Чужак под двумя лунами

Кхарр лежал у костра, его шерсть переливалась в отсветах, словно закат, застывший в меху. Он лениво жевал кусок зайчатины, подаренный Кейном, и вдруг прищурился, заметив что-то на ноге Тарна. Бородач вытянул правую ногу к огню, и под грубой тканью штанов проступили шрамы — глубокие, изогнутые, похожие на руны, вырезанные прямо на коже.

— Это что у тебя? — мурлыкнул Кхарр, кивнув на шрамы. — Не мечом же так расписали.

Тарн усмехнулся, его усталые глаза блеснули. Он закатал штанину, открывая узор из рубцов, тянувшийся от лодыжки к колену.

— Это в Каменном Содружестве. Год назад ногу сломал — упал с телеги, да так, что кость показалась из кожи. Думал, останусь хромым и буду всю жизнь калекой. Тамошний плеторез, гном по имени Брокк, взялся лечить. Почти месяц возился — резал кожу, чертил руны прямо на мне, втирал какие-то травы. Боль была адская, но нога срослась, как новая. Шрамы вот остались — память о том гноме, что мою жизнь вернул в прежнее русло.

Рэйн наклонилась вперёд, её глаза расширились от интереса.

— Руны на живой коже? Это работает?

— Работает, — кивнул Тарн, потирая шрамы. — Но долго и больно. Гномы там такое умеют, что в Орзе и не снилось.

Дрокк, сидевший напротив, фыркнул и включился в разговор:

— Наземники, значит. Они всегда были чудаками. Но раз лечат так, может, и не зря от каст ушли.

Лира, чистившая меч, подняла взгляд, её шрам через бровь выделялся в свете огня.

— В Содружестве прогресс, — сказала она спокойным голосом. — Люди и гномы вместе дома строят, мастерские открывают. Не то, что в Мильментиуме с Вальтаром Камнелобом.

— Кем-кем? С Вальтаром I? — Макс усмехнулся то ли от непонимания, то ли от прозвища.

— Вальтар I для эльфов и лордов. А для нас, кто хлеб сеет и налоги платит — он Камнелоб. Потому что сердце у него каменное, а лоб ещё твёрже, — Лира устремила взгляд вдаль, туда, где стоял ночной Мильментиум.

***

Разговор потёк дальше, и Дрокк повернулся к Максу, его карие глаза загорелись любопытством.

— Ты говорил, ты не здешний. Чужак, да? Расскажи откуда ты. Что там за дома, какие ремёсла? Хочу знать, как твоя родина выглядит.

Макс усмехнулся, откинувшись назад. Он наклонился к Дрокку и тихо сказал ему на ухо:

— Я из другого мира, Дрокк. Не из этого.

Гном замер в недоумении, его взгляд стал острым, как лезвие топора. Он отстранился, прищурившись, и пробормотал:

— Другой мир? Ты что, чужак, шутишь надо мной?

Макс покачал головой, сохраняя серьёзное выражение лица.

Дрокк, всё ещё сомневаясь, повернулся к Рэйн и Кхарру, сидевшим неподалёку. Рэйн, полировавшая лезвие кинжала, подняла взгляд и коротко кивнула. Кхарр, скрестив руки, мурлыкнул что-то невнятное, но тоже кивнул, подтверждая слова Макса.

Дрокк хмыкнул, почесал бороду и наконец выдохнул.

— Чтоб мне молот уронить! Ладно, чужак, рассказывай. Как там у вас в этом… другом мире?

Макс улыбнулся, видя, как любопытство гнома пересилило недоверие.

— Да что рассказывать? Питер… Город как город. Вот только жителей в этом городе несколько миллионов. Река Нева через него — широкая, серая, вечно разная. А на ней мосты. Разводные. Вы бы видели: ночью они расходятся, как крылья, и корабли идут — медленно, важно. Огни на них горят, в воде отражаются. Красота…

Он помолчал, вспоминая.

— Мосты массивные, с узорами, — улыбка дрогнула на его лице. — Мы с пацанами, когда мне было лет десять, летом сбегали на развод мостов поздно вечером. Думали, никто из родителей не узнает. Все знали, конечно, — он замолчал, глядя на луны и улыбался.

Макс продолжил:

— Дома у нас очень разные. В центре старые, еще при царях строили — с колоннами, лепниной, шпилями. Один такой, Адмиралтейство, так вообще золотой иголкой в небо торчит, видно издали. А дальше от центра — спальные районы. Серо, скучно, зато жилье дешевле. У нас здания строят кранами, но не с рунами, а с моторами. Всё движется на моторах. У нас есть автомобили — это как повозка, но из металла и с мотором внутри, для движения из города в город. У отца… — он осекся на мгновение, а затем продолжил с ноткой грусти. — Ну, да ладно. Сложно объяснить вам мой мир, если вы его ни разу не видели.

Дрокк наклонился ближе, его борода почти касалась огня.

— А как мосты выдерживают такой поток людей?

— Расчёты, — Макс пожал плечами. — Всё дело в расчётах. У нас есть люди, которые считают, сколько веса выдержит камень, где нужно положить опоры, какой толщины сделать перекрытия. — Он задумался на секунду, подбирая слова. — И материалы. Мы делаем бетон — это как очень крепкий искусственный камень. И сталь.

— Сталь? — Дрокк нахмурился, перекатывая незнакомое слово на языке. — Что такое сталь?

Макс открыл рот, чтобы объяснить, но Рэйн, до этого слушевшая молча, подвинулась ближе. Её плечо теперь твёрдо прижималось к нему.

— Миллионы людей? — брови эльфийки вскинулись. — А как там люди живут? — её голос был мягким, как шёпот ветра в листве. — Ты скучаешь по своей земле?

Макс взглянул на неё, чувствуя тепло и грусть, что окутали его в эту темную ночь.

— Полегче, ребята, не так много вопросов, — Макс смущённо потёр затылок. — Люди? Да... Люди живут шумно. Их ритм жизни очень быстр. У каждого в руке есть устройство, что знает всё на свете.

Макс потянулся к карману — и вдруг отдёрнул руку, как от огня. На долю секунды его лицо дрогнуло. Потом он выдохнул и сказал ровно:

— Но это всё неважно… Скучаю, да. Особенно по той еде, привычному режиму и… — он замолчал, глядя в глаза Рэйн, — но тут тоже что-то есть, — улыбнулся он, и его серые глаза перевелись на звездное небо.

Рэйн улыбнулась шире, её рука случайно легла рядом с его, почти касаясь пальцев.

— Может, и мне твоя родина понравилась бы, — сказала Рэйн, и в её тоне мелькнула искренняя теплота.

Кхарр мурлыкнул, прерывая момент.

— Хватит ворковать, — ухмыльнулся он. — Лучше зайца дайте, а то от ваших сказок живот сводит.

Все рассмеялись, и ночь у костра стала чуть светлее. Макс чувствовал взгляд Рэйн, её близость, и впервые за долгое время подумал, что этот мир, возможно, не так уж чужд ему.

***

Костер догорал. Один за другим путники начали расходиться: Кейн с Лирой укрылись у телеги. Дрокк задремал, прислонившись к березе. Кхарр, сыто урча, устроился у куста, который прикрывал от ветра. Рэйн бросила на Макса долгий взгляд, прежде чем завернуться в плащ и закрыть глаза. Тарн же остался сидеть у углей, задумчиво помешивая их палкой.

Макс тоже не спешил ко сну — мысли всё ещё ворочались, тяжёлые и липкие, как смола. Он молча смотрел на тлеющие угли, пока Тарн вдруг не нарушил тишину:

— Не спится?

— Да. Такое бывает, — коротко ответил Макс.

Тарн хмыкнул, покосился на спящих. Потом полез в свою походную сумку. Спустя мгновение он извлёк оттуда нечто, что Макс сначала принял за короткий лук: изогнутую дугу из тёмного дерева, натянутую тонкими струнами из жил. Края инструмента были украшены незатейливой резьбой — такими же узорами, как шрамы на его ноге.

— Я когда ногу сломал, — негромко сказал Тарн, заметив взгляд Макса. — Брокк, что меня лечил, принёс эту штуку. Сказал: «Ходить пока не можешь, так хоть руки займи. А то с тоски помрёшь раньше, чем кость срастётся», — Тарн усмехнулся, провёл пальцем по струнам. — Ну, я и научился. Две недели лежал, как бревно, и бренчал. Соседи через стену меня проклинали, а Брокку хоть бы хны — говорит, музыка лечит.

Он осторожно провёл пальцем по струнам. Звук получился мягкий, почти воздушный — будто кто-то провёл по краю бокала, наполненного водой.

— Хочешь, спою? — Тарн взглянул на Макса. — Не для всех. Для тебя. Думаю, что только ты поймешь.

Макс молча кивнул.

Тарн прижал инструмент к груди, закрыл глаза и запел — вполголоса, почти шёпотом, чтобы не разбудить остальных. Голос у него оказался неожиданно чистым, без хрипотцы, которой ждёшь от такого простого скитальца:

«Рокот»

«Я дышу — и верю: свет за тучей не растает,

но всё ж он тлеет в глубине зрачка.

Придёт пора — и плоть моя истлеет,

дух вырвется, как искры из костра.

Зверь во мне — не шёпот, а раскаты,

он точит когти о ребро тоски.

Безумец, что внутри, вопил так яро:

«Ты хочешь человеком быть? Забудь свои мечты!

Зачем нам руки, если дрожь — их плата?

Зачем нам имя, если мы — чужак?»

В глазах — лишь сумрак, а в груди — заплаты.

Моё сердце рвётся в первозданный мрак.

Я — тень меж двух миров, где свет и тьма

Сошлись. Теперь они едины!

Пока дышу — держусь…

А после — растворюсь…»

Макс почувствовал, как в горле перехватило — не от красоты, а от признания.

Тишина после последней строки висела, как дым от костра. Грудь Тарна вздымалась, как будто он впервые дышал после долгой болезни.

Тарн открыл глаза и опустил инструмент на колени.

Макс сидел неподвижно, глядя в угли:

— Песня... — хрипло начал он.

— Ага, — кивнул Тарн, не дав договорить. — Знакомый мотив?

— Очень, — Макс смотрел в костер, будто завороженный.

Молчание было долгим. Лишь треск костра и пение ночных птиц нарушали тишину.

Тарн поднялся, хлопнул Макса по плечу и отошёл к своей телеге. Макс ещё долго сидел у догорающих углей, слушая тишину и думая о том, что в этом мире, оказывается, тоже умеют лечить и говорить музыкой.

Глава 15: «Хромой стражник»

Утро пришло в рощу с мягким шёпотом света, пробиваясь сквозь серебристые кроны берёз, чьи листья дрожали под первыми лучами солнца, словно золотая чешуя на ветру. Небо расцвело нежными красками — от бледно-розового до янтарного, будто кто-то разлил акварель по небосводу. Багровая луна давно уступила место дню, оставив лишь слабый отсвет на облаках, а голубая скрылась за холмами, унося с собой ночные тайны. Трава под ногами отряда блестела росой, холодной и чистой, как вода из родника, которого ещё не касались губы путника.

Макс проснулся от тихого треска углей, что ещё тлели в костре. Кхарр уже встал; он стоял на возвышенности и, увидев, что Макс открыл глаза, оставил пару монет на пригорке и направился в лагерь.

Макс потянулся, чувствуя, как утренний воздух наполняет легкие свежестью. Его широкое лицо с жёсткими чертами осветилось утренним светом, а серые глаза, острые и ясные, скользнули по лагерю. Он подумал, что было бы хорошо сделать хотя бы разминку перед грядущей дорогой.

Разминаясь, он заметил потрёпанный рукав своей кофты, которая казалась последним осколком его мира, истрёпанным, но родным.

Кхарр вернулся в лагерь бесшумно, как и всегда, но Макс уже закончил разминку и сидел у костра, помешивая угли прутиком.

— Слушай, — Макс кивнул в сторону пригорка, — ты оставил монеты там. Это какой-то ритуал? Духам задабривание?

Кхарр замер на мгновение, а потом рассмеялся — густо, раскатисто.

— Духам? — переспросил он, всё ещё улыбаясь. — Зачем Духам монеты? Им нужен след, дыхание, тишина, память, — Кхарр уселся на камень напротив, потянувшись к костру.

— Это для путников. Тех, кто идёт следом. Кому серебро поможет в дороге, кто замерз и простужен, кто потерял последнее в драке с судьбой, — Кхарр пожал плечами. — А мне эти пара монет погоды не сделают. А им — может быть.

Макс посмотрел на него с новым интересом.

Рэйн уже встала. Её плащ лежал сложенным на камне, открывая тонкую талию и руки. Её светлые волосы, спутавшиеся за ночь, теперь тускло горели в лучах солнца, а зелёные глаза, глубокие и тёплые, поймали взгляд Макса, задержавшись чуть дольше обычного. Она улыбнулась, поправляя кинжал на поясе, и этот жест был лёгким, как утренний ветерок.

Дрокк поднялся последним. Бурую бороду с бронзовыми кольцами он встряхнул, словно отгоняя остатки сна.

Тарн, Лира и Кейн тоже собирались в путь; их телеги скрипели под тяжестью скудных пожитков. Тарн кивнул отряду, и в утреннем свете мелькнули шрамы-руны на его ноге, пока он затягивал ремни на сапогах.

— Удачи вам, — прогремел Тарн низким, но тёплым голосом. — Ещё встретимся, коли судьба позволит.

Он помедлил, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом перевёл взгляд на Макса. Это не был просто взгляд — это было прикосновение. Тяжелое, чуть печальное и бесконечно теплое, словно Тарн увидел в Максе не случайного знакомого, а родную душу, заброшенную в этот мир по ошибке. В глубине его глаз мелькнул отблеск какого-то иного, общего для них огня, который не нуждался в представлении.

— И Макс... — его голос потерял театральную раскатистость, став пронзительно искренним. — Надеюсь, я тебе ещё спою.

Макс взмахнул рукой в ответ, поправляя лямки лёгкой эльфийской брони. Кивок вышел коротким, может быть, даже слишком резким — сказалась привычка не показывать слабину. Но, разворачиваясь к отряду, он позволил себе одну секунду промедления. Секунду, в которую всё ещё слышал этот низкий голос, обещавший спеть.

Отряд уже почти был готов двинуться.

— Пошли, — глухо отозвался Макс, не оборачиваясь. — Каменное Содружество ждёт.

Рэйн шагнула ближе, и её плечо легко коснулось его.

— День ясный, — улыбнулась она. — Хороший знак.

Дрокк фыркнул, закидывая топор за спину одним ловким движением.

— И чтоб только еда там была посытнее этой тощей зайчатины.

Кхарр закивал, уши-кисточки затряслись, соглашаясь с Дрокком, и отряд двинулся в путь, оставив рощу позади.

***

Спустя два дня пути горы сменились холмами, чьи склоны покрывала трава, пожухлая, но всё ещё цепляющаяся за жизнь, словно старый воин за меч. Солнце клонилось к закату, заливая мир багряным сиянием, когда отряд заметил таверну "Хромой стражник". Она стояла у тракта, одинокая и крепкая, будто выросла из земли. Стены из грубого камня были сложены на века, крыша из тёмного дуба слегка просела от времени, а над входом висела вывеска — стражник, у которого в одной руке был костыль, а в другой кружка.

Дрокк остановился, его карие глаза блеснули радостью.

— Вот это дело, — прогудел он, потирая бороду. — Нормальная таверна, с кроватями, а не камнями под задницей. Ночую тут, я угощаю. Кто со мной?

Макс усмехнулся, чувствуя усталость в ногах.

— Не откажусь. Горячая еда и крыша — звучит лучше леса.

Рэйн кивнула, но добавила:

— Только если там нет крыс, — губы её скривились так, будто она уже чувствовала запах сырости и шуршание лап в тени. Зелёные глаза вспыхнули — не от страха, а от старой, хорошо знакомой неприязни.

Кхарр призадумался, проводя когтем по подбородку. Его хвост дёргался, как кончик пламени под порывом ветра.

— Тёплый очаг не помешает, — наконец буркнул он и махнул лапой, будто отмахиваясь от холода. — Ладно, веди. А то от этой влаги кости ноют, будто в них поселилась старость.

Они вошли внутрь, и таверна встретила их тёплым дыханием очага и ароматом жареного мяса. Зал был просторным, с длинными столами из потемневшего дерева и скамьями, покрытыми засечками от ножей и пятнами от кружек. Хозяин — широкоплечий мужчина с седыми висками и прихрамывающий на одну ногу — кивнул им от стойки; его лицо было суровым, но располагающим.

— Добро пожаловать, — сказал он, голос хриплый, как скрип колёс. — Комнаты наверху, ужин скоро подадим. Серебро вперёд.

Дрокк бросил на стойку горсть монет, их звон эхом разнёсся по залу.

— За всех плачу. И пива — да побольше.

Они поднялись в комнаты — тесные, но чистые, с кроватями, застеленными грубым льном, и окнами, пропускающими закатный свет. Макс бросил свой нехитрый скарб на пол, скинул броню и рухнул на кровать, чувствуя, как солома продавилась под ним. Рэйн заняла соседнюю комнату. Кхарр и Дрокк устроились в большой комнате, уже ворча о том, кто займёт место у окна.

Вечером отряд спустился вниз. Зал наполнился гулом голосов — несколько путников и торговцев сидели за столами, звеня кружками. Хозяин подал ужин: миски с густым рагу из оленины, ломти хлеба, твёрдого, как камень, но тёплого, и кружки с пенным пивом, чей аромат смешивался с дымом очага. Макс вдохнул запах, чувствуя, как голод пробуждается с новой силой.

Но едва ложки коснулись еды, снаружи раздался шум — топот ног, грубые голоса. Хозяин нахмурился, хромая к двери.

— Что за чертовщина? — буркнул он, выходя на улицу.

Отряд переглянулся. Макс вгляделся в тёмное стекло окна, пытаясь уловить движение. Рэйн отодвинула ложку, а Дрокк и Кхарр поднялись, готовясь к худшему.

Гла