— Прекрасно, неси домой и к нам возвращайся!
Остроносый Уве унесся по чистому хрустящему снегу в сторону Монастыря, оставляя за собой неглубокие следы.
***
— Дай-ка еще раз угадать попробую. За крест вас повязали и отправили в тюрьму, а там ты захотел убежать и скакнул в другой мир по желанию? — Секунда легла рядом со мной калачиком на койке, прижимая к себе коленки и обнимая их.
— Или проводились магические обряды в замке, вдали от нищенских глаз, а вас сделали подопытными, и только ты уцелел, — Кварта тоже, притомившись, откинулась на мягкую перину.
Я продолжал сидеть, забравшись поглубже к стене и прислонившись к поскрипывающим доскам корабля спиной.
— Нет, carini. Все не так прозаично, — ухмыльнулся я.
Да, их вариант развития событий звучит интересно: он бы хоть немного прояснил ситуацию... Но нет.
***
— Подходите, подходите! Товары, никогда не виданные ранее!
Солнце уже начинало заходить, рабочий день подходил к концу. Уве удалось напопрошайничать лишь пару серебряных за все это время, а Гарри подрезал еще пару кошелей. Не более трех в день — железное правило. Иначе можно привлечь лишнее внимание к компании ребятишек. Да и этого хватало. Сегодняшний улов, вкупе с проданным Крэем мусором, тянул на месячное пропитание для всех. Самое оно к праздничному столу.
Аб, как самый опытный, ходил и сбагривал добытое по разным торгашам. Хлеб, шоколад, печенье, вяленое, и не только, мясо... Всего получилось в избытке.
Крест, чтобы не привлекать лишнего внимания к знакомым служителям лицам, поручили вернуть Уве. Что парнишка благополучно и сделал, с невинными глазами получив в качестве благодарности головку сыра и несколько бутылей свежего молока.
Все это Крэю доложил шныряющий туда-сюда Гарри. Деньги и драгоценности никогда не стоило держать при себе, лучше сразу иметь еду. Парни были счастливы, что тяжелая пора взлома амбаров и опасной кражи пропитания осталась в прошлом. Действовать безопаснее — гораздо приятнее и спокойнее.
— Что ж, пора собираться, думаю, на сегодня хватит.
— Крэй, будешь?
Гарри протянул горячий пирожок и стакан согревающего глинтвейна, купленный неподалеку.
— Спрашиваешь! Безусловно.
Покалывающий горло, но так приятно пахнущий напиток Крэй выпил в пару глотков. Надкушенный Гарри пирожок также ушел за милую душу.
— Давай еще возьмем по дороге обратно!
Крэй открыл глаза, закрывшиеся от удовольствия после тяжкого труда на холоде.
Гарри рядом не было. Не было и торгового барахла. Не было снега. Ничего знакомого вокруг не было. Лишь пустой стакан из под глинтвейна в руке.
***
— Вот так просто?! — Кварта аж в ладошки хлопнула.
— Да, так просто. Раз — и всё. Ни магов, ни наночастиц, ни инопланетян, ни чудовищ, ни угроз, ни монстров. Но радости от этого не прибавилось...
***
Мальчишка, укутанный в теплую одежду, начал сильно потеть. Сумерки резко сменились на слепящее солнце. Под ногами не хрустел снег. Более того, ноги наполовину ушли в песок. Крэй стоял, вкопанный в землю, на берегу тропического острова. Тропического... На тот момент невольный путешественник не знал такого слова. Не знал даже, как выглядит берег.
***
— И что, что дальше, Крэй? Как ты откопался, выжил?! — Секунда оживленно внимала каждому слову.
— Хех, это самое забавное и грустное.
***
Первые секунды мальчик пытался прийти в себя. Резкая смена климата ударила в голову. Крэй и раньше пил глинтвейн, но этот классический для праздника легкий алкоголь никогда не производил такого эффекта. Обморок? Приступ? Что это? Беспризорник из Кведлинбурга не знал. Попытался зажмуриться и вновь открыть глаза в родном для себя месте. Спустя десять попыток паренек понял — бесполезно. А становилось все жарче и жарче.
Сняв с себя лишнюю одежку, раздевшись по пояс, начал откапывать ноги.
Не успев зачерпнуть песок пару раз, Крэй уже летел вниз головой в воздухе. Земля предательски виднелась где-то внизу. И становилась все ближе и ближе. Это мальчик понимал в блеклом круговороте своего полета, во время того, как взгляд успевал цепануть — где верх, а где низ. Зажмурившись изо всех сил, он молился Богу, лишь бы очнуться от страшного сна. Пролетел так минуту, задыхаясь, голову кружить перестало. Парень почувствовал, что упал. На нечто очень мягкое. Вовсе не больно. Весь импульс падения погасило нечто теплое и нежное.
Мальчик боялся открыть глаза. Еще больше он боялся их не открыть и оставаться в неведении. Взвешивая все за и против, спустя пару минут плавучего состояния в чем-то теплом и мягком, любопытство и страх перед неизвестностью победили.
Огромная, тянущаяся дальше, чем Крэй мог видеть, вата розового цвета несла его на себе. Именно несла. Мальчик словно плыл по течению реки. Розовой, плотной, ватной реки. Справа и слева виднелись растения красного и синего цвета. Надо головой летали птицы. Обычные птицы. Воробьи, вороны...
***
— Крэй, неужели тебя так и мотало дальше без остановок? — Кварта сказала это очень тихим голосом.
Видимо, только сейчас она поняла, как тяжко было тогда мне, двенадцатилетнему, оказаться в такой ситуации. Куда страшнее и опаснее, чем двум сестрам с опытным бойцом-авантюристом посреди океана.
— Не совсем, но тут ты уже близка к истине.
***
Нестись вниз по течению было... убаюкивающе. Спустя какое-то время, сначала пытавшийся бултыхаться и сопротивляться, маленький Крэй просто-напросто уснул. Он устал, ему одиноко, страшно. Но сейчас он находился хотя бы в комфорте, тепле и некой безопасности, не падая вниз головой к земле, не замурованный в песке на незнакомом берегу в палящую жару.
— Крэй, ты чего замечтался?
Гарри толкнул друга, смотря на него с удивленном видом.
Крэй открыл глаза — он вновь стоял в своей теплой одежде на торговой площади немецкого городка. Гарри улыбался, снег медленно падал.
И Крэй открыл глаза еще раз. Теперь он лежал на постели. В незнакомой ему комнате. Укутанный, с компрессом на лбу. Гарри оказался лишь мимолетным сном. Весельчак Гарри, упрямый и ловкий Аб, несносный Уве, прекрасные заботливые старшие сестры Барбел и Лизи — все они остались в прошлом навсегда. Больше он никогда их не видел, лишь во снах.
— Очнулся, бедняжка?
У кровати сидела миловидная бабушка в очках и вязаной шапочке, протирая тряпочкой вспотевшее лицо Крэя.
— Где я?
— Все хорошо, ты в безопасности, все в порядке, милый. Эй, Жень, иди сюда!
— Немчик очнулся?
Из-за угла вышел усатый мужчина в военном кителе. Не похожим на форму, которую знал Крэй. Фасон, пошив... Иное. Но то, что он военный — понятно мальчику сразу. Погоны, нашивки...
— Прекращай, мы тут все - немчики, забыл, что не в Советах уж?
— Забудешь тут, баб Лен. На немецком чай говорю с вами, не русском.
— Кончай паясничать, ребенка надо в чувства привести.
Крэй лежал молча и даже не пытался вырваться, убежать или задать лишний вопрос. В кровати, за двумя слоями одеял и пледов, мальчик чувствовал себя, как дома... И еще он слаб. Все тело лихорадило.
— Парень, как звать тебя?
Усатый военный присел на край кровати и с суровым видом смотрел на Крэя, без капли жалости в глазах. Скорее, как на неизвестного врага, анализируя, размышляя, что с ним делать. Казнить или помиловать?
— Крэ... — мальчик закашлялся, — Крэй.
Настоящее свое имя парень оставил далеко позади и забыл про него. Имя, которое он придумал себе при встрече с Монахами, понравилось куда больше, чем данное родителями.
— Крэй, ты из Гитлерюгенд? Дойчес юнгфольк?
— Что? Дойчес что?
На лице парня красовались не только капли холодного пота, но и искреннее удивление.
Бывалый солдат не привык сразу верить на слово и продолжил допрос.
— Пимпфам ты? Отвечай!
Солдат прикрикнул, резко, дерзко. На детей нацистов в этом возрасте такое работало всегда, маленькие дети не выдерживали прессинга, особенно в стрессовых ситуациях, в коей Крэй и находился. Только солдату Евгению, прошедшему фронт, на чужбине, совсем близкому к победе над врагом, даже рядом не приходило в голову, насколько стресс мальчика Крэя велик. И почему.
— Я не знаю! Pümpflein? О чем вы?!
Вместе с влагой, исходящей из кожи, теперь появилась и влага соленая. Слезы непроизвольно потекли по щекам несчастного потерянного мальчика.
— Женя, прекрати, видишь же — он не нацист!
Хелена, урожденная немка, участвующая в Германском Сопротивлении все эти годы, добрая и познавшая жизнь женщина, сразу распознала в мальчике чистую душу. Евгений должен был убедиться до конца. После такой проверки любой мальчуган бы выдал все.
— Прости, парень. Обязательства.
Крэй плакал. Он не понимал, что происходит. Ему плохо, начинало тошнить.
— Неси таз, скорее!
Как раз вовремя, мальчика вырвало в принесенную Евгением бадью.
— Вот так, тише, тише милый.
— Воды, прошу...
Евгений открыл фляжку и поднес ко умоляющему в жажде рту Крэя. Жадно, ненасытно больной мальчик осушил ее до дна.
— Как тебя в лес занесло без рубахи, без шапки, скажи хоть? Причем в чащу такую глубокую. Если б наши случайно не наткнулись, поминай как звали... Прости еще раз, что накричал.
— Я... Я...
Крэй не знал, что ему ответить. Он и правда — не знал и желал узнать ответы.
— Я не знаю. Я продавал безделушки, с братом выпил глинтвейну, заел пирожком...
— Так, продолжай малец, ну...
— В следующее мгновение — оказался закопан в песке на берегу, палило солнце... До этого зима, а затем вдруг лето...
Баба Лена и Евгений переглянулись. Солдат цокнул языком.
— Я разделся, было жарко. Затем вниз, лечу... Падаю. Кубарем валюсь вниз... Потом мягкая ватная розовая река, необычные деревья... И я уснул. И вот я здесь... Где я?
— Кведлинбург, Германия. Знакомо? Узнаешь название?
Солдат всерьез обеспокоился за мальчишку. Горячка и бред — недобрые знаки.
— Да, я здесь вырос...
— Родителей как зовут, где живут?
— Они... Умерли. Давно, от болезни. Я с братьями живу в монастыре...
— Понятно. Отлеживайся, мы за тобой присмотрим. Скоро будешь как новенький! Баба Лен, на минуту можно вас?
— Нет, милок, нельзя! Видишь — за парнем уход нужен. И так понимаю, без слов. Тише, тише родной, на, еще попей водички и отдыхай. Все будет хорошо...
***
Девочки по бокам лежали в тихом ужасе. Боясь перебить и задать лишний вопрос, они тяжело дышали. Уже сухие, уже согретые. Но им неуютно и грустно. Они чувствовали всю ту боль, что испытал тогда я. Просидев в тишине пару минут, Кварта выдернула меня из раздумий о прошлом.
— Крэй, а что дальше? Ты опять переместился? Как ты так жил, это же...
— Ужасно? Да, это ужасно, отвратительно, страшно, мучительно. Но — я жил. И успокою — ребенком я так пропрыгал по кочкам не много. До следующего скачка прошло три с лихом года.
— Ты жил в Кведлинбурге все эти годы?
— Нет, в СССР, на Севере. Меня с собой увез Евгений в Териберку. Решил, что мне будет лучше под боком у выигравшей Войну страны, усыновил и обучаться отправил... Русский изучить за полгода, с ним общаясь - не так сложно. Сказал, у меня талант к языкам, — я улыбнулся.
И правда, талант, сейчас точно стало понятно.
— А дальше? — Секунда посмотрела на меня пронизывающим и грустным взглядом.
— А дальше...
В медбей зашел капитан корабля.
— Ĉu ĉio estas en ordo?
— Ordo! — ответил я.
Первое правило нового для себя языка — повтори последнюю фразу. Обычно вначале это всегда вопрос типа: «Все в порядке?». Надеюсь, я угадал и не нагрубил. Толстенький усатый капитан в годах очень вежлив, учтив, и в глазах читается забота. Как сказал мне в свое время, когда я еще вел счет годам, Евгений: «Ты хорош в двух вещах. Понимать языки, и понимать людей».
И я понимал: человек стоящий перед нами — хороший человек, не желавший зла.
Глава - Авантюрист. Из книги “Синкретизм” цикла Мимесис.
https://author.today/reader/283242/3112438
1 - Вторая Родина
— Разберите следующие рассуждения: а) «Книги являются источником познания и удовольствия; таблица логарифмов есть книга; следовательно, таблица логарифмов есть источник познания и удовольствия» Правильно ли это?..
Кирилл Васильевич в привычной ему манере диктовал резво и не давал времени обмозговать услышанное. Говорит — пиши. Повторений не будет. Строгий, порой даже грубый. Человек, прошедший войну, не сюсюкался с подростками. Мог и бранным словом покрыть не явившихся на нововведенный урок логики и психологии, порой и подзатыльник с любовью от всей широкой русской души отвесить не чурался.
Но учитель — крайне хороший.
Подглядывая в тетрадь соседа по парте, не поспевая за скорой русской речью, Крэй понял это уже в первый год в новой школе.
«Хороший-Плохой», «Свой-Чужой»... Понятия, весьма размытые для беспризорника Чумной Саксонии, ворующего еду, обирающего карманы, удирающего от Бычар по запутанным Гассенам Кведлинбурга...
С жаргонизмами его Мира ушли в небытие и подложки знакомых слов. В послевоенном СССР, в Териберке, куда его по доброте привез с собой и усыновил офицер Евгений — символические «Хороший-Плохой» расслаивались еще сильнее.
Когда однополчане Евгения нашли умирающего полуголого ребенка в лесу Германии — Крэй вполне мог оказаться для них «Плохим». Частью Юнгфольк — детей с промытыми мозгами, нацистов, готовых умереть за свою идею. Но виноват ли ребенок, которому с детства внушали, что другой истины не существует? Можно ли считать неокрепший ум «Плохим», расстреливать на месте, брать в плен и судить, как всех?
Окажись Крэй не ребенком из чужой реальности, а юным солдатом врага... Кто-то в полку готов был придушить таких на месте. Но они и сами тогда не отличались бы от зверей, за такое Евгений собственноручно отправил бы под трибунал. Иные русские солдаты относились к таким детям неоднозначно. Если Крэй касался этой скользкой темы, солдаты отвечали, что отпустили бы ребенка или попытались перевоспитать...
Что сказали бы те ребята, побывав на месте их командующего Евгения?
Крэй понял так: наверное, есть до сих пор негласное табу на информацию о том, как десяти-пятнадцатилетние гитлерюгенд заживо сжигали в танках русских солдат, сбивали самолеты, расстреливали невооруженных пленных, и, наконец, уже после 9 мая 1945 года целились через снайперские прицелы в праздновавших Победу фронтовиков.
Евгению «посчастливилось» вместе с подполковником союзнических войск Робертом Даниелем бок о бок освобождать концентрационный лагерь Берген-Бельзен.
Услыхав хлопки выстрелов, оба побежали к ограде. Там стояли четверо. Молодые эсэсовцы. Скорее всего — Гитлерюгенд; выглядели очень юно. Двое из молодняка стреляли и по трупам, и по живым людям. Юноши старательно метили мужчинам и женщинам в промежность, чтобы причинить максимум боли. Двое других смотрели...
Не задумываясь, Роберт пристрелил троих из них, а четвертый, что находился на мушке у Евгения — убежал... Потому как русский офицер не смог нажать тогда на спусковой крючок, увидев слезы и трясущиеся руки парня. За что себя до сих пор и корит, и мучает, а также терзает вопросом — правильно ли поступил, когда посмотрел в глаза растерянному ребенку, немногим старше самого Крэя пять лет назад. Тот мальчуган во вражеской форме — явно не испытывал радости от происходящего.
Страх и печаль. В глазах мальчишки Евгений в долю секунды, инстинктивно взводя оружие, увидел их. Страх за свою жизнь, но не перед русским солдатом. Страх, что «старшие» и «товарищи» — убьют и его. Убьют за иные мысли. Иное отношение. Сострадание к человеческой жизни. Это была не его война. Пропаганда не подействовала. Он оказался в заложниках ситуации, вынужден делать все, что и другие. Поддакивать, кивать головой и кидать от сердца к солнцу руку. Или самому стать убитым в свои неполные двенадцать.
Считанные секунды зрительного контакта с Пимпфом, и Евгений все это понял. И опустил винтовку.
Что стало с тем «четвертым» — теперь уже вряд ли когда-нибудь будет установлено. Как сложилась судьба человека, кем стал и как прожил жизнь — неизвестно.
Евгений надеялся, каждый день глядя на Крэя, что поступил верно. Дети — не виноваты, что становятся инструментами в чужих отвратных руках. По крайней мере — не все. Кто-то все-таки предрасположен к насилию, желает хаоса, сеять смерть... Но как это распознать?
Кто «Хороший», а кто «Плохой»?
Евгений после окончания Войны, прикладываясь легонько вечерами к бутылке, частенько заводил философские беседы с приемным сыном.
«Стал бы я „Плохим“, убив неизвестного ребенка? Стал ли „Хорошим“ — отпустив его? Скольких я убил оболваненных, а сколько тех — у кого не было выбора? Плохой я человек, или Хороший?»
И ответы на эти вопросы помогал найти ставший для ветерана душевной опорой Крэй.
«Ты — „Хороший“. Тот, кто задается такими вопросами — „Хороший“ в любом случае. Для меня точно всегда будешь „Хорошим“. Плохой человек — кинул бы меня, там где нашел. Перевалил бы на Немецкую старушку полудохлую обузу и слинял. Как тебе и предлагали многие. Сын полка... Ты тогда сказал, что это все прекрасно, но парню нужны не безликие отцы-братья, а один настоящий отец. Взвалил на себя огузка. Для меня — все просто. Ты — Хороший.»
Слова Крэя успокаивали. Страшные мысли об окровавленных бесчисленных трупах, грязи и боли — улетучивались. Благодаря приемному сыну фронтовик мог спокойно уснуть.
Спустя несколько лет, переехав с Крэем из захолустной Териберки в промышленный городок Мончегорск — Евгений стал меньше поднимать эту тему.
Но сам Крэй до сих пор так и не мог до конца придать правильное значение словам «Хороший» и «Плохой».
Мировая Война, которая для этого Мира являлась уже второй за короткий период, для него оставалась чуждой. Четкое понимание в голове осело одно — это ужасно. Плохие наслаждались насилием, Хорошие спасали людей. Большего для него не нужно. Всей истории паренек не понимал. Как и Мира вокруг — он был иным. Устои, обычаи, правила, вещи, одежда, механизмы — все другое.
Евгений не сразу поверил мальчику, посчитав его слова об ином Мире за бред от жара. Однако, наблюдая с каждым днем, что тот совершенно иных взглядов на жизнь, манер, поведения и памятных деталей — начал понимать. Ребенок может многое выдумать, замещая мрак войны фантазией, потерять память... Но настолько исторически верные факты и подробную жизнь, с честными глазами, без доли сомнения — вообразить невозможно. Евгений в принципе многое понимал по глазам и привык доверять тому, что считывал с зеркала души... Потому все больше располагался к парню, тренировал и укреплял физически, обучал языку, рассказывал про современную жизнь, как что устроено, историю...
Крэю же в школе поначалу было крайне тяжко и без уроков истории. Особенно учитывая способ его обучения русскому — из разговоров солдат, поучений Евгения, из речей учителей, повторяющих материал на немецком в первое время.
На удивление — все тридцать детей в классе вели себя «Хорошо». Не было злых и задир. Никто не унижал, не притеснял за то, что он «Немчик», что не от мира сего (буквально), с трудом находит общий язык, чаще помалкивает и обучается с буксировкой русскому. Напротив — помогали, объясняли непонятное. Никому, по совету Евгения, свою историю про другой Мир Крэй не рассказывал. Его неосведомленность принимали за отрешенность немецкого паренька-сироты, жившего на улице. Это и в самом деле недалеко от правды.
Но то — в школе. А вне ее стен сегодня вечером Крэя поджидали ребята совсем иного склада ума. Именно из-за Кеши Крэй никак не мог сосредоточиться на задании и думал про «Хороших и Плохих».
— Сдаем работы.
Неминуемая рука учителя дотянулась и до его листка, не давая лишней секунды. Что успел — то успел. А успел списать Крэй у соседа немного, больше утопал в своих думках.
— Кирилл Васильевич, можно минутку?
— Не думай, что к тебе особое отношение за то, что ты мой тезка. Все, контрольная окончена. Всегда милости прошу потом — приходи, доучивай.
— Но...
— Никаких «но», Кирилл! Дисциплина новая — не страшно, если ошибешься. Вас, поверь, тут таких полкласса. Беги гуляй, свободен!
— Спасибо, Кирилл Васильевич... До свидания.
Только учитель звал Крэя по официальному русскому имени. Все близкие так и обращались к нему «Крэй». Так ему куда комфортнее. Ну, почти все...
— Кир, правда собрался с ними пойти? — поджидая на выходе из школы, спросил Антоха.
— А почему нет? Ребята предложили... — Крэй и сам сомневался в своем решении.
— Знаю, что они тебе «предложили»! Не повод в авантюры с гопниками вляпываться...
— Да я по жизни — авантюрист. Не впервой, знаешь ли.
— Не боишься?
— Не, если что — всегда убежать успею.
Не открывать же общительному другу, что прежде юный гость из другого Мира воровал и мошенничал, каждый день рискуя быть пойманным в ту эпоху, когда могли и палкой забить, не церемонясь. «Сходить на встречу» в подозрительный кабачок в качестве «боевой силы»... Пустяк.
— Кеша хоть сказал, зачем? — перепрыгивая майские лужи, Антоха продолжал свой допрос.
— Кешу не знаешь, что ли?
— Потому и спрашиваю...
— Там какого-то заезжего служаку обрабатывают. Хочет вроде женить на сестре... Сказал, консервов, сахара, леденцов даст.
— Веришь?
— Почему бы и нет? Вместо школы он не просто так по улицам околачивается.
— По улицам и с людьми сомнительными...
— Потому и верю, что запасы при нем.
— Ну, смотри... Если что, ноги в руки...
— Это как?
— Черт, ты столько лет живешь в СССР и не слышал выражения?
— Слышал, но так и не понял...
— Ооо, сейчас!
Антоха, любитель экспромта, театрально встал на подвернувшуюся так удачно скамейку и задекларировал, маша руками:
Коль опасность, драки, муки,
Слушай умных ты речей:
Бери-ка, Кир, ты ноги в руки!
Катись оттуда поскорей!
В довершении — Антоха отвесил размашистый поклон.
— Аплодисменты где?
— Хех, хорошо, заслужил, — засмеявшись, захлопал Крэй. — Русский язык — сложный. С кучей смыслов и фразеологизмов.
— Но красивый же?!
— Бесспорно!
Город населяли как порядочные люди, так и болтающиеся без благих намерений шулера, гопники и другие недоброжелательные личности. После Войны часть подросшей безотцовщины превратилась в распущенное хулиганье, которого боялись девчонки и обходили стороной мальчишки.
Жизнь мончегорская была хороша. Но не слишком сытна.
В маленькой Териберке соседи, торговые работники, иногда угощали вкусной булкой. Пристроиться с книжкой к теплой печке после школы, с припасенной булочкой в придачу — красота!
Еще Крэй мог лакомиться рыбой, благодаря рыбоперерабатывающему заводу и рыбакам, выносящим ребятне спутанные тюки сетей после удачного заплыва. Грязные, в водорослях и застрявшей рыбе — сети нуждались в очистке. Детвора с радостью мчалась «отвивать» застрявшую мойву и насаживать новые крючки. Ведь за это платили вкусной рыбой. И даже деньгами! Немного, но все-таки...
После переезда в Мончегорск поесть необычного-эдакого получалось, лишь якшаясь с ушлой шпаной типа Кешки.
Нет, сам Крэй не был обделен едой. Евгений замечательно справлялся с задачей их обеспечения. А вот соседи за стенкой, одинокая мать и трое худеньких детей, ходили вечно голодными. Одна работница на всю семью зарабатывать наравне со здоровым мужчиной не в состоянии. Возила воду в бочках на санях с водокачки, хваталась за любую мелкую работу, но с трудом кормила четыре рта.
