Мужчина в шляпе, женщина в платье с широкими плечами, улыбающиеся, живые. Их лица стерлись от времени, и улыбки казались гримасами.

Я перебирала документы, и передо мной разворачивалась чья-то трагедия, законсервированная в бюрократических формулировках. «Белыми нитками шито, — бормотала я про себя, читая протокол допроса. — Вы же все врали, мистер Дженкинс. И вы, миссис Дженкинс, тоже врали. Но почему?»

Атмосфера действовала гипнотически. Шуршание бумаг сливалось с шумом дождя за окном. Время от времени в коридоре раздавались шаги, хлопали двери, доносились обрывки фраз. Жизнь шла своим чередом. Я заполняла формуляр, вписывая имена, даты, номера папок. Мой почерк острый, угловатый, с длинными, как порезы, росчерками. Я работала методично, погружаясь в детали, ища несостыковки, мелкие детали, за которые мог бы зацепиться взгляд. Но в этот день все нити вели в пустоту.

К обеду дождь усилился. Я вышла на крыльцо подышать воздухом, который, несмотря на выхлопные газы, казался свежее, чем в моём склепе. Встала под козырек, закурила. Дым смешивался с водяной пылью, создавая вокруг меня эфемерный кокон. Мимо пробегали прохожие, прикрывая головы газетами и портфелями. Весь мир суетился, пытаясь укрыться от неизбежного. Я сделала несколько глубоких затяжек, глядя, как огонек сигареты отражается в мокром асфальте, и вернулась обратно.

Вторая половина дня прошла так же. Я разбирала показания, сверяла адреса, делала пометки на полях. «Ложь», «Скрывает», «Мотив?». Мои заметки сухие и циничные, как и я сама. Я не пытаюсь докопаться до правды из чувства справедливости. Справедливость — это абстракция. Мне просто интересно. Интересно, как устроен механизм чужой лжи, где находится та шестеренка, которая соскакивает и заставляет весь механизм врать.

В шесть часов вечера, когда стрелки настенных часов сошлись в немой молитве, я закрыла папку. Дело пятидесятилетней давности осталось таким же холодным, как и утром. Ещё один день, растворенный в вечности. Я надела куртку, погасила лампу, и комната погрузилась в общий мертвенный свет. Первый день был похож на сотни других. Никаких звонков, никаких вызовов, никаких трупов. Только пепел старых тайн на кончиках пальцев.

У выхода я столкнулась с детективом Харрисом из отдела убийств. Он был весь в движении, плащ развевался, лицо раскраснелось от спешки и дождя.

— Опять бумажки перебираешь, Грэйс? — бросил он на ходу, даже не взглянув на меня. — Покойников не беспокой, душу вытрясут.

Я ничего не ответила, и он исчез за дверью, растворившись в сыром вечере. Я усмехнулась про себя. Харрис не знает, что иногда покойники говорят куда громче живых. Просто их нужно уметь слушать.

Я вернулась домой. Опять кофе. Опять дождь за окном. Опять тишина. Среда превратилась в пепел.

Глава 2. Мертвый штиль

Четверг начался с того, что дождь наконец прекратился. Но легче от этого не стало. Небо висело низко, как прессованная вата, пропитанная свинцом, обещая новую порцию влаги. Я даже немного жалела об отсутствии дождя. Его дробь создавала иллюзию живого присутствия в мире, а гнетущая тишина, повисшая над городом этим утром, была куда более зловещей.

Я вошла в управление, чувствуя перемену в самом воздухе. Обычный фоновый гул был нарушен резкими, как лай, голосами из отдела убийств. Мимо меня, чуть не сбив с ног, пронесся Харрис, за ним еще двое в штатском. Лица у всех были сосредоточенные, злые. Пахло не просто бедой, а бедой свежей, горячей, которая обжигает легкие.

Когда я подошла к стойке сержанта, тот многозначительно кивнул в сторону коридора и, не вынимая изо рта своей вездесущей сигары, прохрипел:

— Порт. Нашли женщину. Портниха, кажется. Убита в собственном доме, прямо у доков. И, Грэйс... — сержант наклонился вперед, понизив голос до хриплого шепота, — у неё была дочь. Маленькая. Лет семь-восемь. Девочка пропала.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Убийство — это работа. Пропавший ребенок — это уже личное. Это та рана, которая не затягивается, даже если закрыть дело. Я кивнула, не подавая вида, что последние слова сержанта ударили меня сильнее, чем следовало бы.

Я сняла куртку в своем кабинете, но тишина «Холодных дел» сегодня не успокаивала, а душила. Я знала, что где-то там, в двух милях отсюда, лежит тело женщины, которая, возможно, отдала бы всё, чтобы её дочь была в безопасности. А теперь девочка где-то одна, в этом лабиринте из ржавого металла и соленой воды.

Решение пришло само. Я взяла со стола пустую папку и направилась прямо в логово зверя — в отдел убийств. Там царил управляемый хаос. На большой доске уже висела карта портового района, фотография двухэтажного обшарпанного дома, втиснутого между складскими ангарами, и снимок женщины. Снимок был старый, с какого-то документа. Женщина смотрела в объектив с усталой полуулыбкой, темные волосы убраны под косынку. Рядом с фотографией было нацарапано мелом: «Элис Моро. 34 года. Портниха». И ниже, подчеркнутое жирной линией: «Дочь — Надя Моро, 7 лет. Местонахождение неизвестно».

Капитан Морроу, грузный мужчина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, стоял в центре и раздавал указания. Харрис крутился рядом, нервно постукивая пальцами по столу.

— Детектив Грэйс, — голос капитана был скрежетом гравия. — Какого хрена ты здесь забыла? Это не твой ебаный отдел.

Я почувствовала, как желваки заиграли на скулах. Но не отступила ни на шаг.

— Капитан, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от ярости. — Пропавший ребенок в порту. Это не просто убийство, это, блядь, не просто убийство! Если мы не найдем девочку в ближайшие часы, её след остынет навсегда. Я могу помочь. Я знаю архивы портовых дел за последние десять лет. Контрабанда, беглые, притоны. Я, сука, найду связи, которых нет на ваших гребаных поверхностных картах.

В моём голосе звучало что-то ещё — холодная, с трудом подавляемая ярость. Морроу сверлил меня взглядом. Его багровая физиономия потемнела ещё больше.

— Мне, блядь, не нужен библиотекарь на месте преступления! — рявкнул он, брызгая слюной. — Ты слышишь, Грэйс? Иди обратно в свой архив, нюхай там свои гнилые бумажки!

— Вам нужен тот, кто видит то, чего не видят другие, — я не повысила голос, но каждое слово было как пощёчина. — Харрис, скажи этому старому пердуну, что я права.

Харрис замялся, потер переносицу. Он не любил меня за мои колкости, но чутьё у меня звериное.

— Она знает портовую шваль по старым делам, кэп, — выдавил он. — Если девчонку утащили в какой-нибудь трюм или плавучий бордель, нам нужны эти связи. Пусть, нахуй, едет.

Капитан выругался так, что у сержанта за стойкой сигара изо рта выпала.

— Хорошо, — прорычал он, ткнув в меня толстым пальцем. — Езжай с Харрисом. Но только попробуй мне там действовать через голову, Грэйс! Ты поняла меня, сука?! Вернешься к своим бумажкам до самой, блядь, пенсии! Я тебя закопаю, если ты мне всё насрешь!

— Поняла, капитан, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Слышу, как ты ссышь в свои генеральские штаны.

Он побагровел ещё сильнее, но я уже вышла.

В машине пахло дешевым табаком и мокрой кожей. Харрис вел молча, только один раз бросил на меня косой взгляд.

— Слушай, Грэйс, там не санаторий. Крови много. Женщину полоснули ножом, как рыбу на разделочном столе. И главное — никаких следов взлома. Дверь была открыта. Соседка зашла утром за заказом и нашла... нашла это. Кричала так, что слышали на другом конце пирса.

— Девочку кто-нибудь видел? — я смотрела в окно на проплывающие мимо серые громады портовых кранов. Они были похожи на скелеты доисторических чудовищ, застывших в немом ожидании.

— Никто. Исчезла, как сквозь землю провалилась. Никто не слышал криков. Никто ничего не видел. Порт — это страна глухих и слепых, ты же знаешь.

Машина остановилась у обшарпанного двухэтажного дома, прилепившегося к кирпичной стене старого склада. Желтая лента оцепления хлопала на ветру, который приносил с залива запах гниющей рыбы, соли и мазута. Этот запах въедается во всё — в одежду, в волосы, в саму душу. Вокруг толпились зеваки — грузчики в засаленных робах, какие-то мрачные типы с сигаретами в зубах.

Я вышла из машины и на секунду остановилась, вбирая в себя атмосферу. Порт жил своей жизнью. Где-то вдалеке гудел буксир, лязгали цепи, кричали чайки. Но здесь, у дома, стояла особенная, тяжелая тишина.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. Запах крови я почувствовала за три ступеньки до входа — сладковатый, железистый, он перебивал даже вездесущую вонь порта. Внутри было темно и тесно. Комната служила и мастерской, и жильем. На манекене висело неоконченное платье из дешевого ситца, украшенное рюшами — явно для девочки. Рядом на столе лежали катушки ниток, ножницы, сантиметровая лента. И тут же, перечеркивая этот уютный беспорядок, на полу, на половике, связанном из лоскутов, лежало тело.

Я заставила себя посмотреть. Элис Моро лежала на спине, раскинув руки. Её лицо, искаженное предсмертной мукой, было обращено к потолку, но глаза были закрыты — кто-то из полицейских уже опустил ей веки. Темные волосы слиплись от крови. Удары ножом были хаотичными, яростными — такие наносят либо в припадке безумной злобы, либо когда боятся. Очень боятся.

— Эксперты уже работали, — тихо сказал Харрис у меня за спиной. — Смерть наступила между полуночью и двумя часами ночи. Орудие — что-то вроде рыбацкого ножа, широкое лезвие. Но самое странное здесь.

Он указал на угол комнаты. Там, у старого комода, стояла маленькая железная кровать, застеленная лоскутным одеялом. Одеяло было откинуто, подушка смята. На стене над изголовьем висели детские рисунки, приколотые кнопками. Кораблики с треугольными парусами, солнышко с лучиками-палочками, домик с трубой. И на одном из рисунков — две фигурки, большая и маленькая, держащиеся за руки. Внизу корявыми печатными буквами было выведено: «МАМА И НАДЯ».

— Девочка была здесь, когда это случилось, — медленно произнесла я, и это был не вопрос. — Она спала.

— Похоже на то, — кивнул Харрис. — Но никаких следов борьбы. Никаких следов ребенка. Будто её просто... забрали.

Я присела на корточки перед кроватью. Провела рукой по смятой подушке, словно пытаясь нащупать остатки тепла. Мой взгляд скользнул по рисункам, по корабликам, по солнышку. И тут я заметила то, на что другие не обратили внимания. Под кроватью, почти скрытый тенью, лежал маленький тряпичный заяц с оторванным ухом. Игрушка была брошена в спешке, но не испачкана кровью. Девочка либо выронила её, когда убегала... либо когда её уносили.

— Харрис, — позвала я, не оборачиваясь. — Убийца пришел не за Элис.

— Что?

— Посмотри на дверь. Нет следов взлома. Элис знала его. Впустила сама. Возможно, даже предложила чаю, — я кивнула на две чашки, стоявшие на кухонном столе. В одной из них еще виднелась коричневая лужица на дне. — Они разговаривали. Он ждал. Ждал, пока девочка уснет. А когда она уснула, он сделал то, за чем пришел. Элис пыталась его остановить. Поэтому такая ярость. Поэтому столько ударов.

Я встала, и в моих темных глазах блеснул холодный, опасный огонек.

— Это не просто убийство, Харрис. Это похищение, замаскированное под убийство. И если девочка еще жива, время уходит, как вода в песок. Нужно поднимать старые связи. Контрабандисты, торговцы живым товаром — кто сейчас держит порт в кулаке?

— Семья Маркони. Итальянцы. Но они не сунутся в похищение ребенка, это грязно даже для них.

— В порту всё грязно, Харрис. Даже вода.

Я еще раз обвела взглядом комнату. Манекен с неоконченным платьем, кровать с рисунками, одинокий заяц на полу. Вся жизнь Элис Моро была в этой комнате. И теперь эта жизнь превратилась в уравнение со смертью, в котором не хватало главной переменной — маленькой Нади.

Я вышла на крыльцо. Ветер с залива ударил в лицо, принеся с собой запах соли и разложения. Я закурила, глубоко затягиваясь. Внизу, у причала, покачивались на волнах рыбацкие баркасы. Черная вода лениво билась о сваи, как будто порт дышал, медленно и тяжело. Где-то там, в этом лабиринте из досок, металла и человеческой алчности, была спрятана маленькая девочка, которая рисовала кораблики и любила свою маму.

Я бросила окурок в воду и, не оборачиваясь к Харрису, тихо сказала:

— Я беру это дело.

Это не было просьбой. Это был приговор.

Глава 3. Тени на воде

Туман наползал с залива медленно, как вор, боящийся спугнуть жертву. Он пробирался между ржавыми контейнерами, облизывал холодным языком сваи причалов, заставлял фонари светить тускло и безнадежно. К тому времени, как мы с Харрисом покинули дом Элис Моро, порт превратился в декорацию к дурному сну — все звуки стали глуше, очертания предметов расплылись, а собственная тень казалась чужой.

Я стояла у края пирса, глядя в черную, маслянистую воду. Где-то в глубине, под слоем мазута и водорослей, лежали тайны, которые этот порт хранил десятилетиями. Контрабандные цепи, ведущие через всю страну; скелеты неудачливых должников, обвязанные ржавыми цепями; истории о людях, которые ступили на эти скользкие доски и больше никогда не вернулись. И теперь где-то здесь, в этом царстве ржавчины и гнили, была спрятана семилетняя девочка.

— Местных уже опросили, — Харрис подошел сзади, держа в руке помятый термос. Он протянул его мне. — Никто ничего не видел. Стандартная песня: «Мы спали», «У нас своя работа», «Мы не стукачи». Даже старый Джефферсон, который вечно торчит на своем баркасе и знает всё, что происходит на милю вокруг, притворился глухим.

Я сделала глоток обжигающего черного кофе. Вкус был отвратительный, но именно это и помогало думать.

— Значит, они боятся. И боятся не полиции. Боятся того, кто сделал это. Или тех, кто за этим стоит.

Я прислушалась к звукам порта. Хлопанье флага на ветру, скрип досок, плеск воды о сваи. И еще один звук, далекий и едва различимый, — чей-то разговор, обрывки которого ветер приносил с северной стороны, где стояли старые рыбные склады.

— Пойдем, — бросила я и двинулась в сторону звука.

Харрис закатил глаза, но пошел следом. Он уже начинает привыкать, что когда я говорю «пойдем», спорить бесполезно. Я двигалась сквозь туман, как хищник, почуявший добычу, — длинные ноги, черная куртка, решительный профиль. В этом свете, под этими фонарями я сама была частью нуарного пейзажа.

Мы прошли мимо груды ржавых якорей, похожих на скелеты гигантских птиц, мимо штабелей подгнивших досок и вытащенных на берег баркасов, которые ждали починки уже много лет. Звук разговора становился громче. У заброшенного склада с выбитыми окнами, под единственным фонарем, собралось несколько человек. Они стояли тесной группой и тихо переговаривались, но когда заметили приближающихся детективов, разговор оборвался на полуслове.

Я сразу выделила главного. Мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом и седой щетиной. Одет в старую рыбацкую робу, но руки выдавали его — на костяшках набиты выцветшие чернильные якоря, а на пальцах шрамы. Такие шрамы оставляет не рыбацкий крючок, а леска, когда её с силой наматывают на руку... или на горло жертвы.

— Вы кто? — спросила я, останавливаясь в нескольких шагах.

Мужчина сплюнул на землю и оглядел меня с головы до ног. Увидев значок, который я предусмотрительно достала из кармана, усмехнулся.

— Полиция. Знаю я вас. Вы уже были здесь час назад. Толстый сержант с блокнотом. А вы, значит, из других.

— Из других, — спокойно подтвердила я. — И вопросы у меня другие. Меня зовут Грэйс. Я хочу знать, кто в этом порту занимается живым товаром.

Лицо мужчины дернулось, но он тут же взял себя в руки.

— Не знаю, о чем вы, мисс. Здесь честные рыбаки. Мы ловим треску и камбалу. Живой товар — это к Маркони, а у нас — профсоюз.

— Лжете, — холодно сказала я. — Вы не рыбак. У вас пальцы в шрамах, которые оставляет леска, натянутая вручную. Леска не для рыбы, а для контрабандных тюков под водой. Вы поднимали грузы со дна в темное время суток. И Маркони вам не босс, а конкурент. Вы работаете на кого-то другого. На кого?

Мужчина перестал улыбаться. Его спутники нервно переглянулись.

— Вы не из отдела убийств, — медленно произнес он. — Те так не смотрят.

— Я из отдела, который знает всё, — я сделала шаг вперед. Теперь мы стояли почти вплотную. — Сегодня ночью убили женщину. Элис Моро. Портниху. Её дочь пропала. Девочке семь лет. Она рисовала кораблики и боялась темноты. И сейчас она где-то здесь, в этой дыре, одна, напуганная до смерти. Я не спрашиваю вас о мокрухе. Мне плевать на ваши разборки и на то, кто кому перешел дорогу. Я хочу знать, куда могли увести ребенка.

Повисла тяжелая пауза. Ветер трепал полы моей куртки, туман клубился вокруг наших ног, словно живое существо. Харрис стоял чуть поодаль, положив руку на кобуру — на всякий случай.

Наконец рыбак заговорил. Его голос стал тише, утратив прежнюю браваду.

— Детей мы не трогаем, — сказал он, и на этот раз в его голосе звучала если не честность, то хотя бы убежденность. — Это закон порта. Даже Маркони его соблюдает. За детей — пулю в затылок без разговоров. Все знают.

— Тогда кто мог его нарушить?

Мужчина заколебался. Он посмотрел на своих товарищей, как бы ища поддержки. Те отвели глаза.

— Есть один... — он запнулся. — Вы про «Ржавый якорь» слышали?

— Бар на восточном пирсе, — кивнула я. — Притон для самой грязной пены. Я читала отчеты.

— Это не просто бар. Это плавучая тюрьма. Под ним, в трюме старой шаланды, которую притопили еще в двадцатых, есть каюты. В них держат товар перед отправкой. Контрабанду, которую нужно спрятать на пару дней. Иногда — людей. Тех, кто задолжал, тех, кого выкупают. Но несколько месяцев назад там появился новый игрок. Чужак. Никто не знает его имени. Платят хорошо, задают вопросы плохо. Он приходит и уходит через восточный док. Говорят, у него свой баркас, быстрый, с переделанным двигателем.

— Он брал детей? — я подалась вперед, чувствуя, как внутри всё закипает.

Рыбак опустил глаза и тихо, почти шепотом, ответил:

— Месяц назад пропала дочка мусорщика из Южного района. Её искали три дня, а потом нашли у старого волнореза. Живую, но... — он не договорил. Его кадык дернулся. — Она ничего не помнила. Вообще ничего. Только плакала и звала маму. Мамы у неё не было.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Значит, это не первый случай. Значит, кто-то методично, как паук, плетет сеть.

— Как его найти? — спросила я. — Чужака с баркасом.

— Я не знаю. Клянусь. Но в «Ржавом якоре» есть бармен, Молчун. Он единственный, кто говорит с Чужаком напрямую. Если кто-то и знает, где сейчас девчонка, это он. Только он вам ничего не скажет. Скорее, нож в бок получите, чем ответ.

— Слушай сюда, старый пидор, — мой голос стал тихим, но в нём звенел металл. — Ты будешь сейчас говорить, или я лично прослежу, чтобы твою поганую шконку обыскали от и до. У меня есть ордер на обыск этой территории — шучу, нет у меня нихера, потому что меня только что выперли из убойного отдела, но я, блядь, найду способ тебя достать. Понял? Я найду твою контрабанду, найду твои трупы и посажу так глубоко, что ты будешь раком стоять перед прокурором и молиться, чтобы он тебя хотя бы в задницу не трахал!

— Вы с ума сошли, — прошептал он, отступая.

— Сошла? — я почти засмеялась. — Да, блядь, сошла! Потому что там, нахуй, ребенок! Семилетняя девчонка, которую сейчас, возможно, насилуют эти твои дружки! И если ты мне сейчас не скажешь, куда её могли увести, я, клянусь, пристрелю тебя нахрен прямо здесь! И скажу, что ты оказал вооруженное сопротивление!

Харрис схватил меня за плечо.

— Грэйс, твою мать, успокойся!

— Отъебись, Харрис! — я вырвала руку. — Или ты тоже за компанию получишь!

Но рыбак уже сломался. Он забормотал что-то нечленораздельное, но я уже всё поняла. Я развернулась и пошла обратно, к машине. Харрис едва поспевал за мной.

— Ты же не собираешься идти в «Ржавый якорь» прямо сейчас? — спросил он, тяжело дыша. — Это самоубийство, Грэйс! Там собирается всё отребье порта. Нас просто не выпустят оттуда живыми. Нужно подкрепление, ордер, мать твою...

— Если мы заявимся туда с подкреплением, Харрис, девочка умрёт, — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Чужак поймет, что мы напали на след, и просто избавится от улики. Надя Моро — это улика. Живой товар, который стал слишком горячим. Единственный шанс — это тихо войти, найти Молчуна и заставить его говорить. Без шума. Без ордера. Без правил.

— Ты понимаешь, что ставишь на карту не только дело, но и свою жизнь? — Харрис схватил меня за рукав. — Грэйс, это не игра, блядь!