ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

Впереди была зима. Но впереди была и весна. И печь, которую надо сложить. И дети, которые родятся в этих новых домах. И жизнь, которая продолжалась.

Алиса улыбнулась и отпила из кружки.

Спиридон сидел во главе стола рядом с Алисой, хмуро поглядывал на Лютобора, который устроился напротив.

— Ты на него не зыркай, — шепнула Алиса. — Он свой.

— Свой? — Спиридон скептически поднял бровь. — Брат того урода, что ребенка вашего угробил?

— Брат, но не урод. Он нам помог. Документы дал, свидетелей нашел. Без него бы Рутгер гулял на свободе.

Спиридон помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Ладно. Если вы говорите...

Лютобор словно почувствовал их разговор, поднял кружку, кивнул Спиридону. Тот нехотя ответил.

Мужики пили, ели, громко разговаривали. Бабы смеялись, дети бегали между столами. Лева сидел на почетном месте — на коленях у Алисы — и принимал подношения от всех, кто проходил мимо.

— А что привезли? — спросила Флора, подсаживаясь. — Из столицы-то? Поди, диковинки всякие?

Алиса хлопнула себя по лбу.

— Лютобор! Там же в санях...

Он уже тащил мешки.

— Это вам, — сказал он, вываливая на стол богатство. — Соль, перец, пряности. Ткани — шерсть, лен, шелк даже есть. Инструменты — пилы, молотки, гвозди. И это... — он вытащил маленький мешочек, — семена. Новые, южные. Говорят, овощи дают крупные, сочные. Посадите весной — заживете.

Алиса смотрела на это все и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха — от людей.

— Барыня, — Флора подсела ближе, заглянула в глаза. — А вы это... вы теперь надолго? Или опять уедете?

— Надолго, — твердо сказала Алиса. — Домой вернулась.

Флора всплакнула снова, уткнулась в плечо.

— Ну хватит, — сказала Алиса. — Давай лучше пировать. За нас. За Каменный Лог. За то, что выстояли.

Мужики подхватили, заорали, застучали кружками.

Лютобор сидел в стороне, смотрел на это веселье, и в глазах его было что-то новое. То ли зависть, то ли надежда.

— Привыкай, — сказал ему Михай, протягивая кружку. — У нас тут так.

— Вижу, — усмехнулся Лютобор. — Шумно.

— Это хорошо. Живые значит.

Они чокнулись.

Алиса подняла свою кружку, оглядела всех — своих, чужих, новых, старых. Лева на коленях урчал, как трактор.

— За нас! — сказала она.

— За нас! — заорали все.

Пир продолжался до утра.

Глава 34: Болезнь

Утро после пира выдалось тяжелым.

Алиса открыла глаза и поняла, что голова ее находится где-то отдельно от тела и категорически не желает с ним дружить. Во рту было такое ощущение, будто там переночевала кошка и забыла убрать за собой.

— Больше никогда, — прохрипела она.

Лева, дремавший в ногах, открыл один глаз и посмотрел на нее с выражением глубокого скептицизма. Мол, ты это говоришь каждое утро после каждого пира.

— Врешь, — сказала Алиса. Положив голову на подушку и закрыв глаза.

Кот согласно моргнул.

За дверью послышались крики.

Алиса вздрогнула, выныривая из полудремы. Лева рядом поднял голову, уши его насторожились, в желтых глазах мелькнуло беспокойство. Кричала Фекла — громко, надрывно, не своим голосом. Так кричат только тогда, когда случается непоправимое.

— Барыня! Барыня, беда!

Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Алиса вскочила, натягивая тулуп прямо на рубаху — некогда застегиваться, некогда думать. Посох сам прыгнул в руку, будто ждал этого момента. Теплый, живой, пульсирующий тревогой в такт ее сердцу.

Она выбежала во двор.

Холодный воздух обжег легкие, снег захрустел под ногами. Уже светало, но небо висело низкое, серое, давящее. Во дворе собралась толпа — человек двадцать, все смотрели в одну сторону, туда, где стоял один из новых домов.

Женщина стояла на коленях в снегу.

Прямо посреди двора, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме своего горя. Она выла — тонко, страшно, по-звериному. Рядом топтался мужик, бледный как полотно, губы его тряслись, руки болтались плетьми. Он пытался что-то сказать, поднять жену, но та не слушала — только выла и раскачивалась, зарывая пальцы в снег.

Спиридон стоял у дверей дома, хмурый, сжатый, как пружина. На лице его застыло выражение, которое Алиса видела однажды — когда он рассказывал о жене и сыне. Смерть. Он узнал ее запах.

— Что случилось? — Алиса подбежала, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.

Фекла обернулась. Лицо ее было залито слезами, глаза красные, опухшие.

— Детки, барыня... — голос ее срывался, она хватала воздух, как рыба на берегу. — У новых, у переселенцев... трое деток слегли.

Она схватила Алису за руку, вцепилась мертвой хваткой.

— Горят, мечутся, дышат тяжело. Мать ревет, отец сам не свой. Велену искали — нету. Ушла куда-то в лес, еще вчера. А без нее мы... мы не знаем, что делать. Барыня, помогите! Вы же... вы же теперь с посохом, вы же в храме были, вы же...

Алиса замерла.

Посох в руках нагрелся. Сильнее, чем обычно — так сильно, что стало горячо даже сквозь рукавицу. Белые узоры на древке вспыхнули, задвигались, заплясали, и в груди Алисы что-то отозвалось — глубоко, древне, неотвратимо.

Страх. Предвкушение. Ужас перед тем, что придется делать. И где-то под всем этим — тихий, уверенный голос, похожий на шум леса: «Ты выбрала жизнь. Теперь живи. И давай жизнь другим».

— Веди, — сказала Алиса.

Голос ее прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало.

Фекла рванула к дому, распихивая толпу. Люди расступались, глядя на барыню с посохом — кто с надеждой, кто с сомнением, кто с суеверным страхом.

Алиса шагнула за ней.

У порога она остановилась на мгновение. Посмотрела на Спиридона. Тот встретил ее взгляд — и вдруг кивнул. Коротко, по-мужски. Мол, справишься. Я знаю.

Лева проскользнул следом, бесшумный, как тень. Он не остался снаружи — пошел с ней.

Дверь открылась.

Внутри было темно, душно и пахло потом, страхом и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, от чего у Алисы свело скулы. В углу, на широкой лавке, лежали трое детей. Самому старшему было лет пять, младший — еще младенец, завернутый в тряпье. Алиса смотрела на детей. Обычная простуда, перешедшая в воспаление легких? Или что-то заразное? Здесь, без лекарств, без антибиотиков, без врачей — смертный приговор.

Мать сидела рядом на полу. Не плакала — просто сидела, глядя перед собой остановившимися глазами. Она уже перестала бороться. Она уже сдалась.

Отец стоял у стены, вцепившись руками в косяк так, что костяшки побелели. Он смотрел на детей и молчал. Но в этом молчании было столько бол