Эфемерида звёздного света. Часть 2

Пока Тамар и Армавир обменивались парой слов, а сам Рома, сказав это, слегка ушёл в себя, Вектор поймал его взгляд. Почти незаметным движением головы он сделал знак: подойди ближе. Это был жест, лишённый обычной для Вектора иронии, – срочный и требовательный. Момент был подходящий: Зоя что-то увлечённо показывала Тамару на экране ком-панели, а Армавир стал изучать монитор жизненных показателей у кровати.

– Слушай, – прошептал Вектор, наклоняясь вперёд, так, чтобы слова не ушли дальше изголовья кровати. Он оставил всю предыдущую иронию, перейдя на напряжённый, доверительный тон. – Перед тем… как меня накрыло. В тот вечер в коридоре Академии. Я кое-что слышал.

Рома придвинулся, его поза тоже изменилась – спина выпрямилась, исчезла рассеянность.

– Ну?

– Полярин. Он говорил по компакту, – Вектор помедлил, собираясь с мыслями, будто заново прокручивая тот момент. – Сначала какой-то бред про «способности», «ясновидение»… Я не вслушивался, подумал, он какую-то конспирологическую теорию кому-то втирает. Но потом… потом он чётко произнёс твою фамилию. «Никитин». И сказал… – Вектор заколебался, глядя прямо в глаза другу, – «Он уже достаточно близко. Пора».

Рома не дрогнул, но его лицо стало похоже на маску. Все мышцы застыли в напряжении.

– Потом он меня заметил, – Вектор сухо сглотнул. – И резко оборвал разговор. Смотрю на него, а у него в глазах… не злость даже. Холодный расчёт. Как у снайпера, который уже взял цель на прицел.

Вектор откинулся на подушки, внезапно почувствовав усталость, но взгляд не отпускал Рому.

– Я не знаю, что это за игра, и что значит это «близко». Но это не просто неприязнь, Рома. Это что-то другое. И он настроен по-настоящему враждебно. Осторожнее с ним.

Рома медленно кивнул. Он отвёл взгляд, уставившись в безупречно белую стену, но видел, наверное, совсем другое. В комнате было тихо, лишь монотонно пикали датчики.

– Да, – наконец сказал он, и это короткое слово прозвучало не как подтверждение очевидного, а как тяжёлое, окончательное принятие факта. – Я понял. Спасибо, что предупредил.

В этот момент Тамар обернулся, почуяв перемену в атмосфере.

– О чём это вы тут так сосредоточенно шепчетесь? Планируете побег из этого пятизвёздочного отеля?

Вектор снова натянул на лицо привычную маску лёгкой усталости.

– Да так, Рома рассказывал, как вы без меня Полярину и Валере собираетесь задницы надирать. Завидую белой завистью.

Шутка сработала. Тамар фыркнул, Зоя улыбнулась. Но Рома, отойдя к обзорному окну и глядя в бездну космоса, уже не слышал их. Он слышал только эхо слов Вектора: «Он уже достаточно близко. Пора». И в тишине собственного черепа этот шёпот звучал громче любого сигнала тревоги.

Притча и матч

Состязание по регби обещало стать событием сезона. Вся Академия с нетерпением ждала матча в «Мечте Сергея» 19 ноября. Тренировки под началом Евкурова превратились из тяжёлой работы в добровольную пытку. Полковник выжимал из них не просто пот, а что-то сокровенное, животное – ту самую волю к победе, что должна была перевесить в решающий момент.

На одной из таких изматывающих тренировок, когда мышцы горели огнём, а в горле стоял вкус крови, Рома, отдышавшись, крикнул сквозь шум в ушах Тамару и Армавиру:

– Всё просто! Цена победы – вот это! – он махнул рукой на всё поле, на их собственные измождённые тела.

Парни лишь хрипло кивнули, слишком уставшие для слов. Надежда была их единственным топливом. Но они видели и другое: команда Полярина и Валеры не отставала ни на йоту. Напротив, их тренировки приобрели какую-то мрачную, сосредоточенную ярость. Когда во время учебной схватки Рома и Полярин сошлись в захвате, Алфёров, вдавливая плечо соперника, прошипел так, что слышно было только ему:

– Я тебя там разнесу. На куски.

– Посмотрим, – сквозь стиснутые зубы выдавил Рома, вырываясь из железной хватки.

Этот накал давно перестал быть просто спортивным. Он просочился в учебные аудитории, в коридоры, в саму атмосферу взвода. Взгляды, которыми они обменивались, были уже не просто враждебными – в них читалось холодное, нетерпеливое ожидание момента, когда можно будет свести счёты легитимно, на поле. Однажды, случайно столкнувшись в узком переходе, они замерли, как две кобры перед броском. Тамару, Армавиру и Валере пришлось буквально вклиниться между ними, отталкивая друзей в разные стороны, – тишина в тот момент была звонче любого крика.

В пятницу, перед парой у Горного, аудитория была наэлектризована предстоящей игрой. Ребята рассредоточились по рядам, перебрасываясь колкостями, как гранатами.

– Ну что, готовы завтра землю жрать? – прогудел Валера со своего места, его широкое лицо расплылось в самодовольной ухмылке.

Тамар, не оборачиваясь, ввернул:

– Ты бы лучше себе местечко на лавочке запасных присмотрел. А то вылетишь в первом же тайме, будешь с грустью смотреть, как мы вас рвём.

– Места хватит всем, – вдруг, тише, но отчётливо, вступил в разговор Полярин. Он сидел через ряд от Ромы и смотрел не на Тамара, а прямо на Никитина. – Особенно на кладбище. Для проигравших.

– О кладбище поговорим после игры, – холодно отрезал Рома, встречая его взгляд. – А пока что у меня, в отличие от некоторых, есть дела поважнее. И девушка, которая ждёт не дождётся, как я вам устрою праздник.

Он намеренно сделал ударение на последнем, и это сработало точнее прямого удара. Лицо Полярина окаменело. Все его мускулы напряглись до дрожи. В аудитории наступила тишина, все почувствовали, как воздух сгустился до состояния взрывчатки.

– Завтра, – прошипел Алфёров, и в этом слове был весь его ледяной гнев. – Завтра ты от меня не уйдёшь. Я тебя порву. Клянусь.

– Сначала догони, – невозмутимо бросил Рома, но его пальцы непроизвольно сжали край стола. – Сначала победи. А потом клянись, сколько влезет.

– Мы победим. Сто процентов.

Уверенность в голосе Полярина была настолько абсолютной, настолько лишённой тени сомнения, что это привлекло внимание человека, до сих пор молча наблюдавшего за этой перепалкой со своего стола. Николай Васильевич Горный отложил световое перо и медленно поднял глаза.

– Курсант Алфёров, – его возглас, ровный и спокойный, разрезал напряжённую тишину, как лезвие. – Вы только что употребили выражение «сто процентов». Интересно, на чём основана такая… математическая точность в прогнозе?

Полярин, застигнутый врасплох прямым вопросом преподавателя, на секунду смешался. Но высокомерие быстро вернулось.

– Интуиция, товарищ полковник. И знание своих сил.

Горный слегка наклонил голову, его проницательный взгляд, казалось, сканировал не только лицо Полярина, но и саму суть этой уверенности.

– Сто процентов – это отсутствие вероятности ошибки. В природе, курсант, такого не бывает. Даже у нейтронной звезды есть шанс, пусть исчезающе малый, распасться в следующий миг. Абсолютная уверенность – признак слепоты. Или глупости.

В аудитории замерли. Горный редко вступал в подобные стычки, но когда это происходило, его слова имели вес пушечного ядра.

– Позвольте проиллюстрировать, – продолжал он, обводя взглядом всех присутствующих. Его тон стал чуть более задумчивым, повествовательным. – Есть одна притча, кочующая по галактическим сетям. Её приписывают цивилизации Прогресс, что само по себе сомнительно – уж больно узнаваемы в ней… эстерайские корни. И технология, описанная там – сверхсветовой двигатель – была на тот момент только у империи. Моя гипотеза: эстерайцы любят приписывать свои провалы покорённым народам. Очищают таким образом летопись. Но суть от этого не меняется.

Так или иначе, история гласит, что исследовательский корабль прилетел на малоизвестную планету Моринга на краю галактики. Первое, что увидел экипаж, спустившись к поверхности – одинокую фигуру, неподвижно парящую в воздухе над пустынной равниной прямо под их кораблём. Один-единственный абориген. Радость и облегчение прогрессианцев были безмерны. «Мирный полпред, – решили они. – Явно пришёл выразить почтение, проводить к своим правителям». Одиночество пришельца их не насторожило, а успокоило. Какая угроза может исходить от одного существа?

Бортовой интеллект, однако, бил тревогу. Его алгоритмы, лишённые эмоций, выдавали холодные предупреждения: объект не подаёт идентификационных сигналов, не отвечает на запросы, его поза не выражает ни агрессии, ни подчинения – лишь выжидание. Он мог быть примитивным. Он мог быть изгнанником, сосланным на эту пустынную планету-тюрьму. А мог быть чем-то совершенно иным. «Не приближаться», – настаивал компьютер.

Но прогрессианцы были уверены. Они посмеялись над «параноидальной железякой», отключили назойливые оповещения и торжественно спустились по рампе.

Существо, ожидавшее их, было негуманоидным. Массивная чёрная сфера, левитирующая в метре от земли. Внутри, предположительно, находился орган полёта – нечто вроде водородного пузыря. Реактивная струя едва заметно вырывалась из-под лохмотьев у основания. От туловища, оплетённого сетью пульсирующих сосудов, отходили угольно-чёрные, изломанные конечности-прутья. Посередине – вертикальная щель, усаженная иглами-зубами. А по бокам от неё… глаза. Три с одной стороны, три с другой. Буро-жёлтые, с круглыми чёрными зрачками, неподвижные и абсолютно чужие.

Прогрессианцев это не испугало. Их распирало любопытство. Они приблизились, разглядывая диковинку, заворожённо наблюдая, как подрагивают мускулистые жгутики на её теле. Их самоуверенность была таким же щитом, как и их скафандры.

Они не понимали, что уже пали жертвами обмана. Существо было мощным телепатом – способность, укоренённая в его расе. Пока его двойник, искусная проекция, держал их внимание, истинный хозяин планеты, невидимый для глаз и датчиков, бесшумным скользящим полётом миновал ошеломлённый экипаж и направился к открытой рампе корабля.

Комедия положения достигла апогея, когда прогрессианцы, наконец, заметили несуразность: их «гость» начал отдаляться, не меняя позы. И в тот же миг иллюзия рассыпалась. Двойник испарился, как мираж. Ошеломлённые, они обернулись – и увидели, как последние метры рампы с гулким стуком втягиваются в корпус их собственного звездолёта. Чёрная сфера была уже внутри.

Они бросились в погоню, отчаянные, понимающие. Но было поздно. Корабль, с лёгким гулом плавно оторвался от поверхности, развернулся и, пронзив атмосферу, исчез в чёрном бархате космоса, оставив их на пустынной планете. Проклятия сменились леденящим молчанием. Они стали аборигенами. Навсегда.

Николай Васильевич замолчал, дав истории осесть в сознании курсантов. В аудитории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Ребята переводили взгляды с преподавателя на каменное лицо Полярина, на сжатые кулаки Ромы.

Полярин сдержанно, почти презрительно, усмехнулся. Валера, сидевший рядом, одобрительно хмыкнул, будто история подтверждала их правоту, а не опровергала.

– Эта притча, – продолжил Горный, – чистой воды эстерайское нравоучение, переодетое в чужие одежды. Хотя «Цифровой Близнец» в наших сетях настаивает на авторстве прогрессианцев. Но задайтесь вопросом: негуманоидных форм жизни ни одна из цивилизаций не встречала, да и создавать «пузырь» искривлённого пространства-времени для межзвёздных прыжков под силу было лишь Империи. Впрочем, – он махнул рукой, и на его губах появилась та же, немного усталая улыбка, – это всего лишь притча. Но забавная. И, что важнее, поучительная.

Его взгляд, как луч прожектора, вновь выхватил Рому и Полярина, застывших в немом противостоянии. Аудитория понемногу оживала, слышался скрип стульев, шёпот. Пора было начинать занятие.

– Ладно, хватит сказок на ночь, – голос Горного вновь приобрёл лекторскую твёрдость. – Переходим к сухой, но необходимой материи. Национальный характер народов Эстерау. Сразу оговорюсь: все наши построения – гипотезы, основанные на крупицах. Враг далёк, и портрет его мы рисуем по обрывкам донесений, данным от горстки перебежчиков и показаниям военнопленных.

Он прошелся взглядом по рядам, оценивая, насколько они готовы слушать.

– Перебежчиков, сумевших добраться до наших рубежей за пятьдесят лет, – считанные десятки. Если учесть, что население Эстерау исчисляется десятками миллиардов, эти единицы – скорее доказательство чудовищной лояльности большинства, а не её отсутствия. И да, – он поднял палец, – каждый из них мог быть засланным агентом. Дезинформация – излюбленное оружие разведки. А нераскрытый враг, внедрённый в наши ряды, может осуществлять свой замысел годами. Помните об этом всегда.

Он вызвал на экран список.

– Итак, черты, которые мы с той или иной долей вероятности приписываем эстерайцам: несгибаемая воля. Скрытность. Фанатичный энтузиазм. Гипертрофированная состязательность. Одержимость статусом и сословной принадлежностью. Патриотизм, переходящий в ксенофобию. Преданность своему виду до полного отрицания иных форм разума.

Но, – Горный сделал многозначительную паузу, – было бы величайшей ошибкой штамповать эти качества на каждого солдата или адмирала. К примеру, какой-нибудь тамошний командир, не допускающий даже мысли о поражении, будет фанатично, до конца верить в собственную победу и идти напролом, несмотря на фактический перевес противника в живой силе и технике, лучшую дислокацию на местности и другие преимущества. И одержит недостижимую победу при безнадёжном раскладе. Или, напротив, отыщется осторожный тактик, который, вопреки общему духу агрессии, отступит при первом признаке превосходства врага, сохраняя силы. Они – свирепые воины, но не монолитный строй. Понимание этого, умение найти слабину в этой броневой воле – и есть ключ. Это знание может решить исход не просто битвы, но и всей кампании.

Он выключил экран и сложил руки на столе.

– А самая парадоксальная черта, лично для меня, – продолжил он с неподдельным, академическим любопытством, – это сочетание врождённой воинственности с неуёмной, почти жреческой тягой к науке. Всё, что они имеют – технологии, корабли, оружие – плод их собственного, не заимствованного гения. Их цивилизацией всегда двигало дерзание. Познание мира, выход в космос, порабощение чужих солнц… Для такого требуются не только мускулы и дисциплина, но и колоссальный творческий потенциал. Откуда у нации, взращённой на культе силы, берутся такие умы? – Горный развёл руками, и в этом жесте была вся сложность противостояния с врагом, которого они ещё по-настоящему не знали. – Вот над этим вопросом, курсанты, я предлагаю вам подумать. А пока… откройте учебные модули. Начинаем разбор социальной стратификации эстерайской имперской знати.

***

Ожидание, мучительное и сладкое, наконец разрядилось взрывом свистка. Матч оправдал всё: накал, злость, надежду. После первого тайма счёт сложился ядовито обидным: 54:58 в пользу команды Полярина. Разрыв – всего четыре очка, но на кону было нечто большее, чем цифры на табло – своего рода моральное превосходство, и Алфёров им наслаждался. В перерыве он расхаживал по краю поля, его улыбка сверкала не просто довольством – она была снисходительной, почти презрительной, когда его взгляд скользил по сгрудившейся, отдыхающей команде соперника. Особенно по Роме.

Никитин стоял, уперев руки в бока, губы его сжимались в белую полосу. Внутри всё кипело, адреналин и злость образовывали гремучую смесь. «Собраться, – стучало в висках. – Эмоции – это роскошь. Победа – необходимость». Он видел эту улыбку Полярина. И она заряжала лучше любого топлива.

Второй тайм начался с обоюдной злобы. Игра уже не напоминала спортивное состязание – это была война на истощение. Через пять минут яростных схваток Тамару удалось вломиться в зачётную зону. Счёт сравнялся: 63:63. Гул трибун прорвался сквозь рёв собственной крови в ушах.

И тут Рома, вырвав мяч из мола, ринулся в прорыв. Зелёное поле под ногами, ветер в лицо, крики сзади. Он уже видел линию ворот… Но боковое зрение зарегистрировало растущую тень – Полярин. Жестокий, точный захват пришёлся в корпус, отбросив Рому к самой боковой линии. Удар о синтетический газон пробил сквозь адреналин. Свисток. Аут.

Ярость, слепая и всепоглощающая, захлестнула Рому горячей волной. Он вскочил, швырнул проклятый мяч в землю так, что тот отскочил на метр, и шагнул к Полярину. Расстояние между ними исчезло. Он видел каждую пору на его разгорячённом лице, холодный блеск в глазах. Кулаки сжались сами собой, тело напряглось для удара.

– Никитин! Стоять! – рявкнул судья, вклиниваясь между ними. Жёлтая карточка замельтешила перед глазами. Первое предупреждение. «Безумец, – пронеслось в голове Ромы. – Ты всё проиграешь из-за этой дури». Он с силой выдохнул, отступил, чувствуя, как товарищи тянут его за форму назад.

Игра, накалённая до предела, продолжилась. На последних минутах счёт был 85:84. Ихпреимущество. Одно-единственное очко. И у Полярина – мяч. Он получил пас, увидел брешь в обороне и рванул вперёд, как торпеда. Ещё несколько метров – и победа, сладкая и окончательная, будет его.

Но на его пути, словно выросший из-под земли, встал Рома. Не думал. Действовал. Они столкнулись на полной скорости – грудью в грудь. Глухой, мягкий стон вырвался у Полярина, воздух со свистом покинул его лёгкие. Он рухнул на газон, скрючившись, хватая ртом разреженный воздух арены.

Свисток. Фол. Штрафная попытка соперникам. Но Полярина унесли с поля – он не мог подняться, его лицо было пепельно-серым. Штрафную не реализовали. Судья объявил: дополнительное время.

Оль Голдев, мрачный и сосредоточенный, вывел мяч из схватки. Короткий пас Энрике, неуверенный удар… и моментальная атака соперника. Ошибка. Теперь их штрафной. Армавир, не моргнув глазом, выполнил удар – мяч опустился в считанных метрах от зачётной зоны. Янис, словно тень, подхватил его и вбросил за линию. Ещё пять очков.

Дополнительное время истекало. Счёт – на волоске. И тут Рома, подбив мяч в случайной свалке, увидел перед собой узкий коридор к линии ворот. Ноги сами понесли его. Боковым зрением видел – массивная тень Валеры, набирающая скорость. Сердце колотилось о рёбра. Он сделал последний рывок, чувствуя, как жгучая боль сводит икры, и… очутился в зачётной зоне. Лёгкий, почти небрежный дроп-гол. Мяч, описав дугу, пролетел между штангами.

Наступила тишина. На долю секунды. Потом стадион «Мечты Сергея» взорвался. Грохот, рёв, аплодисменты – всё смешалось в единый ликующий ураган. Рому моментально окружили, схватили, подняли на руки. Мир перевернулся с ног на голову. Он закинул руки вверх, крича что-то беззвучное, и его взгляд, скользнув по трибунам, нашёл её.

Василиса. Она вскочила с места, хлопала в ладоши, её лицо сияло. Рома поймал её взгляд, указал на неё пальцем и, чётко артикулируя, произнёс сквозь вселенский гам:

«Эта победа посвящается тебе!»

Она поняла. Закричала что-то в ответ, подпрыгнув ещё раз. Рядом Тамар оглушительно свистнул, пробиваясь сквозь толпу товарищей, и протянул ладонь. Рома с силой ударил по ней своей – звук был громче любых аплодисментов.

Победу отмечали в «Балдерсе». В тот вечер клуб был взят штурмом: казалось, в нём собралась половина Королёва. Воздух дрожал от басов, смеха и общего ликования. Безалкогольный пунш – оранжевый, сладкий и холодный – лился рекой. Второе отделение, сбившись в шумную, потную и счастливую толпу, праздновало не просто выигранный матч. Они праздновали преодоление. Пиррова, нервная, выстраданная победа, которая навсегда останется в анналах их короткой, но уже общей истории. Но даже в этой всеобщей эйфории были свои тихие островки.

Зоя сидела рядом с Тамаром, её бокал с оранжевым напитком оставался почти нетронутым. Веселье, бьющее через край, казалось ей чужим, почти оскорбительным. Её взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в тревожные мысли, которые не отпускали.

– Неужели у всего есть своя цена? – спросила она вдруг, тихо, но так, что её слова прозвучали чётко даже сквозь грохот музыки.

Тамар, уловив её тон, тут же насторожился. Веселье вокруг померкло.

– Ты о тех, кого купили? – уточнил он, уже понимая, куда клонит её мысль.

– О тех, кого вытеснили с Земли, а теперь они вытесняют нас из жизни, – в её голосе прозвучала горечь. – Вектор. Моя мама… Кто за этим стоит? Курсант-ренегат? Безбилетник с жилого корабля? Что у них в голове, Тамар? Какие ценности могут оправдать это?

– Страх, – предположил Тамар после паузы. – Самый древний и сильный мотиватор.

– Страх? Чего? – Зоя повернулась к нему, её глаза требовали ясности.

– Если это «безбилетники»… попробуй представить их жизнь. Вернее, её отсутствие. Каждый день – борьба за еду, за воздух, за тень, где можно спрятаться. Никакого завтра. Только бесконечное, удушающее «сейчас». Будущее для них – не надежда, а чёрная дыра.

– У нас тоже будущее не сахар, – возразила Зоя, но уже без прежней горячности. В её тоне появилось раздумье.

– Конечно. И это не оправдание. Но, наверное, когда страх становится единственным спутником, любые средства кажутся допустимыми, чтобы его заглушить. Даже предательство.

– А тот, кто отравил Вектора? – спросила Зоя, глядя ему прямо в глаза. – Он живёт в тех же условиях, что и мы. У него есть крыша, паёк, будущее. Какой страх может двигать им?

На этот вопрос у Тамара не нашлось ответа. Он лишь развёл руками, и в этом жесте была вся тревожная неопределённость их положения.

– Ладно, хватит о грустном, – с решимостью в голосе сказала Зоя, отодвигая недопитый бокал. – Давай поговорим о чём-нибудь, что не заставляет сжиматься желудок.

– О чём-нибудь приятном? – оживился Тамар, ловя возможность. – И… важном?

Зоя кивнула, с лёгким любопытством ожидая продолжения.

Тамар на секунду задумался, собираясь с мыслями, и начал медленно, подбирая слова, будто ступая по тонкому льду:

– Знаешь, я тут думал иногда… что настоящая ценность – это как раз то, что не даётся просто так. Она требует усилий. Времени, внимания, желания понимать другого человека. Это как… как ухаживать за чем-то хрупким и редким. Не в материальном смысле, а в человеческом.

Он посмотрел на неё, проверяя реакцию. Зоя слушала, её лицо было спокойным, но внимательным.

– И я, – Тамар сделал небольшой вдох, – я не просто готов приложить эти усилия. Для тебя. Мне… это доставляет радость. Просто знать, что я могу быть рядом. Что моё плечо – это твоё плечо. Что моё «всегда» – это обещание, а не просто слово.

Он закончил, слегка смущённый потоком собственных слов, но не отводя взгляда. В его глазах не было пафоса, только твёрдая, простая искренность.

Зоя молчала пару секунд, и по её лицу пробежала тёплая волна. Она не ожидала такой обнажённой, лишённой всякого панибратства, серьёзности.

– Спасибо, – тихо сказала она, – Это… самая лучшая клятва, которую я слышала.

Она наклонилась и чмокнула его в губы – коротко, но так, что в этом касании было больше признательности и тепла, чем в любых громких словах.

– Кстати, – оживился Тамар, – приглашаю тебя и твою маму к нам на День телевидения.

– Ой, а нас уже пригласил папа Ромы, – с лёгким смущением ответила Зоя.

Рома, который в этот момент устроился с Василисой на соседнем диване, резко повернул голову.

– Что? Я об этом ничего не знаю!

– Да, кажется, у них что-то начинается, – пояснила Зоя, и на её лице промелькнула тень улыбки.

– Ничего себе поворот, – пробормотал Рома, явно ошарашенный новостью.

– Что ж, тогда пересечёмся с Вектором, – не сдавался Тамар. – Его как раз в тот день обещали выписать.

Василиса, как по команде, соскользнула с колен Ромы.

– Я иду в бар. Кому чего, кроме Зои, конечно? – бросила она с игривой, но едкой улыбкой.

Зоя лишь устало закатила глаза.

– Раз никто не хочет, я пошла! – весело объявила Василиса и направилась к стойке. На прощанье она едва заметно, но выразительно хлопнула себя по ягодице и призывно подмигнула Роме так, чтобы видел только он. Парень проследил за ней взглядом, в котором смешались восхищение и предвкушение.

– Я больше не могу, – тихо, но с отчаянием в голосе произнесла Зоя, как только Василиса скрылась в толпе. – Жить с ней – это пытка. Бесконечный бардак, эта ужасная музыка, вечные придирки… Я потребую расселения!

– Эй, постой, – мягко вмешался Рома. Его лицо стало серьёзным. – Она… она не такая, как кажется. Дай ей шанс. Прошу тебя. Для меня это важно.

Он посмотрел на Зою с такой искренней, почти умоляющей надеждой, что та не выдержала. Она вздохнула, и напряжение с её лица спало.

– Ладно, – сдалась она, и в её улыбке была тень усталой покорности. – Но только ради тебя.

Рома ответил ей сияющей, благодарной улыбкой.

Всемирный день телевидения

Одиночество Фёдора Никитина после отъезда сына в Академию было не пустотой, а состоянием. Тихим, привычным, как фоновая вибрация корабля. Он смирился с ним, как смиряются с хронической болью – не замечая, пока она не обостряется. Мысль о новых отношениях казалась ему абсурдной, почти кощунственной по отношению к памяти жены. До того вечера на презентации проекта «Протуберанец».