Берег двух солнц - "Город двух имен"

Хюррем сидела у окна.

* * *

Вера ожидала красоты — она знала, что Хюррем была знаменита ею при дворе. Красота была, но она не была первым, что Вера заметила. Первым она заметила, как та сидела: прямо, без демонстративности, с тем спокойствием, которое бывает у людей, давно переставших доказывать что-либо своей осанкой. Молодая — около восемнадцати лет, может немного больше — с тем особым выражением человека, много думающего и редко говорящего всё что думает.

Рядом стояла служанка — немолодая, явно давно при ней, с видом человека, который слышал всё и не вспоминает ничего. За столом лежали бумаги — Вера успела заметить краем взгляда: письма или списки, арабским и одно, кажется, на польском.

Хюррем посмотрела на неё спокойно. Взгляд был оценивающим — не враждебно, просто точно. Она привыкла оценивать людей быстро. В её положении это был не каприз, а необходимость.

Вера поклонилась — не глубоко, в меру: она была лекарем, не придворной дамой, и это различие было важным. Хюррем приняла поклон без жеста.

— Садись, — сказала она. По-турецки, стандартная формула.

Вера села. Достала из мешка то, что брала всегда: список вопросов для анамнеза, написанный на отдельном листе по-гречески, и перо. Это был её способ начинать: сначала анамнез, потом осмотр, потом решение. Порядок не менялся от пациента к пациенту — это была её защита от того, чтобы статус пациента влиял на медицинское мышление.

— Расскажи мне что беспокоит, — сказала она по-турецки.

Хюррем смотрела на неё секунду. Потом сказала — тихо, без особого выражения — по-русски:

— Ты понимаешь?

* * *

Вера не ответила сразу.

Не потому что не поняла — поняла мгновенно. Два слова, простых, и за ними — что-то, что она не ожидала почувствовать так остро: язык. Её язык. Не язык, на котором она работала три года и успела сделать своим — греческий, ладино, рыночный турецкий. Её настоящий первый язык, который она слышала последний раз в другом мире, в другом времени, в другой жизни.

Что-то сдвинулось внутри — не больно, просто неожиданно. Как когда долго идёшь в одну сторону и вдруг слышишь запах, который помнишь с детства. Ты не ожидал, ты не готовился, и поэтому он бьёт точнее.

— Понимаю, — сказала она по-русски. Голос вышел ровным — она держала его специально.

Она не ожидала что это будет так.

Не физически — не слёзы, не дрожь, ничего внешнего. Просто что-то внутри, что она не умела назвать точно. Как когда вдруг понимаешь, что нёс что-то тяжёлое так долго, что перестал замечать вес — и вдруг на секунду его сняли.

Три года. Три года она не слышала своего первого языка — не потому что прятала его, а просто потому что в этом мире он был бесполезен. Никто здесь не говорил по-русски. Якоб говорил по-ладино и по-гречески. Кемаль — по-гречески и по-турецки. Рахель — по-ладино, Иоанна — по-гречески. Все пациенты — на своих языках, в которых не было русского.

Она думала иногда по-русски — не контролируя, просто так: когда уставала и мозг переключался на что-то привычное, когда снилось что-то, когда нужно было подобрать слово, которое на греческом было не таким точным. Но это было внутреннее — не звук, не чужой голос, не разговор. Внутреннее не то же самое, что слышать.

Ты понимаешь? — два слова, простых, и за ними язык целиком. С его ритмом, с его мягкими и твёрдыми, с тем особым способом строить вопрос, который на греческом невозможно передать с той же точностью. Вопрос по-русски — это другой вопрос, чем тот же вопрос по-гречески. Это она знала давно, теоретически. Сейчас почувствовала телом.

— Понимаю, — сказала она. И ещё несколько секунд сидела с этим.

Хюррем ждала — без нетерпения, с тем терпением человека, который сам через что-то похожее проходил и знает что торопить не нужно.

Хюррем смотрела на неё. Что-то в её лице изменилось — не большое, не театральное. Маленькое и настоящее: что-то, что напрягалось давно, на секунду отпустило.

Служанка у стены не двигалась. Она, вероятно, не понимала по-русски.

— Ты откуда? — спросила Хюррем.

— Далеко, — сказала Вера. Это был её стандартный ответ на этот вопрос — выработанный, точный, ни лжи, ни откровения.

— Это не ответ.

— Нет. — Пауза. — Но точный.

Хюррем смотрела на неё. Потом — впервые за встречу — что-то в её лице стало ближе к улыбке.

— Далеко, — повторила она по-русски. — Я тоже.

Это было, подумала Вера. Это было именно то.

* * *

Медицинская часть встречи была короткой.

Хюррем была здорова — не в том смысле, что ничего не беспокоило, а в том, что беспокойство было незначительным и управляемым: нарушение сна, которое она описала по-русски кратко и точно («засыпаю, просыпаюсь, потом не могу снова»), небольшая боль в спине после нескольких часов сидения — обычное следствие работы за столом в неудобной позе. Ничего, требующего лечения. Всё, требующее режима.

Вера осматривала методично — не потому что подозревала что-то серьёзное, а потому что осмотр всегда был полным, независимо от статуса пациента. Это было её правило с первого года: сокращённый осмотр — это неуважение к пациенту, не экономия времени.

— Когда последний раз спала хорошо? — спросила она.

Хюррем подумала.

— До похода. Он уходил в феврале.

Вера записала — по-гречески, как всегда. Это был не диагноз: это была корреляция между отсутствием Сулеймана и нарушением сна. Она не назвала это вслух — это было бы выходом за рамки медицины. Просто записала.

— Что ты делаешь перед сном?

— Пишу. — Пауза. — Письма. Или стихи.

— Долго?

— Пока не темнеет в глазах.

— Не стоит доходить до этой грани. — Вера писала, не поднимая глаза. — Письма можно. Стихи хуже. — Пауза. — Стихи требуют другого от ума.

Хюррем молчала секунду.

— Ты читала стихи? По-гречески, наверное.

— По-гречески. И по-ладино. Немного по-турецки — ещё учусь.

— По-русски?

— По-русски читала то, что помню.

Это была тонкая черта — она знала её, держала. Не исповедь. Не откровение. Просто — ответ, достаточно честный, чтобы разговор остался человеческим.

— Что именно?

— Разное. — Пауза. — Слова, которые помнят руки. Не глаза.

Хюррем посмотрела на неё долго. Потом сказала:

— Это хорошая формулировка.

* * *

Служанка принесла чай — без спроса, просто поставила и ушла. Это был знак: встреча продолжается.

Они сидели с чаем — две женщины, которые говорили по-русски в мае 1523 года в гареме Топкапы. Это была ситуация, в которой обе могли выбрать: стать официальными друг для друга или остаться чем-то другим. Хюррем сделала выбор первой.

— Ибрагим-паша прислал тебя, — сказала она. По-турецки теперь — чуть официальнее.

— Да.

— Чтобы проверить, как ты себя ведёшь?

Вера посмотрела на неё.

— Скорее всего.

— Он умный человек, — сказала Хюррем. — Иногда слишком умный.

Вера не ответила. Это была территория, на которую она не входила — придворные суждения о придворных людях в присутствии пациента. Хюррем увидела это молчание и кивнула — приняла.

— Что ты думаешь о нём? — спросила Хюррем. По-русски снова, тихо.

Вера подумала. Честный ответ требовал осторожности — не потому что она боялась сказать неправильное, а потому что думала о человеке, о котором говорила.

— Он думает по-гречески, — сказала она наконец. — Это значит, что его первый язык — детство. Парга, море, рыбный рынок. Когда мы разговариваем по-гречески, мы оба — немного другие.

Хюррем смотрела на неё.

— Ты наблюдательная, — сказала она. Без акцента похвалы — как констатацию.

— Я лекарь. Наблюдение — это работа.

— Нет. — Хюррем немного покачала головой. — Лекари наблюдают тело. Ты наблюдаешь человека. Это другое.

Вера приняла это. Не потому что это был комплимент — потому что это было правдой, и правда из чужих уст звучала иначе, чем из собственной.

* * *

Разговор перешёл — не резко, постепенно, как переходят разговоры, когда двое перестают держать дистанцию и ещё не решили насколько близко.

— Тебе здесь трудно? — спросила Хюррем. По-русски.

— По-другому, чем ожидала, — ответила Вера. — Сначала думала что трудно будет язык. Оказалось — язык не главное.

— А что главное?

— Читать правила. Не те, которые говорят вслух. Те, которые молчат.

— Да. — Хюррем смотрела в окно — на цветущее дерево во дворе. — Здесь очень много молчаливых правил.

— Ты давно научилась их читать?

— Быстро научилась. Когда другого выхода нет — быстро учишься.

Это было сказано без горечи — просто как факт, которому давно прошло время болеть. Вера слышала эту интонацию у людей, которые прошли через тяжёлое и сделали из него часть себя: не забыть, не простить в смысле разрешить, просто принять как то, из чего ты сделан теперь.

— Ты скучаешь по дому? — спросила Вера. Это был вопрос, который она редко задавала первой — слишком личный для первой встречи. Но что-то в этом разговоре сдвинуло её порог.

Хюррем помолчала долго.

— По какому дому? — сказала она наконец. — Того дома больше нет. Это был другой человек.

— Понимаю, — сказала Вера тихо.

— Ты понимаешь, — согласилась Хюррем. Без вопроса.

Они замолчали. Это было молчание, в котором не нужно было ничего говорить — оба его смысла были уже сказаны: я была в другом месте, ты была в другом месте, мы оба здесь. Это — достаточно для того, чтобы понять друг друга в главном.

— Разные пути, — сказала Хюррем через время. По-русски. — Твой — через знание. Мой — через другое.

— Да.

— Ты думала об этом? — Пауза. — Что было бы, если...

— Думала, — сказала Вера. — Не часто. — Она помолчала. — Мне кажется, это вопрос без ответа. Условие было другое. Мы разные люди в разных условиях. Сравнивать — неправильно.

Хюррем смотрела на неё.

— Умно, — сказала она. — Некоторые люди тратят годы на этот вопрос.

— Я тратила. В первый год. Потом перестала — не потому что не хотела думать. Просто поняла, что он потребляет силы, которые нужны на другое.

— На что?

— На работу. На то, что происходит здесь.

— Здесь — в Стамбуле?

— Здесь — в любом месте, где я оказываюсь. Здесь — это всегда настоящее место. — Пауза. — Я долго училась это понимать. Ещё учусь.

Хюррем молчала секунду. Потом:

— Ты не жалеешь?

Вера подумала честно. Это был вопрос, который она задавала себе сама — не часто, но честно, когда позволяла.

— О некоторых вещах — да. — Пауза. — О других — нет. И не уверена, что сумела бы жить иначе. — Она смотрела в окно. — Это трудно объяснить. Когда живёшь какой-то жизнью долго — начинаешь думать, что другая жизнь была бы другим человеком. Не тобой, лучше или хуже. Просто другим.

Хюррем слушала.

— Я понимаю это, — сказала она тихо. — Я тоже думала об этом. Рогатин, дом, семья — это другой человек. Тот человек умер давно. Я — другой.

— Но ты помнишь тот язык.

— Помню. — Маленькая пауза. — Это единственное, что осталось от того человека. Язык и несколько запахов. Трава после дождя. Хлеб из печи.

— Да, — сказала Вера. Просто да — без добавлений. Потому что добавления были бы лишними.

За окном цветущее дерево стояло в полной неподвижности — ни ветра, ни движения. Белые цветы на синем небе. Май.

* * *

— Ты лечишь людей, — сказала Хюррем. Уже по-турецки, чуть официальнее. — Это твой путь здесь.

— Да.

— Мой — другой.

— Знаю.

— Ты не осуждаешь?

Вера смотрела на неё прямо.

— Нет. — Пауза. — Ты выжила и выбрала путь, который был возможен. Я выжила и выбрала другой. Оба пути — из одного материала: из необходимости, из ума, из того, что умеешь.

Хюррем смотрела на неё долго. Что-то в её лице было — не трогательным, Вера не стала бы использовать это слово. Точным. Как будто она только что услышала формулировку того, что сама давно думала, но не называла вслух.

— Хороший лекарь, — сказала она наконец. Это тоже было не комплиментом — констатацией.

— Стараюсь быть.

— Нет, — сказала Хюррем. — Ты уже есть.

Вера приняла это. Снова — потому что правда.

Они говорили ещё немного — о медицинских вещах снова: режим сна, распорядок дня, что делать с болью в спине (проще: сидеть иначе, встроить прогулку до обеда, два раза в неделю достаточно). Хюррем слушала так же, как паша — полным вниманием, без лишних слов. Это была, поняла Вера, черта умных людей этого двора: они умели слушать. Двор отбирал тех, кто умел слышать.

Служанка принесла ещё чай. Никто не торопился заканчивать.

* * *

Когда Вера уходила — та же молчаливая женщина вела её обратно через коридоры — Хюррем сказала ей у двери, по-русски, тихо:

— Приходи снова. Не когда нужен лекарь. Просто.

Вера обернулась.

— Хорошо.

— И — одна вещь. — Хюррем говорила спокойно, без нажима, с тем ровным тоном, которым говорят о важном, не делая из него события. — Здесь то, что ты видишь — держи при себе. Не потому что опасно. Просто — правило.

— Я знаю это правило.

— Знаю, что знаешь. Поэтому говорю.

Это была логика человека, который привык объяснять не для того, чтобы научить, а для того, чтобы сказать: я вижу тебя достаточно хорошо, чтобы говорить прямо. Вера поняла это именно так.

— Хорошо, — повторила она.

Хюррем кивнула. Служанка уже ждала.

* * *

Кемаль ждал её за воротами.

Не потому что договаривались — просто пришёл. Это тоже было его языком: не слова беспокойства, а присутствие там, где могло понадобиться. Она увидела его у фонтана, у того самого, мимо которого шла в апреле на первую встречу с пашой. Он смотрел на воду. Потом обернулся.

— Как? — спросил он.

Она подумала. Как объяснить.

— По-русски, — сказала она.

Он смотрел на неё.

— Она заговорила по-русски?

— Да.

— И ты...

— И я понимала. — Пауза. — Это было странно. Не плохо. Просто странно. Я не слышала его давно.

Кемаль кивнул — медленно, тем кивком, который означал понял и думаю.

— Что ещё?

— Она умная. — Вера шла, Кемаль рядом. — Не в смысле образованности — хотя и это. В смысле — видит. Людей, ситуации. Быстро и точно.

— Это важно для тебя?

— Важно в том смысле, что с ней можно говорить без дополнительного слоя. — Она думала как это сформулировать точнее. — С большинством людей при дворе есть слой: они что-то говорят, за этим что-то имеют в виду, и нужно переводить. С ней — меньше этого.

— Потому что она чужая здесь тоже.

— Да. Чужие делают меньше слоёв — потому что они уже не внутри системы полностью. Видят её снаружи чуть больше, чем те, кто вырос внутри.

Кемаль шёл рядом и молчал — тем молчанием, которое она знала как думаю и принимаю.

— Ты придёшь снова? — спросил он через улицу.

— Она попросила.

— Хорошо.

— Ты не спрашиваешь зачем?

— Нет. — Пауза. — Потому что ты не ходишь куда не нужно.

Она посмотрела на него. Это было — то. Точно то.

* * *

Дома она записала в тетрадь — не в медицинскую, в личную — несколько строк.

Писала долго. Медленнее, чем обычно. Слова давались не труднее, просто нужно было подобрать точные.

«Май 1523. Хюррем-хасеки. Медицинская часть: нарушение сна, боль в спине, оба случая незначительные, рекомендации даны. Это — в медицинской тетради.

В личной — другое.

Она заговорила по-русски. Это был первый русский язык, который я слышала с тех пор, как всё это началось. Три года. Я не думала, что это будет так. Не знаю как именно — просто не так.

Две странных вещи одновременно: мне было хорошо от этого, и мне было странно. Хорошо, потому что что-то открылось, чего я не знала что было закрыто. Странно, потому что это открылось в этом месте, в этом году, с этим человеком — а не там и тогда, где я это ждала бы.

Она сказала: я тоже из далеко. Я ответила: я тоже. Это — достаточно. Иногда один обмен делает то, для чего другим нужны месяцы.

Что мне важно помнить про неё: она видит. Быстро и без лишних слов. Этот тип ума — редкий. И он неизбежно несёт свою цену: люди, которые видят, видят и то, что лучше бы не видели. Это она тоже несёт. Я это почувствовала — не спросила.

Кемаль спросил: ты придёшь снова? Она попросила. — Да. Она попросила не потому что нужен лекарь. По другой причине. По той, что трудно называть просто, и не нужно.

Что это меняет: пока не знаю. Что что-то меняет — знаю.»

Она закрыла тетрадь. Посмотрела в окно — майский вечер, длинный, с тем мягким светом, который бывает когда солнце уже почти ушло, но ещё немного осталось. Голуби на крыше соседа. Дети на улице.

Она подумала: я слышала русский язык в Стамбуле в мае 1523 года. Это была она — молодая женщина из Рогатина, которую привезли сюда против воли и которая из этого сделала себе жизнь, другую, но жизнь. Я из другого времени и другого места. Нас разделяет всё, что только можно придумать. Нас соединяет то, что мы обе здесь и оба первых языка думают по-русски.

Это было достаточно. Это было, пожалуй, больше, чем достаточно.

* * *

Вторая встреча случилась через неделю.

Она не была медицинской. Хюррем прислала записку через служанку — по-турецки, коротко, с тем ровным дворцовым тоном, за которым не понять ни настроения, ни срочности: «Приходи». Без времени, без указания повода. Вера пришла в тот же час что и первый раз — логика подсказывала, что если нет инструкции, значит подходит то, что уже было.

В этот раз бумаги со стола убрали. Принесли что-то поесть — финики, орехи, лепёшка ещё тёплая. Хюррем сидела у того же окна, с тем же видом — цветущее дерево уже отцвело за неделю, теперь только зелень. Весна в Стамбуле шла быстро.

— Как спала? — спросила Вера. По-турецки — это был профессиональный вопрос, он так и звучал.

— Лучше. — Хюррем взяла финик. — Что ты писала тогда? В свою тетрадь.

— Осмотр. Симптомы. Рекомендации.

— На каком языке?

— На греческом.

— Всегда на греческом?

— Трактат — на греческом. Медицинские записи — на греческом. Личное — тоже на греческом. — Пауза. — Теперь.

— Теперь, — повторила Хюррем. — Значит, не всегда.

— Нет. Не всегда.

Хюррем смотрела на неё.

— Ты начала думать на греческом?

— О работе — да. О других вещах — по-разному.

— Я думаю по-русски, — сказала Хюррем просто. — Сны мне снятся по-русски. Когда молюсь — по-русски, хотя молитвы теперь другие. — Пауза. — Это не меняется.

— Нет, — согласилась Вера. — Это не меняется.

Они помолчали. Это молчание было другим, чем на первой встрече, — не первым узнаванием, а уже вторым. Чуть привычнее. Чуть менее осторожным.

— Ты была на войне, — сказала Хюррем. Это был не вопрос.

— Да.

— Белград и Родос — это говорят.

— Говорят?

— Слухи ходят. Дворец слышит всё. — Маленькая пауза. — Это правда?

— Правда.

— Как лекарь?

— Да.

— Тебе было страшно?

Вера подумала честно.

— Да. Не так, как ожидала. Страшно было в другие моменты, не в те что казались очевидными.

— Это всегда так. — Хюррем говорила спокойно. — Страшное — не там, где ждёшь.

Это была её опытная интонация — та, которую Вера уже слышала в первой встрече, интонация человека, много прошедшего и не театрализующего пройденное. Ей было восемнадцать, и она говорила как человек вдвое старше. Это не удивляло Веру — она видела такое раньше. Некоторые люди взрослеют быстро потому что у них нет выбора.

* * *

Хюррем писала много. Это Вера знала — не от неё самой, а из того, что читала в другом мире: её письма сохранились. Десятки писем Сулейману, написанных пока он был в походах, написанных по-турецки, с формулами вежливости и любви, принятыми при дворе, и под ними — что-то живое, что пробивалось сквозь формулы. Беспокойство за детей, тоска по нему, практические вопросы о делах. Это была женщина, которая любила — не для политики и не для выживания. Просто любила. Это было редкостью при дворе такого масштаба.

Она не знала, стоит ли говорить ей об этом. Про письма — нет, это было бы слишком объяснять. Но что-то другое — возможно.

— Ты пишешь, — сказала Вера во вторую встречу. — Письма. Ты говорила.

— Да. — Хюррем смотрела в окно. — Пока он в Эдирне. Письма — это способ присутствовать там, где тебя нет.

— Мне это знакомо. — Пауза. — Только мои письма идут в другую сторону. К людям, которые ждут. Не тем, кого я жду.

— Кто ждёт?

— Якоб. В Смирне. Торговец, который дал мне работу когда я только приехала. — Пауза. — Он как якорь. Пока он ждёт — есть куда возвращаться.

— Это важно, — сказала Хюррем. — Знать, что есть куда.

— Да. — Вера посмотрела на неё. — У тебя есть куда?

Хюррем молчала долго. Потом:

— Здесь. Здесь — есть. — Пауза. — Это и есть куда.

Это был её ответ — не тот, который она мечтала бы дать, может быть. Но честный. Дом — это не всегда место откуда ты. Иногда это место, которое ты выбрала, или которое выбрало тебя, или которое просто стало твоим потому что других вариантов не осталось и это оказалось достаточным. Вера понимала это лучше большинства.

— Тогда хорошо, — сказала она тихо. — Это хорошо.

В середине второй встречи Хюррем спросила кое-что, чего Вера не ожидала.

— Ты думаешь, что вернёшься?

Вера посмотрела на неё.

— Домой?

— Туда, откуда пришла.

Долгая пауза. Честный ответ требовал точности — не того, что хотела сказать, а того, что было правдой.

— Нет, — сказала она наконец. — Туда — нет. — Пауза. — Но есть другое место, которое стало домом. Другим. Я туда вернусь.

— Где?

— Смирна.

Хюррем кивнула. Не переспросила, не удивилась — просто приняла. Это тоже была черта, которую Вера у неё замечала: не нужно объяснять дальше, чем ты хочешь. Она не требовала объяснений.

— Я тоже думаю иногда, — сказала Хюррем. — Не вернуться. Просто — как это выглядело бы. Рогатин, улица, которую я помню, лицо матери. — Пауза. — Это как читать книгу о другом человеке.

— Да. — Это было точно. — Именно как книга. Ты знаешь все слова, но читатель уже другой.

Хюррем посмотрела на неё с тем выражением, которое Вера уже начинала узнавать: когда что-то сказанное попало точно. Не всегда это выражалось внешне — иногда только в том, как она молчала после.

— Ты хорошо говоришь, — сказала Хюррем. — Точно.

— Я лекарь. Точность — привычка.

— Нет, — снова то же слово, тем же тоном. — Лекари бывают точными в теле. Ты точна в словах о людях. Это другое.

— Это от наблюдения, — сказала Вера. — И от того, что два года объясняла сложное людям, которые говорят на других языках. Учишься формулировать так, чтобы поняли.

Хюррем чуть улыбнулась — первый раз в этой встрече по-настоящему.

— И тебя понимают?

— Обычно. — Пауза. — Кроме случаев, когда не хотят понимать. Но это уже не проблема языка.

— Нет, — согласилась Хюррем. — Это другая проблема.

Они обе замолчали — и в этом молчании было что-то общее: понимание того, что некоторые проблемы одинаковы для обеих, хотя пути у них разные. Это был, поняла Вера, один из тех редких разговоров, в которых люди не объясняют друг другу очевидное — потому что очевидное уже очевидно с обеих сторон.

Она уходила со вторым новым пониманием за короткое время.

Первое было из первой встречи: русский язык звучит иначе, чем помнишь изнутри. Из любого языка, который долго не слышишь снаружи.

Второе — из этой. Хюррем здесь дома — не из-за гарема, не из-за Сулеймана только. Из-за того, что сделала это место своим изнутри. Это был не маленький выбор. Это был огромный выбор, сделанный тихо и без объявления.

Она думала о Смирне. О том, что Смирна тоже стала её домом так же — тихо, через работу, через Якоба и Рахель и Димитриса, через запах порта и виноград на решётке во дворе. Не потому что она это планировала. Потому что жила там, и жизнь — то, что ты делаешь каждый день — и есть дом.

Стамбул ещё не дом. Может быть никогда не станет. Но это хорошее место для работы, и в нём есть люди, с которыми можно говорить на первых языках. Это уже немало.

В конце мая она записала в итоговую тетрадь:

«Май 1523. Хюррем — две встречи. Медицинская часть: стабильна, рекомендации выполняются, сон улучшился. Повторный визит через месяц если ничего не изменится.

Остальное — не медицинское, но тоже важное.

Она сказала: приходи просто. Это приглашение не к лекарю — к человеку. Я приму.

Что это такое, я ещё не до конца понимаю. Не дружба в обычном смысле — слишком разные условия, слишком много несказанного между нами. Не только профессиональный контакт — русский язык делает это невозможным.

Что-то третье. Возможно, у этого нет стандартного названия — два чужих человека в одном месте, которые узнали друг друга через одно общее: откуда пришли и как с этим живут. Это — своя категория.