Заповедь Трёх Служений. Часть первая

— Целый дом… айё… теснавато тут, да холодно, — оценивал он собственный комфорт.

— Зато всё наше, хе-хе, — ухмыльнулся бразилец, — слышь, ты же китаец. Завари-ка нам чайку.

— Это ужасный стереотип! — внезапно пропал акцент у Чженя, как и всегда, когда он злился, — С чего все решили, что каждый китаец умеет заваривать чай?

— Чё споришь? — Матеус немного зарычал, — Э-э-э… вон, там на подоконнике лежат травы. Сварганишь нам чего?

— Вам какой, жасминовый или зелёный? — спросил Чжень, уже разглядывая травы у окна.

— А говоришь стереотип, ха! Да какой хочешь, главное, чтобы от него не воняло. И чтоб ночью в туалет не бегали много. Глядишь Вальтер уссытся и нам придётся всё убирать.

— Да что с тобой? — вмешался Кевин, — Он здоров, просто не умеет говорить!

— Tá bom, tá bom. Se acalma aí… — проворчал Матеус на своём.

Вальтер, как обычно молчаливый, лишь склонил голову набок, наблюдая за реакцией остальных. Матеус в глубине души был рад этому безыскусному жилью: было в нём нечто первобытно-уютное. Чжень разлил всем чашечку чая, после чего все решили занять свои кровати. Кевин решил разделить комнату с Вальтером, а Чжень и Матеус расположились в другой комнате. Из другой комнаты молодой бразилец ворчал о чём-то, судя по интонации, на тему тонкого одеяла, но Кевин давно погрузился в собственный мир дневника.

Записка номер два, Июнь.

Понятия не имею, что нас ждёт завтра. Вероятно, у меня не будет времени писать, поэтому я решил описать свои эмоции сейчас, в предвкушении завтрашнего дня. Я тут подружился с Мизуки. Она говорит, здесь наши жизни сильно изменятся. Не знаю, как это вылечит мой сколиоз и зрение, я уж молчу про свою дистрофию и мою зависимость от алкоголя, но думаю, выбора у меня уже нет. К тому же, я сам согласился на это. Честно признаться, мне немного страшно. А вдруг я не справлюсь? Эх… что ещё сказать… нас не накормили, представляешь? Засранцы этакие! Я съел всего два яблока! Мой желудок сейчас так и ноет от голода. Я бы, наверное, съел целый стейк. Даже два. Ха! Вспомнил как мы с тобой однажды поехали в Лондон, искать тот самый легендарный стейк хаус, а в итоге набрели на индусский ресторан. Помню, как тебя потом воротило. А нам вот сказали, что обед будет завтра. Обед! А не завтрак! Знаешь, у нас тут все харизматичные. Розали очень красивая и храбрая, у неё красивые светлые волосы, а голос такой, ухххх. У Фрейи забавные веснушки, она тоже блондинка. Чжень и Сян типичные подростки. Блин голос у Сян такой, как из мультика, а вот Фрейя довольно странная. У неё голос такой… грубоватый. Она что-то между Евлалией и Розали. Тоже блондинка… одни блондинки… хотя они все красивые. Бразилец мне сильно досаждает, надеюсь, он успокоится. Зато я в одной комнате с немым. Просто удовольствие. Никто не будет беспокоить, правда… интересно, если он будет храпеть, как я ему объясню, что он храпит?

重生 – Чуншэ́н (Перерождение).

法螺 (fǎluó) – Раковина-шанкха (морской рог) – её звук напоминает дуновение ветра и символизирует начало нового дня, а также новой жизни.

Глубокой ночью, перед рассветом, когда горы ещё дремали под звёздным небом, зазвучал протяжной гул священной раковины-шанкхи. Его вибрация пронеслась по долине, перекатываясь эхом по склонам, пробуждая всех спящих. Один за другим монахи начинали собираться у храма, в ожидании остальных учеников. Кевин не смог выспаться. Ночные кошмары, которые тревожили его постоянно, не забывали напоминать о себе, и сегодня было не исключением. Матеус с остальными начали подниматься, пытаясь найти место, где можно умыться. Укромный угол для нужд они нашли сразу, однако умыться было негде. Пока они искали подходящий умывальник, служащий храма, поприветствовал остальных и попросил успеть всех к храму до первых лучей солнца.

— Эй, мистер… как вас там… Сынь-Вынь-Пынь… — поддразнил Матеус, — не подскажите, где здесь можно умыться?

— Господа. Моё имя Нагахару, — тот спокойно ответил, — прошу вас, у фонтана вы все сможете умыться. Отныне это место будет вашим местом омовений.

— Фу, какая гадость! — вздулся он, — Мы что, все будем мыть там свой рот? Гляньте-ка на Вальтера, он походу сто лет не мылся. И эта вода крутится туда-сюда?

— Прошу вас, успокойтесь, — спокойным тоном изъяснялся Нагахару, — Мы покажем вам место, где вы сможете очищаться и делать омовение. Вода в фонтане фильтруется. Та, что выходит наружу, идёт из источников, а та, что смывается, омывает землю глубоко-глубоко. Попрошу поторопиться и поспешить к храму.

Небо постепенно рассеивало тьму, и с восточной стороны уже пробивались первые лучи утреннего солнца. Кевин, проснувшись чуть раньше других, надел очки, без которых ему было не разглядеть деталей на расстоянии вытянутой руки. Теперь им предстояло пройти тот же путь, что и вчера: взобраться от деревянного дома, что находился довольно низко у подножья, до храмовых ворот. Поднимаясь по тропе, он невольно подумал о приближающихся холодах. Если сейчас, в середине лета, они с небольшим усилием поднимались вверх, то что же случится, когда придёт зима, с ледяными ветрами и дождями? Эта мысль не приносила ему особого удовольствия. Пока Кевин размышлял, он достиг храма. Навстречу им вышел снова Нагахару. Он учтиво склонил голову в знак приветствия и попросил мужчин подождать женщин на площадке перед входом. Через несколько минут из-за угла появился другой служащий храма, но его заметно отличала прихрамывающая походка. Видимо, отправляться за мужчинами вверх по крутому подъёму ему было бы не под силу. Теперь, объединившись в одну группу, все двинулись за Нагахару и вторым служащем к задней части храма. Когда они обошли здание, прямые лучи солнца ударили в глаза со стороны океана. Впереди путников ждал небольшой крутой уступ, по краю которого располагалась неприметная каменная беседка. Под её крышей в позе Лотоса сидели трое наставников; среди них была женщина.

— Вот-те-на! Баба будет учить нас. Нет, ну это совсем в край! — возник Матеус, но никто не обратил внимания на его вопли.

Трое наставников даже не подняли взгляда на приближающихся, сосредоточенно продолжая внутреннюю медитацию. Тишина этого мгновения сменилась глубоким звуком гонга, доносящегося из глубины храма. Мужчин попросили сесть по правую сторону уступа, а женщин — по левую. Кевина удивило, что именно с правой стороны, где им велели расположиться, сидела женщина-монах, тогда как двое мужчин-монахов находились на стороне, отведённой для женской половины. Он отметил про себя эту необычную расстановку, но ничего не спросил вслух. Рядом с Кевином находился Матеус; вечно нетерпеливый и всегда готовый задать лишний вопрос. Он уже открыл рот, чтобы обратиться к монаху:

— Слышьте, маги-экстрасенсы, мы будем сегодня кушать или нет?

Однако Нагахару тут же ударил его по рукам. Диспуты в этот ранний час были неуместны. Солнце как раз поднялось достаточно высоко и оказалось точно за головой Сангчена. Все молча наблюдали за троицей и не произносили ни слова. Кевин заметил на себе взгляд Мизуки со стороны. Поймав её глаза, она улыбнулась и слегка наклонилась. Он наклонился в ответ и увёл взгляд обратно к монахам. Так, они сидели в полной тишине несколько минут, пока бразилец не выдержал и встал с места.

— К чёрту вас! — вскричал Матеус, оборачиваясь к ученикам, — Вы только посмотрите! Сидят, молчат… а нам даже пукнуть нельзя! Мы типа пришли сюда, чтобы молча смотреть на кастинг дублёров для Будды?!

Его слова, звучащие вызывающе, моментально стали вызывать шиканье со стороны остальных, но, как обычно, он не обращал на это внимания. Женщина-монах медленно приоткрыла свои глаза и поднялась. В её спокойствии было что-то пугающее. Она двинулась прямо к нему безмолвно. Пронзительный взгляд её огненных глаз заставил его пожалеть о сказанном. Он сразу же почувствовал дрожь по всему телу.

— Э-э-э… чё тебе? — продолжал он с отчаянием в голосе, — чё уставилась?

Она оказалась возле Матеуса настолько близко, что границы личного пространства были давно нарушены. В то же мгновение он ощутил, как внутри у него всё сжимается от тревоги. Её пылкий нрав и огромная энергия поражали его сердце и душу. При попытке отступить назад, Матеус обнаружил, что упирается в Вальтера, занявшего место у него за спиной. Женщина-монах приблизилась ещё ближе, заставив Матеуса вспотеть и предпринять почти комичную попытку перепрыгнуть через Вальтера.

— Да чё те надо?! — вырвалось у него от страха.

Его лицо стало мрачным от испуга, а глаза метались в поисках спасения. Он хотел оттолкнуть её, но сильно испугался. Жестом, исполненным странной силы и при этом без прикосновений, она приказала ему вернуться на место всего одним пальцем. В её движении не было агрессии, скорее проявлялась сдержанная решимость. Как только Матеус, охваченный непонятным чувством ужаса, опустился на землю, монахиня мило улыбнулась и кивнула.

— Я рада приветствовать вас на сей священной земле Тихого Ветра, — произнесла она негромким, но глубоким женским голосом, проходя мимо учеников, — Моё имя Минг Ю. Сангчен, наш досточтимый учитель, вам уже ведом. Третий Сифу носит имя Гьяцо. Есть и четвёртый мастер, но с ним вы встретитесь лишь тогда, когда придёт время. Буду откровенна. Мы не знаем, где он сейчас. Тем не менее, прошу вас хранить внутреннее спокойствие в ранний час. Вскоре мы приступим к первому испытанию. А пока, предайтесь ощущению мощи природы и постигните гармонию, таящуюся внутри вас самих.

— Я и дома у себя мог помолиться! Может скажете, когда будет обед? — проворчал Матеус.

— Прояви уважение, дубина! И как вообще такой как ты попал сюда! — грубо нашептала Розали.

— Тишина! — резкий окрик Минг Ю пронзил слух каждого.

Зрелая монахиня вернулась на место, отныне заняв центр, сев между двумя монахами, и вновь сомкнула веки. На ней висело ожерелье со знаком воды. Присутствующие ошеломлённо переглядывались, не зная, как реагировать на столь неожиданную развязку. Кевин, заметив взгляд Мизуки, почувствовал, что она тихим жестом предлагает ему последовать примеру монахов, то есть, погрузиться в медитацию. Он кивнул, поблагодарив её одним лишь движением головы, закрыл глаза и попытался уйти в глубины своих мыслей. Вальтер, увидев это, немедленно подражал Кевину, а за ним и остальные, цепочкой, один за другим предавались сосредоточению. Но Матеус, как всегда неугомонный, испытывал душевный сумбур. Он то и дело распахивал глаза, замечая, как вокруг царит удивительное безмолвие.

— Pelo amor de Deus! — воскликнул Матеус на своём, вскочив, — Когда закончите молиться, позовёте меня! Мне тут делать нечего!

Женщины, вздрогнув, отшатнулись от неожиданного рёва. Он поспешно ушёл прочь, выбрав прямой путь к домам. Оставшиеся открыли глаза, проводив Матеуса взглядом. Тишина на мгновение наполнилась тревогой. Но тут Минг Ю, не поднимаясь и не меняя позы, произнесла мягким, глубоким голосом:

— Ц-ц-ц… люди не совершенны. Никто не идеален, и потому вы пришли сюда. Мы принимаем вас такими, какие вы есть… молю вас, не осуждайте сумасброда. Он сам вернётся, когда исполнится его час. А ныне прошу вас, не нарушайте безмолвия и покоя нашей тишины.

Вновь закрыв глаза, монахиня вернулась вглубь собственного мира. Остальные послушно склонили головы, принимая её совет и вновь погружаясь в безмолвное созерцание. Наконец, когда солнце поднялось ещё выше, из храма раздался ещё один удар гонга. Минг Ю открыла глаза и терпеливо начала ожидать пробуждения от остальных. Постепенно остальные возвращались из глубокого подсознания, но она никого не торопила, лишь спокойно ожидала. Вальтер оставался последним, кто не открыл глаза. Ещё минут десять все ожидали его “возвращения”. Тут же Кевин захотел прикоснуться к нему.

— Не смей! — грубо прозвучал голос монахини.

— Но… учитель, — вымолвил Кевин, — нам кажется, он глухонемой. К тому же Вальтер может просидеть так целую вечность.

— Вальтер? Какое дивное имя, — тон её неожиданно смягчился, — Так познайте же. Нельзя касаться его. Ибо если ты проходишь мимо спящего человека или животного, разве станешь ты тревожить его покой без веской причины? Если ему предначертано обрести упокоение, то да свершится так. И так будет всегда.

— Учитель, а что, если он будет так сидеть до самого вечера? — присоединилась к беседе Розали.

— В таком случае, мы пребудем здесь до самого вечера. Каждый из вас имеет частицу чего-то высшего, неделимого целого, мозаики сего мира. Каждому надлежит пройти через это. Наш безмолвный друг первым постиг многое, — строго изрекла она.

— Я пульну в этого чудика камушек, если он не очнётся через минуту, — прошептала Розали так, чтобы та не услышала.

Остальные похихикали и умолкли, заметив на себе взгляд учителя. Вальтер долго сидел без движения, погружённый в молчаливое созерцание, пока Кевин незаметно подтолкнул его за плечо. Тот очнулся и удивлённо замотал головой. Этим он привлёк к себе внимание Минг Ю. Она неспешно поднялась. Подойдя к Вальтеру, она сделала несколько знаков, надеясь объясниться на жестах, но юноша лишь развёл руками, не понимая её. На миг в её взгляде сверкнула лёгкая досада, но, вздохнув, она наклонилась к нему и вернулась на своё место. Тогда встал Гьяцо — один из трёх наставников. Гьяцо оказался невысоким лысым стариком с крепкой осанкой и удивительно живым взглядом. Он поклонился ученикам и обвёл их внимательным взглядом. Было заметно, что все трое монахов отличаются крепким телосложением и моложавой энергией, будто годы не оставили на них своего отпечатка. Кевин вспомнил, как кто-то шепнул ему, что Сангчену уже за семьдесят. И всё же этот человек выглядел удивительно бодро. На шее Гьяцо сверкало несколько символов: Кевин среди них узнал лишь знак земли. У Минг Ю, как заметили остальные, кроме ожерелья со знаком воды, в отличие от остальных монахов, на безымянном пальце был красивый перстень. Его камушек был голубого цвета. Её волосы, хоть и были частично выбриты у лба, оставались длинными и распущенными, играя золотистыми бликами на солнце. Гьяцо перевёл дух и обратился к собравшимся:

— Я приветствую вас на этой священной земле Тихого Ветра. У вас наверняка много вопросов: почему нас трое, где четвёртый Сифу и каким будет ваш путь. Ответы придут постепенно. Сегодня вам достаточно знать одно: здесь вас будут учить не только силе тела, но и принятию себя, — он слегка развёл руками, — у каждого монастыря своя дисциплина и свои традиции. Наши учения сильно отличаются от остальных, потому и наш храм самый востребованный в мире. Неспроста сюда пытаются записаться десятки тысяч учеников каждый год, и лишь немногие, то есть двенадцать, бывают удостоены такой награды. Ученики нашего храма всегда получают необыкновенные испытания, которые пройти порой не так уж и просто. Здесь нет места злости и гневу, нет места порочным пристрастиям. Некоторые из вас принадлежат к разным религиям, а кто-то вовсе не верит ни во что, кроме собственного опыта. Поверьте, мы не станем обращаться к вашей душе, это ваш личный выбор, и мы уважаем его. Если вы хотите молиться, держать пост – это ваше право. Мы не запрещаем этого. Но вы должны уважать друг друга. То, чему мы хотим научить вас, не найти в книгах, как и не найти в людях. Итак, я полагаю, мы можем начать. Вы должны переодеться в наши робы, пожалуйста, пройдите в храм, возьмите одежду по размеру. Наши дамы идут первые.

Пока женщины ненадолго удалились, чтобы переодеться, Кевин заметил, как один из местных служащих осторожно несёт на подносе множество керамических чашек. Подойдя к месту, где восседала монахиня, служащий аккуратно расставил три чаши перед ней и принялся наполнять каждую прохладной водой из необычного графина. Когда три чаши наполнились, он передал их Гьяцо, Сангчену и самой Минг Ю. Те склонились в знак благодарности и поставили чаши перед собой. Женщины вернулись уже в новых одеждах, светлых, свободных, подчеркивающих их женственность. Мизуки поймала взгляд Кевина, тихо хихикнула и смутилась, наклонив голову. Он тоже ощутил внезапную неловкость, быстро отведя глаза. Все представительницы прекрасного пола были облачены в наряды солнечного жёлтого цвета. Затем удалились мужчины. Им предложили выбрать одежду двух оттенков — красного и оранжевого. Кевин взял себе красный наряд, ибо другие размеры ему не подходили: он был самым невысоким и худощавым в группе, тогда как остальные предпочли более просторные оранжевые одеяния. Вернувшись, каждый опустился на циновку, приготовившись слушать. Служащий обошёл круг, вручая каждому наполненную до краёв чашу. Фрейя захотела отпить глоток воды, но Минг Ю лишь качнула пальцем, давая понять, что делать этого не следует. Потому все оставили чаши перед собой. По обе стороны от неё расположились Гьяцо и Сангчен. Минуты текли в полной тишине, и лишь спустя короткую паузу, наставница обратилась к присутствующим:

— Ваше первое задание, — заговорила она как обычно негромко, но её голос прозвучал глубоко и ясно. Минг Ю приподняла свою чашу, тоже наполненную до краёв, и вытянула руку вперёд. Гьяцо и Сангчен тотчас повторили её движения, застыв в статической позе, — называется «Страх и приобретение». Прошу вас, поднимите ваши чаши на уровень ключиц. Когда все приготовитесь, я оглашу, что последует за этим.

Одни взяли чашу в левую руку, другие в правую. Когда все оказались готовы, монахиня глубоко вдохнула и слегка прикрыла глаза:

— Ваше сегодняшнее задание… не пролить ни капли воды в течение одного часа. Держите чашу мягко, но и не расслабляйтесь слишком. Пусть она станет продолжением вашей ладони. И всё же, помните, ничто в этом мире не принадлежит нам по-настоящему. Вода, что сейчас вы держите, может исчезнуть в любой миг, и наши усилия не всегда в состоянии этому помешать.

— Эээ? Учитель, разве такое вазможно? — сразу же воскликнул Чжень с сомнением. Остальные пошатнулись, понимая, что не справятся с таким заданием.

— Никаких э! Я не требую от вас рассуждений о том, возможно ли это, — ответила она размеренно, не открывая глаз, — я лишь повелеваю вам удерживать воду, не пролив ни единой капли, ровно один час. Время началось. Внемлите тому, что покоится в ваших руках. Храните безмолвие и не покидайте своих мест. Если хоть одна капля сорвётся, последует соразмерное наказание. Мы с Гьяцо и Сангченом станем исполнять то же вместе с вами. Служители будут зорко наблюдать за каждым из вас.

Ученики сконцентрировались на своих чашах. В первые секунды удерживать сосуд, вес которого был не больше спелой груши, казалось делом пустяковым. Но шли минуты, и едва уловимая дрожь начинала мучить руки всех, кто изо всех сил удерживал чашу. Они почувствовали, как по спине пробежал холодок, а ладони становились влажными. Чжень и другие представители китайской делегации, похоже, не ощущали никакого напряжения. Вальтер и вовсе прикрыл глаза, погружаясь в глубокую медитацию. Кевин обернулся к женщинам, и на миг позволил себе чуть-чуть расслабиться. Многие из них выглядели встревоженными, и во взглядах виднелся один и тот же вопрос: как долго ещё тянуть эту пытку и что будет, если они сорвутся. Ведь никто так и не пояснил, какое наказание может последовать за пролитую воду. Шла примерно пятнадцатая минута. Нельзя было даже приподняться, чтобы стряхнуть ноющую боль из мышц. Чжень, который до этого выглядел вполне спокойным, тоже начал беспокойно вертеть головой. Его поза оставалась прежней, но он начал дрыгаться на месте. Неподалёку Евлалия склонилась к Фрейе, что-то тихонько шепнула ей на ухо, и они обе переглянулись. Возможно, они делились советом или искали способ, как ещё хоть немного выдержать это непростое испытание. Рука у Кевина так затекла, что он едва сдерживал дрожь. Повернув голову, он бросил взгляд на троицу монахов: Минг Ю, Сангчен и Гьяцо всё так же сидели в безупречной неподвижности, с закрытыми глазами. Их руки крепко удерживали чаши, и не было заметно ни малейших усилий или усталости. Служащие пристально наблюдали за всеми.

— Псс… Чжень… слышишь? — шикнул Кевин, пытаясь не выдать себя.

— Чё тибе? Ни отвлекай меня! — отозвался Чжень так же незаметно.

— Я больше не могу! Это невыносимо! — проговорил Кевин сквозь сжатые губы.

— Ты думаешь мне зашибись? Я уже дышу через задний праход! — отшутился в ответ китаец.

Минг Ю слегка приподняла свою чашу. Выглядело так, словно она собирается сказать нечто важное. Все разом уставились на неё. Монахиня сделала короткий выдох, затем неожиданно перевернула чашу, и вода спокойно пролилась на землю. Гьяцо и Сангчен сделали то же самое. Собравшиеся в изумлении обменялись взглядами. Многие так и не осознали, что произошло. В ответ на жест монахов служащий без единого слова подошёл и снова наполнил их чаши. Это выглядело как издевательство для учеников. Минг Ю, не подняв при этом свою чашу вновь, посмотрела на присутствующих, наблюдая, кто из них сможет прочесть истинный смысл в её действиях. Некоторые успели разозлиться из-за того, что она опустила свою чашу, а им пришлось оставаться в той же позиции. Затем монахи снова подняли свои руки. Первой сорвалась Евлалия. Она не выдержала и уронила чашу. Минг Ю лишь краем глаза заметила это, но не подала виду и продолжила сидеть молча. Вторым был Кевин. Спустя минуту невыносимая боль заставила его бросить чашу. Через ещё несколько минут рука Чженя перестала его слушаться. И так, минута за минутой, каждый терял свой баланс. В итоге очередь дошла до Вальтера. Он был последним, кто спокойно держал чашу и не двигался. С закрытыми глазами, словно всё ещё витая в облаках, он слегка наклонился. Минг Ю спокойно встала и медленно подошла к нему.

— Учитель… простите… я не смог выдержать этого… — слова Кевина вырвались из него как признание в великом грехе.

Но Минг Ю не слышала его. Она неторопливо подошла к Вальтеру, всё ещё сидевшему в глубоком молчании. Опустившись рядом, монахиня мягко коснулась его плеча. Вальтер вздрогнул и открыл глаза, словно пробудившись от долгого сна.

— Сколько же боли и страданий ты носишь в своём сердце, — произнесла Минг Ю негромко, — и всё же ты научился тому, чему иные учатся долгие годы. Ты принял всё, что даёт тебе жизнь, и отпускаешь груз, что невидимо тянет тебя к земле. Невероятно.

Минг Ю жестом показала ему, что можно испить той воды из чаши. Вальтер сделал глоток и ощутил прохладу. В следующую секунду спокойствие этого мгновения нарушил резкий голос Евлалии, сидевшей чуть дальше:

— Вы сказали, что любые прикосновения строго запрещены, а теперь сами касаетесь нас? Разве это не против ваших же правил?! К тому же вы и сами пролили чашу, а нас заставили её держать и дальше! И чего это Вальтеру можно пить, а нам нет?!

Монахиня обернулась к ней сухо.

— Правила созданы для того, чтобы помочь нам постичь суть вещей, а не для того, чтобы сковать нас, — ответила Минг Ю мирно, обращаясь не только к Евлалии, но и ко всем остальным, — когда прикосновение служит исцелению, а не желанию властвовать, оно не нарушает ни одного из истинных законов.

Её ответ никак не удовлетворил Евлалию. Она вернулась на своё место. Самостоятельно налив воду в чашу, она протянула её вперёд.

— Это упражнение ярко показывает, — снова заговорила монахиня, — сколь глубоко вы страшитесь самих себя. Сколь сильно властвуют над вами ваши же страхи. Вы полагали, что обязаны удержать чашу любой ценой, что за малейшую пролитую каплю последует кара, и тем самым возложили на себя непосильное бремя. Я не запрещала вам переменить руку и опустить чашу к стопам. Вы могли свободно переложить её в иную длань, но вы мыслили об ином. Вы боялись не воды. Вы боялись наказания.

— Получается теперь вы всех нас накажете, кроме Вальтера? — решился прервать Кевин.

— Это ложное заключение, — выговорила она медленно, — вы уже наказали себя сами. Я лишь произнесла слова, а вы превратили их в тяжёлый якорь. Подумал ли хоть кто-нибудь о том, как освободиться от этого страха? Как же просто было принять, сменить руку, или дозволить воде пролиться и в том не было бы никакой катастрофы. Вот и ваш первый урок. Ныне вы постигли, что бояться утратить то, что и без того утекает меж пальцев, глупо. Глупо помышлять о тысяче вещей, лишённых всякого смысла.

— Uno momento! — и снова возразила Евлалия, — да вы издеваетесь! Специально сказали, что будет наказание, чтобы мы тут потели, а теперь всё свалили на мудрость?!

— Это вовсе не издевательство… — смягчилась Минг Ю и выдохнула, — это демонстрация вашего собственного ума. Я лишь произнесла слова о наказании, но не уточняла, каким оно будет, когда оно наступит и наступит ли вообще. Всё остальное вы додумали сами, своими сомнениями. А ведь это лишь начало. Помните, что мне не нужно вас наказывать или мучить. Вы делаете это сами, когда позволяете страху завладевать вами. Взгляните на Вальтера, вашего друга. Его недуг оказался его союзником. Всё, что он понял — это держать чашу и не пролить воду. Он не услышал моих слов о наказании, поэтому так был спокоен.