ИСКРА. ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

— НЕТ! — заорал Рутгер.

Он вскочил, багровый, страшный, с выпученными глазами. Брызги слюны летели во все стороны, руки тряслись, лицо перекосилось в гримасе такой ненависти, что, казалось, сейчас лопнут сосуды.

— НЕТ! Я НЕ ВИНОВАТ! ЭТО ЗАГОВОР! ВЫ ВСЕ КУПЛЕНЫ! ВЫ ВСЕ...

Стражники навалились на него с двух сторон. Он брыкался, кусался, пытался вырваться — но силы были неравны. Трое здоровенных мужиков поволокли его к выходу, а он все орал, проклинал всех — судью, свидетелей, Алису, Двуединого, весь белый свет.

— ВЕДЬМА! — заорал он в последний раз, когда его уже вытаскивали за дверь. — ОНА ВСЕ ПОДСТРОИЛА! ОНА МЕНЯ УБИЛА! ОНА...

Дверь захлопнулась, обрубив крик.

И стало тихо.

Так тихо, что Алиса услышала, как стучит ее собственное сердце. И как урчит Лева. И как кто-то плачет на задних рядах.

Она стояла посреди зала, сжимая посох, и чувствовала, как силы покидают ее. Ноги стали ватными, руки дрожали, в глазах защипало. Она моргнула — и по щеке покатилась слеза.

Одна. Вторая. Третья.

Она не плакала — слезы просто текли сами, без спросу, без разрешения, смывая напряжение трех часов допроса, трех месяцев борьбы, трех жизней, которые она прожила в этом мире.

— Все, — сказал Михай, подходя. Голос его звучал хрипло, но в этой хрипотце слышалось такое облегчение, будто он сам избежал казни. — Все кончилось, барыня.

Алиса подняла на него глаза. Мокрые, красные, но в них уже разгорался новый свет.

— Нет, — сказала она тихо. — Только начинается.

Михай посмотрел на нее — и вдруг улыбнулся. Редкая улыбка для этого вечно хмурого человека. Но сейчас он улыбался.

— Ну, значит, начинается, — сказал он. — Вместе и начнем.

Они вышли из здания суда.

Холодный воздух ударил в лицо, обжег легкие, вымел остатки душного зала. Но солнце — солнце светило! Настоящее, яркое, февральское, слепящее, отражающееся в снегу тысячами искр.

Лева ждал у входа. Сидел на ступеньках, как статуя, и смотрел на дверь желтыми глазами. Увидел Алису — вскочил, подбежал, потерся о ноги, заурчал, замяукал, запрыгал — позабыв все свое кошачье достоинство.

— Все, Левушка, все, — Алиса присела, обняла его, зарылась лицом в теплую шерсть. — Мы победили.

Кот лизнул ее в щеку. Соленую от слез.

Алиса поднялась. Посох в ее руке мягко светился — будто тоже радовался.

— Поедем домой, — сказала она. — В Каменный Лог.

Слово «дом» прозвучало неожиданно правильно. Не «поместье», не «развалины», не «место, где надо выживать». Дом.

Лютобор стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне. Молчал, смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его глазах было что-то — усталость? грусть? надежда?

— Ты с нами? — спросила Алиса, подходя.

Он помолчал. Потом медленно кивнул.

— На время, — сказал он. — Провожу до Лога. А там... видно будет.

— Видно будет, — согласилась Алиса. — Ты всегда можешь остаться. Места много.

Лютобор усмехнулся — криво, но тепло.

— Поживем — увидим.

Из дверей суда вышел Влад.

Он остановился на верхней ступеньке, глядя на них сверху вниз. Солнце играло в его темных волосах, делало их похожими на вороново крыло. Лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, который только что выиграл битву.

— Я заеду как-нибудь, — сказал он. — Проведать.

Алиса смотрела на него. На этого странного человека, инквизитора, который мог бы быть врагом, а стал... кем? Союзником? Другом? Чем-то большим?

Она не знала.

Но между ними было что-то. Что-то, что нельзя назвать словами, что живет не в разговорах, а в паузах между ними, в том, как он смотрел на нее в молельне, как дрогнул его голос, когда он подтверждал ее правоту.

— Заезжайте, — сказала она тихо. — Буду ждать.

Влад кивнул. Развернулся и пошел.

Черная фигура на белом снегу — контрастный, резкий, запоминающийся. Он уходил, не оглядываясь, но Алиса знала: он вернется.

— Поехали, — сказал Лютобор, подводя лошадей. — Дорога дальняя, нужно подготовиться. Завтра на рассвете в дорогу.

Алиса забралась в седло. Лева устроился впереди, на луке седла, как заправский путешественник. Посох она пристроила вдоль ноги — он грел даже сквозь толстую ткань штанов.

— В Каменный Лог! — крикнула она, и голос ее прозвучал звонко, молодо, счастливо.

Процессия тронулась.

Михай ехал рядом, хмурый, но счастливый. Лютобор — чуть позади, охраняя тыл. Люди Влада, которые все это время охраняли их, отсалютовали на прощание и остались у храма — их миссия была окончена.

Город провожал их взглядами. Кто-то крестился, кто-то кланялся, кто-то просто смотрел — на женщину с посохом, на кота на лошади, на воинов, которые ее охраняли.

Слухи разнесутся быстрее ветра. Через неделю вся столица будет знать историю вдовы, которая победила Рутгера. Через месяц — вся страна. Через год — легенды.

Но сейчас Алиса не думала о легендах.

Она думала о Каменном Логе. О башне, которую надо достроить. О людях, которые ждут ее дома.

— Лева, — сказала она, гладя кота по голове. — Мы едем домой.

Кот муркнул довольно и зажмурился на солнце.

Впереди была дорога.

Длинная, трудная, но своя.

Глава 32: Дорога домой

Столица осталась за спиной, когда солнце только встало.

Оно выползло из-за горизонта огромным оранжевым шаром, лениво потянулось лучами по заснеженным полям, раскрасило сугробы в розовый, голубой, золотой. Воздух был такой чистый и морозный, что, казалось, звенел от каждого вздоха.

Алиса сидела в санях, закутанная в тулуп до самого носа, и прижимала к себе Леву. Кот, недовольный утренней тряской, все же терпел — понимал, что хозяйке нужно тепло. Посох стоял рядом, прислоненный к борту — теплый, живой, пульсирующий в такт ее сердцу. Иногда Алисе казалось, что она слышит его тихое, глубокое дыхание, похожее на гул далекого леса.

Городские стены таяли в морозной дымке. Сначала исчезли зубцы, потом башни, потом и сам силуэт столицы стал просто серым пятном на горизонте. Алиса смотрела, как он растворяется, и чувствовала странное облегчение. Там, за этими стенами, остались суд, кровь, крики Рутгера и взгляд Влада в полумраке молельни. Все чужое, все не ее.

Впереди был лес. Дорога. Дом.

Лютобор правил лошадьми молча. Он сидел рядом, широкоплечий, спокойный, уверенный, и только изредка пошевеливал вожжами. Сани поскрипывали на морозе, полозья пели свою бесконечную песню, ветер свистел в оглоблях.

— Не жалеете? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Голос его прозвучал глухо — то ли от мороза, то ли от чего-то другого, что он не хотел показывать.

— О чем?

— О столице. — Он чуть повернул голову, покосился на нее. — Там можно было остаться. Дом, деньги, влияние. Вас бы приняли. После суда, после чуда с посохом — вы теперь знаменитость. Люди бы к вам потянулись.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой, но честной.

— Приняли бы, — сказала она. — Как диковинного зверя. Смотреть, тыкать пальцем, ждать, когда я сделаю что-нибудь этакое. А как только надоест — забыть. Нет уж.

— А если бы Влад предложил остаться?

Вопрос повис в морозном воздухе, как маленькое облачко пара.

Алиса почувствовала, как Лева на коленях напрягся. Кот всегда чувствовал, когда речь заходила о важном.

— Влад — инквизитор, — сказала она после паузы. — У него работа. Долг. Служба. У меня — жизнь. Это разные вещи.

— Разные, — согласился Лютобор, но в голосе его проскользнуло что-то — недоверие? Сомнение? — И все же он на вас смотрит... не как на работу.

Алиса промолчала. Она тоже это видела. Тот взгляд в молельне, когда он сказал: «Вы другая». Дрожь в голосе, когда он подтверждал ее правоту в суде. То, как он вышел на крыльцо проводить их — и стоял, пока сани не скрылись из виду.

Но вслух она сказала другое:

— Мало ли, кто на кого как смотрит. Важно, кто рядом, когда припечет.

Лютобор хмыкнул. Дернул вожжу, правя лошадей чуть левее, объезжая сугроб.

— А ты? — спросила Алиса прямо. Повернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. — Чего ты хочешь, Лютобор? Зачем с нами едешь?

Он молчал долго.

Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Лошади бежали ровно, сани поскрипывали, ветер свистел. Лева на коленях зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в тулуп.

— Не знаю, — признался он наконец.

Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было защиты — была честность. Редкая, почти болезненная.

— Хотел бы сказать, что из чувства долга. Или вины. Или чтобы защищать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но врать себе — плохо кончишь. Я пробовал. Не помогает.

— А не врешь?

— А не вру — просто не знаю. — Он повернулся к ней, и Алиса увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Надежду? — Дома у меня нет. Жены нет. Детей нет. Дела... дела можно вести откуда угодно. Из столицы, из Лога, из леса — неважно.

Он помолчал, глядя на дорогу.

— А вы... — начал и запнулся. Поправился: — Ты первая за много лет, кто не смотрит на меня как на кошелек с деньгами или как на врага.

— И как же я на тебя смотрю?

Он встретил ее взгляд. Прямо, открыто, без тени насмешки.

— Как на человека, — сказал он тихо. — Странно, да?

Алиса молчала.

Сердце ее стукнуло раз, другой — и забилось ровнее. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что признался в самом страшном — в том, что он просто человек. Со своей болью, со своей пустотой, со своей надеждой.

— Не странно, — сказала она наконец. — Нормально. По-человечески.

Лютобор усмехнулся. На этот раз усмешка вышла теплее.

— Ну, значит, буду учиться быть человеком. В Каменном Логе. Годится?

— Годится, — кивнула Алиса.

Лева на коленях вдруг поднял голову, посмотрел на Лютобора, потом на Алису, потом снова на Лютобора — и коротко, одобрительно муркнул. Мол, принимается кандидатура.

Лютобор рассмеялся — впервые за все время, что Алиса его знала. Смех у него оказался хороший, теплый, заразительный.

— Ну, раз кот благословил, значит, судьба, — сказал он, все еще улыбаясь.

— Судьба, — согласилась Алиса. И улыбнулась в ответ.

Солнце поднималось выше. Снег искрился так, что глазам было больно. Лес по сторонам дороги расступался, открывая далекие холмы, на которых уже угадывались очертания Каменного Лога.

Дом был близко.

А рядом были те, кто стал домом.

Лева, урчащий на коленях. Лютобор, правящий лошадьми с новой, непривычной улыбкой на лице. И посох, теплый и живой, напоминающий, что чудеса случаются.

— Эй, — вдруг сказал Лютобор. — А что там Влад? Не жалеешь, что не попрощалась как следует?

Алиса посмотрела назад, туда, где уже ничего не было видно, кроме бесконечной снежной равнины.

— Попрощалась, — сказала она. — И он знает. Если надо будет — найдет.

— Найдет, — согласился Лютобор. — Такие, как он, всегда находят.

— Такие, как он?

— Которые смотрят не на тело, а на душу.

Алиса промолчала. Но внутри шевельнулось что-то теплое — не от посоха, от другого. От понимания, что в этом мире у нее есть не только враги, но и те, кто готов идти за ней. И те, кто будет ждать.

Лева зевнул, потянулся и снова уткнулся носом в тулуп.

***

Тот самый трактир.

— Опять? — спросил Михай, разминая затекшие плечи.

— Дальше не доедем, темно, — отозвался Лютобор. — Заночуем, утром дальше.

Они вошли внутрь.

В трактире было людно. За длинными столами сидели мужики, пили, ели, громко разговаривали. У печи грелся тот самый старик с собакой. Хозяин — красномордый, с хитрыми глазками — узнал их, замер.

— Господа! — всплеснул он руками. — Снова к нам? Рады, рады! Проходите, лучшие места!

— Пиво, ужин, две комнаты, — коротко бросил Лютобор. — И чтоб тихо было.

— Все сделаем!

Они сели за стол в углу. Лева спрыгнул с рук и сразу направился к соседнему столу, где сидели трое — те самые, что в прошлый раз.

— О, кошак вернулся! — заржал здоровяк. — Иди сюда, жрать будешь?

Лева величественно принял кусок мяса, уселся рядом с мужиками и принялся трапезничать, как будто так и надо.

— А кот у вас, госпожа, — сказал здоровяк, поднимая кружку, — уважаемый. Мы его помним. Он нас тогда напугал до усрачки. Думали, бес вселился.

— Может, и вселился, — усмехнулась Алиса.

Мужики переглянулись, потом заржали.

— Хорошая госпожа! — объявил здоровяк. — С юмором! Уважаем!

— У вас сегодня многолюдно, — заметил Лютобор, оглядывая зал.

— А, — хозяин махнул тряпкой. — Купцы с севера приехали, обозом. Завтра дальше пойдут.

Она пила пиво, слушала гул голосов, смотрела на Леву, который уже переселился на лавку к здоровяку и довольно щурился. Лева вдруг перестал жевать. Кот замер с куском мяса в пасти, уставившись куда-то в сторону входа. Глаза его — желтые, немигающие — стали похожи на два маленьких солнца, в которых не было ни тепла, ни спокойствия. Только настороженность. Только ожидание.

Алиса проследила за его взглядом.

Дверь трактира открылась, впустив клуб морозного пара и троих мужиков в промерзших тулупах. Обычные, на первый взгляд, лица — красные с холода, глаза слезятся, руки тянутся к печи. Затопали, отряхиваясь, заказали пива, сели у двери, грели ладони о кружки.

Слишком обычные.

Лева не сводил с них глаз.

— Что? — шепнула Алиса, склонившись к коту.

Кот медленно повернул голову. В его взгляде читалось то, что она уже научилась понимать без слов: опасность. Рядом. Близко.

— Валим, — сказал Михай, отставляя кружку. Голос его звучал ровно, но рука уже легла на рукоять ножа. — Сейчас.

— А ужин? — Лютобор еще не понял.

— Лева сказал.

Лютобор посмотрел на кота. На мужиков у двери. На Алису, побелевшую, но спокойную. Кивнул. Спорить с котом, который спас им жизнь уже дважды, было глупо.

— Хозяин! — крикнул он через зал, поднимаясь. — Мы в комнаты. Ужин туда принеси. И погорячее.

— Как скажете, господин! — отозвался трактирщик, даже не обернувшись — он привык, что господа предпочитают есть отдельно.

Они поднялись неторопливо, стараясь не выдать спешки. Михай прикрывал Алису сзади, Лютобор шел первым, готовый в любой момент выхватить меч. Лева скользнул следом, бесшумный, как тень.

Уже на лестнице, когда нога коснулась первой ступени, Алиса услышала.

Голос. Тихий, но в звенящей тишине трактира разносящийся отчетливо:

— Это она?

— Похоже.

— Дорого дадут?

— Очень.

Она не обернулась. Не замерла. Только пальцы сильнее сжали посох, и тот отозвался теплом — успокаивающим, но и предупреждающим тоже.

В комнате Михай задвинул тяжелый засов. Лютобор проверил окно — узкое, но человек пролезет. Прикинул высоту — второй этаж, внизу сугроб. Вариант.

— Кто это? — спросила Алиса, когда дверь была закрыта, а засов проверен трижды.

Лютобор стоял у стены, прислушиваясь к шагам в коридоре.

— Не знаю, — голос его звучал мрачно. — Но явно не за пивом пришли.

— Рутгер? — Алиса нахмурилась. — Но он же в тюрьме. Приговорен. Сегодня казнь.

— У Рутгера могли остаться люди, — вмешался Михай. — Которые не хотят, чтобы он болтал лишнего перед смертью.

— Или те, кто хотел его освободить, — добавил Лютобор. — Или те, кто просто хочет убрать свидетелей, чтобы замести следы.

Алиса сжала посох. Тот отозвался теплом — сильнее, чем обычно. Будто тоже готовился.

— И что делать?

— Сидеть тихо, — Лютобор опустился на лавку у двери, положив арбалет на колени. — До утра. А утром — рванем так, что только снег засвистит.

— А если они полезут ночью?

Лютобор усмехнулся. Усмешка вышла невеселой, но твердой.

— Пусть попробуют.

Лева сидел у двери, не отрывая взгляда от щели между досками. Из его горла вырывалось тихое, вибрирующее рычание — такое низкое, что, казалось, оно звучало не в ушах, а где-то в груди, в самых глубинах.

Ночь обещала быть долгой.

За окном завывал ветер. В коридоре изредка скрипели половицы — кто-то ходил, останавливался, снова ходил. Алиса считала шаги. Десять туда, десять обратно. Караулили.

Посох в ее руках пульсировал ровно, успокаивающе. Но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине, росло странное чувство — не страх, не злость, а предвкушение.

Они думали, что она жертва. Они думали, что она слабая. Они думали, что ночь и темнота — их союзники.

Они ошибались.

— Лева, — шепнула Алиса. — Если что — ты знаешь, что делать.

Кот повернул голову, посмотрел на нее своими желтыми глазами и коротко, одобрительно муркнул.

Он знал.

Глава 33: Возвращение

Утро выдалось морозное, ясное.

Из трактира они выскользнули затемно, пока троица подозрительных мужиков дрыхла в общем зале, раскинувшись на лавках и храпя на все лады. Лютобор сунул хозяину монету, чтоб молчал, и они выехали.

Лева всю дорогу спал на коленях у Алисы, изредка подергивая ухом, но не просыпаясь. Видно, чуял — опасность отстала.

К полудню показались знакомые места.

Алиса смотрела на лес, на поля, на повороты дороги и чувствовала, как внутри разливается странное тепло. Дом. Она едет домой. В Каменный Лог. В эту дыру, в эти развалины, в эту грязь. И улыбалась как дура.

— Что? — спросил Михай, заметив ее лицо.

— Ничего. Хорошо просто.

Он кивнул, понимающе.

Лютобор ехал молча, но видно было, что он напряжен. Для него это было возвращение в места, где прошло детство. С братом, которого убили. С воспоминаниями, которые лучше бы забыть.

— Держись, — сказала ему Алиса. — Там теперь по-другому.

— Надеюсь, — ответил он.

***

За поворотом показался Каменный Лог.

Алиса ахнула.

Она ожидала увидеть то же, что оставила недели назад — покосившийся частокол, который держался на честном слове, унылые крыши, серые от времени, баб в обносках у колодца, тощих коз, обгладывающих кору с единственной выжившей яблони. Она готовилась к этому зрелищу, настраивала себя на привычную картину запустения, с которым еще предстоит бороться.

Но то, что открылось глазам, заставило ее замереть, забыв, как дышать.

Частокол стоял новый.

Высокий, из свежих, еще золотистых бревен, с острыми верхушками, которые, казалось, царапали низкое зимнее небо. По углам — башенки, маленькие, аккуратные, с бойницами, из которых, Алиса не сомневалась, торчат стволы самострелов. Ворота — массивные, окованные железом, с тяжелым засовом, который сейчас был отодвинут.

За частоколом виднелись крыши. Новые. Четыре, пять — нет, шесть! Шесть свежих срубов, сложенных из пахучей сосны, с аккуратными трубами, из которых валил густой, уютный дым. Людей у ворот толпилось столько, сколько Алиса никогда здесь не видела — казалось, вся деревня высыпала встречать.

— Ни хрена себе, — выдохнул Михай.

Он стоял рядом, открыв рот, и в глазах его, всегда хмурых и настороженных, плескалось такое изумление, что Алиса невольно рассмеялась.

— Флора постаралась, — сказала она, и в голосе ее звенела гордость. — И Спиридон. И Пахом. И все они.

Лютобор присвистнул:

— Да вы тут целое княжество отгрохали, баронесса. Пока мы по столицам мотались.

— Не я, — поправила Алиса. — Они. Без меня.

И это было правдой. Она уехала, оставив им только веру — в то, что можно жить иначе. И они сделали. Сами.

Ворота распахнулись настежь.

И народ хлынул наружу.

Флора бежала впереди всех — растрепанная, раскрасневшаяся, в новом, чистом платке, который она, видимо, надела специально для встречи. Руки ее были раскинуты, как у птицы, готовой взлететь, а по щекам текли слезы — крупные, частые, счастливые.

— Барыня! — заорала она так, что, казалось, в лесу птицы с перепугу попадали с веток. — Барыня! Живая! Вернулась!

Она повисла на Алисе, обхватила за шею, прижалась мокрой щекой, трясясь в рыданиях.

— А мы тут... а мы... ой, не могу! Думали, убьют вас там! Думали, не свидимся больше!

— Тише, тише, — Алиса обнимала ее, гладила по спине, чувствуя, как сама готова разреветься. — Все хорошо. Вернулась. Живая. Все хорошо.

Флора оторвалась от нее, шмыгнула носом, утерлась рукавом и вдруг улыбнулась — широко, счастливо, по-детски.

— А мы тут... вы посмотрите только! Вы посмотрите, что мы сделали!

Пахом подошел следом — важный, бородатый, в новом полушубке. Остановился в двух шагах, снял шапку и поклонился в пояс. Низко, по-старинному, от души.

— Барыня, — сказал он, и голос его, обычно грубый и насмешливый, дрожал. — Мы это... все сделали, как вы велели. Частокол новый, дома поставили, запасы... — Он махнул рукой в сторону деревни. — Вон, Спиридон наковал столько, что девать некуда. Всю зиму теперь с инструментом.

Спиридон стоял чуть поодаль — хмурый, как всегда, с дикой бородищей и глазами, которые еще недавно были пустыми. Но сейчас в них горел огонь. Живой, теплый, настоящий. Губы его кривились в улыбке — кривой, смущенной, но счастливой.

— Барыня, — буркнул он, пряча глаза. — Посох у вас... того... красивый.

Алиса рассмеялась. Подошла к нему, взяла за руку — огромную, в мозолях, в саже.

— Спасибо тебе, Спиридон. За все.

Он смутился еще больше, засопел, но руку не отнял.

А народ все подходил. Бабы в новых платках, мужики в подшитых тулупах, дети — чистые, румяные, с любопытством глазеющие на барыню с посохом и на огромного кота, который вылез из саней и теперь важно вышагивал по снегу, принимая восхищенные взгляды как должное.

— Лева-то! — закричал кто-то. — Лева вернулся! Здоровый какой!

Кот величественно повел ухом — мол, да, я вернулся, можете радоваться.

Алиса оглядела деревню.

Новые дома. Крепкий частокол. Дым из труб. Люди в чистой одежде. И на всех лицах — не прежняя, затравленная обреченность, а гордость. Они сделали это. Сами.

За поворотом, за новыми постройками, виднелась башня. Старая, почерневшая, но — Алиса пригляделась — в ней что-то изменилось. Окна? Да, окна! В башне появились новые рамы, а кое-где даже стекла — настоящие, мутные, пузырчатые, но стекла! И крыша — крыша была залатана.

— Вы и до башни добрались? — спросила она изумленно.

— А как же! — Флора всплеснула руками. — Спиридон леса наставил, мужики лазали, чинили. Крышу перекрыли, окна вставили, печь... печь пока не сложили, ждали вас. Спиридон говорит: «Барыня сама должна печь закладывать, она теперь хранительница».

Алиса посмотрела на кузнеца. Тот засопел еще громче и отвернулся.

— Спасибо, — сказала она тихо, но так, чтобы он услышал. — За все спасибо.

Лютобор, который все это время молча наблюдал за сценой, вдруг хмыкнул:

— А вы тут, баронесса, не просто барыня. Вы тут — мать родная.

— Они меня такой сделали, — ответила Алиса. — Я просто поверила в них. А они — в себя.

Михай, стоявший рядом, вдруг кашлянул в кулак. Алиса покосилась — у хмурого воина, кажется, глаза были на мокром месте. Но он быстро взял себя в руки.

— Ну что, барыня, — сказал он, пряча улыбку. — Пойдемте домой? Замерзли небось.

Алиса шла по новой, расчищенной улице, мимо новых домов, мимо улыбающихся лиц, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не от посоха — от другого. От того, что здесь, в этом холодном, суровом мире, у нее появился дом. Настоящий. Свой.

— Лева, — сказала она, глядя на кота, который вышагивал рядом с важным видом. — Мы дома.

Кот муркнул согласно.

И добавил что-то на своем кошачьем — мол, конечно, дома, а ты думала? Я же говорил, здесь хорошо.

У башни Алиса остановилась. Подняла глаза.

Старая, черная, но с новыми окнами и новой крышей, она смотрела на нее не враждебно, как в первый раз, а приветливо. Ждала.

— Ну что, — сказала Алиса, сжимая посох. — Пора закладывать печь.

— Завтра, — решительно заявила Флора. — А сегодня — пир! У нас столы накрыты! Вы только гляньте!

И правда — в центре деревни, под навесом, стояли длинные столы, ломившиеся от еды. Кастрюли с дымящейся похлебкой, пироги, мясо, соленья, даже брага в больших жбанах.

— Это все... — Алиса не договорила.

— Спиридон еще лося завалил, — затараторила Флора. — А Пахом кабана подстрелил. А бабы наши напекли, насолили, наварили — заходите, барыня, заходите, гости дорогие!

— Мы не гости, — усмехнулась Алиса. — Мы свои.

И села за стол.

Лева тут же запрыгнул на лавку рядом, положил голову ей на колени и заурчал — довольно, сыто, счастливо.

Алиса смотрела на людей, которые стали ей семьей, на нового друга Лютобора, на хмурого, но довольного Михая, на улыбающихся Флору, Пахома, Спиридона, и думала о том, что все было не зря.

Суд, битва, кровь, слезы — все не зря.

— За будущее, — подняла она кружку с брагой.

— За будущее! — грянуло в ответ.

Лева одобрительно муркнул.