Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 5

Эйнар тогда подумал: «Какой крепкий мальчик». Теперь он понял. Мальчик был не крепким. Мальчик не чувствовал боли. Никто из них не чувствовал боли. Никогда.

Он перевёл взгляд с неба на свои руки. Правую поднял к лицу, повернул ладонью вверх. Подушечки пальцев были гладкими. Слишком гладкими. На них не было шрамов. Ни от ожога углём, ни от пореза сталью, ни от того, как он в детстве упал с лестницы и пропорол ладонь о гвоздь. Десять лет работы в кузнице — и ни одного шрама. Ни одного.

— Ирис, — позвал он, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности появилась нота, которой не было никогда за эти десять лет. Не вопрос — требование. Не просьба — приказ.

За его спиной скрипнула дверь. Она вышла — в длинной ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, которые при луне казались не чёрными, а серебряными. Её лицо было сонным, но не уставшим — сон у неё всегда был правильным. Глубоким, восстанавливающим, без сновидений. Она никогда не видела снов. Эйнар не замечал этого раньше. Теперь — заметил.

— Что случилось? — спросила она, и голос её был тёплым, живым, но в этом тепле, в этой жизни, была пустота. Он слышал её теперь. Не ушами — той самой глубиной, где шевельнулось что-то тёмное, липкое, почти забытое.

— Посмотри на небо, — сказал он, и она послушалась. Подняла голову. Посмотрела. На её лице не отразилось ничего. Ни удивления, ни страха, ни даже лёгкого недоумения.

— Красивая ночь, — сказала она. — Иди спать, Эйнар. Завтра рано вставать.

Она не видела вторую луну. Или видела, но не считала нужным говорить. Или считала, но не могла. Эйнар посмотрел на неё долго, изучающе. И впервые за десять лет он увидел в её глазах не любовь. Не заботу. Не тепло. Гладкость. Такой же идеальный, бесшовный покров, как ладонь без шрамов. Как небо без туч. Как жизнь без боли.

— Ступай, — сказал он тихо. — Я скоро приду.

Она кивнула и ушла. Дверь закрылась без скрипа. В этом доме всё закрывалось без скрипа. Всегда.

III

Эйнар остался один. Сегодня он не хотел верить. Сегодня он хотел видеть. Он закрыл глаза. И внутри, под веками, в той темноте, которая была его личной, никем не тронутой пустотой, он снова услышал голос. Свой. Но не этот — уставший, спокойный, почти счастливый. Другой. Молодой. Сильный. Надломленный.

— Ты не здесь, — сказал голос. — Ты не сейчас. Ты в иллюзии. Ты — Пустой. А Пустые не сдаются.

Эйнар открыл глаза. Луны было две. По-прежнему. Он отвернулся от неба, посмотрел на колодец в углу двора. Подошёл к нему. Остановился. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней не было отражения. Ни его лица. Ни луны. Ни звёзд. Только пустота. Та самая, которая когда-то — очень давно, в другой жизни — жила внутри него.

Он смотрел в эту пустоту, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

— Кто я? — спросил он у пустоты, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой ночной тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он не знал ответа. И который боялся узнать.

Пустота молчала. Только пыль — откуда она взялась в этом идеальном месте, где даже воздух был стерильным? — пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль, которая помнила то, что забыли люди. Пыль, которая ждала, когда кто-нибудь придёт и услышит.

Часть вторая: Колодец истины

IV

Он простоял у колодца, может быть, минуту, может быть, час. Время в этом мире было податливым, как глина в руках гончара. Оно растягивалось, сжималось, застывало по желанию того, кто держал нити. Эйнар не знал, кто это был — тот, кто держал нити. Но он знал: этот кто-то не хотел, чтобы он задумывался. Не хотел, чтобы он смотрел в воду. Не хотел, чтобы он задавал вопросы.

Вдруг — он не услышал, а почувствовал — давление. Не физическое, не душевное. То самое, которое бывает, когда кто-то смотрит на тебя со стороны и ждёт. Ждёт, когда ты отвернёшься. Забудешь. Перестанешь искать.

— Нет, — сказал Эйнар, и голос его был твёрдым, как сталь, которую он когда-то — в какой-то другой, настоящей жизни — ковал на наковальне. — Я не отвернусь. Я не забуду. Я не перестану искать.

Он нагнулся, зачерпнул воду рукой. Она была холодной — абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая жила внутри него когда-то. Он поднёс ладонь к лицу. Вода не стекала — она впитывалась. Впитывалась в кожу, не оставляя следа. Как будто её и не было. Как будто он прикоснулся к ничему.

— Ты не вода, — сказал он. — Ты — отсутствие воды. Ты — отсутствие всего.

Он вытер руку о штаны. Посмотрел на свои пальцы — гладкие, чистые, без единого шрама. И вдруг, на секунду, на миг, на то самое мгновение, которое отделяет жизнь от смерти, память от забвения, отражение от пустоты, он увидел на них тёмные пятна. Следы от мазей. От крови. От жизни, которой не было.

V

Он вернулся на крыльцо. Сесть не смог — ноги не держали. Оперся о перила. Посмотрел на дом. Окна были тёплыми, жёлтыми, в них горел свет — но не от свечей, не от лучины, а откуда-то изнутри, из самой ткани этого мира. Свет, который не имел источника. Свет, который был не светом — присутствием.

— Эйнар, — голос Ирис раздался из-за двери. Не вопрос — утверждение. Она знала, что он не спит. Она всегда знала. — Иди в дом. Ты простудишься.

Он не ответил. Смотрел на дверь. На тёплое, жёлтое окно. На яблоню, которая никогда не болела и никогда не сбрасывала листья раньше времени. На сад, в котором не было сорняков. И вдруг он понял. Понял не умом — той самой глубиной, где шевельнулось что-то тёмное, липкое, почти забытое.

— Здесь нет боли, — сказал он вслух, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где боль была забыта, как забывают имя умершего сто лет назад. — Никто не плачет. Никто не падает. Никто не ссорится. Никто не умирает. Дети не болеют. Старики не стареют. Ирис… Ирис никогда не говорит мне «нет». Она никогда не злится. Она никогда не устаёт. Она никогда не сомневается. Она — не человек. Она — кукла. И я… я тоже кукла. Или нет. Я — тот, кто смотрит на кукол и думает, что он — одна из них.

Он закрыл глаза. И в темноте, под веками, он снова увидел её. Настоящую. Не эту — гладкую, бесшовную, идеальную. Другую. С бледным, почти прозрачным лицом. С шрамом на левой щеке. С глазами — тёмными, глубокими, с красными прожилками на белках. Она смотрела на него оттуда, из глубины, из пустоты, из памяти, и говорила:

— Ты забыл. Ты забыл, кто ты. Ты забыл, зачем пришёл. Ты забыл, что такое боль. Но боль не забывает тебя. Она ждёт. Она всегда ждёт.

VI

Эйнар открыл глаза. Луны было две. Он не удивился. Не испугался. Он принял. Как принимают дождь, когда нет крыши над головой. Как принимают холод, когда нет тепла. Как принимают пустоту, когда нет отражения.

Он повернулся к двери. Сделал шаг. Другой. Вошёл в дом.

В горнице было темно, но он видел всё. Каждую половицу. Каждую трещину в потолке. Каждый горшок на печи. Он видел этот дом насквозь — не физически, а сущностно. Дом был не из дерева и глины — из памяти. Из чужой памяти. Из той, которую в него вложили, как начинку в пирог. Дом не имел истории. Он был создан в тот момент, когда Эйнар открыл глаза в этой жизни. И все его воспоминания — о детстве, о матери, об отце, о первой любви, о том, как он учился кузнечному делу — были ложью. Красивой, тёплой, уютной ложью. Но ложью.

Он прошёл в спальню. Ирис лежала на постели, одеяло натянуто до подбородка, волосы разметались по подушке. Она дышала ровно, спокойно, механически. Как заводная кукла, у которой кончился завод, но она всё равно продолжает двигаться, потому что так надо.

Он сел на край кровати. Она не проснулась. Он знал: не проснётся. Пока он не захочет, чтобы она проснулась. В этом мире всё было подчинено его желаниям. И это было страшнее любой пустоты.

— Ирис, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом. — Ты ненастоящая. Я знаю. Ты знаешь. Мы оба знаем. Но скажи мне правду. Хотя бы сейчас. Хотя бы раз. Кто ты? Откуда ты пришла? Зачем ты здесь?

Она не ответила. Не пошевелилась. Продолжала дышать — ровно, спокойно, механически.

Эйнар закрыл глаза. И внутри, в темноте, он услышал не свой голос — её.

— Я — твоё желание, — сказала она. — Твоё желание покоя. Твоё желание любви. Твоё желание забыть. Я — не человек. Я — отражение. Отражение того, чего ты хотел, но никогда не имел.

Часть третья: Тень говорит правду

VII

Он вышел из спальни. Прошёл на кухню. Сел за стол, на котором стояла глиняная кружка с остатками молока. Молоко было парным, свежим, идеальным. Оно никогда не скисало. В этом мире ничто не скисало. Ничто не гнило. Ничто не умирало.

Эйнар смотрел на кружку, и в его голове — медленно, тяжело, как поворачиваются жернова старой мельницы — начали складываться мысли. Не отрывочные, не панические, а спокойные, холодные, почти механические. Мысли человека, который понял, что его жизнь — ложь, и принял это, потому что выбора не было. Или был, но он уже сделал его.

— Если я здесь — то где там? — спросил он себя. — Если я сплю — то кто смотрит мой сон? Если я счастлив — то почему я чувствую эту тоску? Эту тяжёлую, липкую, ноющую тоску, которая не проходит, даже когда я улыбаюсь?

Он встал. Подошёл к окну. Открыл ставни. Во двор хлынул лунный свет — от двух лун. Он падал на землю, и трава не шевелилась. Не потому, что ветра не было — потому, что трава не умела шевелиться. Она была нарисована. Как всё.

— Выходи, — сказал он тихо. — Я знаю, что ты там. Я знаю, что ты слышишь. Выходи. Не прячься. Хватит притворяться.

Он ждал. Секунду. Десять. Минуту. Ничего не происходило. Только луны висели в небе, одинаково яркие, одинаково круглые, одинаково ненастоящие.

— Я сказал: выходи! — крикнул он, и голос его прорвал тишину, как меч прорывает кожу.

И мир дал трещину.

VIII

Сначала это было едва заметно — как паутина на стекле, которую видишь только под определённым углом. Тонкая, серебристая линия, которая прошла от порога до потолка, от потолка до стены, от стены до окна. Эйнар смотрел на эту трещину, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал, что сейчас должно случиться что-то важное. Что-то, что изменит всё. Или не изменит ничего. Но что-то случится.

Трещина росла. Не быстро — постепенно, как растёт трещина на старом льду, когда весна берёт своё. Она ветвилась, расползалась, захватывала новые участки. Стены теряли цвет, становились серыми, пустыми. Пол покрывался сетью чёрных, маслянистых линий. Потолок начал проседать — не физически, оптически.

И в центре этого распада, в самой гуще трещин, проявилась она.

Не Ирис — тень. Высокая, тонкая, почти прозрачная. Её лицо было бледным, почти белым, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ни любви, ни заботы, ни страха. Была пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты позвал меня, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этом спокойствии, в этой ровности, было что-то, от чего Эйнар почувствовал, как его сердце — то самое, которое стучало ровно, спокойно, как маятник в часах его деда — сбилось с ритма.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

— Я — её тень, — ответила она. — Тень той, кто вела тебя. Тень той, кто лгала тебе. Тень той, кто любила тебя. Тень той, кто не сдалась. Тень Ирис.

IX

Эйнар смотрел на неё, и в его памяти — медленно, тяжело, как поднимается тесто в холодной печи — начали всплывать образы. Не чёткие, не яркие, а рваные, обрывочные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Тоннели. Зеркала. Пыль, которая поёт. Женщина с перевязанной рукой и шрамом на щеке. Она смотрит на него из темноты и говорит: «Ты забыл».

— Где она? — спросил он, и голос его дрогнул — впервые за все эти дни, за эту новую, идеальную жизнь. — Настоящая? Где она?

— Там, — ответила тень. — Снаружи. Застыла. Не может двинуться. Не может говорить. Не может плакать. Только смотреть. Только ждать. Только помнить.

— Почему? — спросил он, и в голосе его появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на отчаяние. Отчаяние человека, который понял, что его счастье — это чья-то боль. Что его покой — это чья-то пытка. Что его жизнь — это чья-то смерть.

— Потому что Хранитель так решил, — сказала тень, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на сожаление. — Она слишком любила тебя. Слишком верила. Слишком держалась. Хранитель не мог стереть её память — только сковать. Сделать свидетелем. Чтобы она смотрела, как ты улыбаешься. Как ты спишь. Как ты живёшь без неё. И чтобы помнила. Это её наказание. Не за грехи — за любовь.

Эйнар закрыл глаза. Увидел её — настоящую. Застывшую, как статуя, как изваяние, как память. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Была любовь. Та самая, о которой не говорят вслух, потому что слова слишком слабы. Та самая, которая не нуждается в отражениях. Та самая, которая остаётся, даже когда всё остальное исчезает.

— Она смотрит на меня сейчас? — спросил он, открывая глаза.

— Да, — ответила тень. — Она всегда смотрит. Она не может отвести взгляд. Это часть её наказания.

X

Эйнар встал из-за стола. Подошёл к тени. Остановился в шаге от неё. Теперь их разделяла только пустота. Та самая, которая жила внутри него когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты можешь передать ей что-нибудь? — спросил он. — Слово. Знак. Взгляд. Что-нибудь.

— Могу, — сказала тень. — Но не знаю, услышит ли она. Её сознание сковано. Она видит, но не слышит. Она помнит, но не чувствует. Она…

— Скажи ей, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на мольбу. — Скажи ей: «Я помню. Я помню тебя. Я помню наш путь. Я помню твою ложь. Я помню твою правду. Я помню твою любовь. Я вернусь. Жди».

Тень смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

— Хорошо, Пустой, — сказала она. — Я передам. Если смогу. Если она услышит. Если Хранитель не запретит.

— А если запретит? — спросил Эйнар.

— Тогда я передам через пустоту, — ответила тень, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Пустота не подчиняется Хранителю. Пустота старше. Пустота сильнее. Пустота — это ты. А ты, Пустой, не подчиняешься никому. Даже себе.

Часть четвёртая: Схлопывание идеального мира

XI

Тень исчезла. Не растворилась — перестала быть. Как дымка на рассвете, когда ночь уступает место утру, но никто не замечает этого перехода. Как сон, который забываешь, когда просыпаешься. Как память, которая умирает, когда некому её помнить. На её месте — пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

Но теперь он знал: пустота — это не отсутствие. Пустота — это свобода. Свобода выбирать. Свобода помнить. Свобода не сдаваться.

Он повернулся к спальне. Сделал шаг. Другой. Вошёл.

Ирис лежала на постели, одеяло натянуто до подбородка, волосы разметались по подушке. Она дышала ровно, спокойно, механически. Но теперь он видел: под этим ровным, спокойным, механическим дыханием — ничего. Ни души. Ни памяти. Ни любви. Только форма. Только присутствие. Только ожидание.

— Прощай, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как прощание. — Ты была хорошей женой. Или не была — но притворялась хорошо. Ты была хорошей матерью. Или не была — но дети верили. Ты была хорошим человеком. Или не была — но я верил. Я хотел верить. Я верил. Спасибо за это. Даже если это была ложь. Даже если это была клетка. Даже если это была смерть. Спасибо. За то, что дала мне отдохнуть. Хотя бы на время.

Он вышел из спальни. Прошёл через кухню. Открыл дверь. Вышел на крыльцо.

Небо было серым, пустым, без единого просвета. Луны исчезли. Звёзды исчезли. Даже ветер, который всегда дул ровно, спокойно, механически, затих. Осталась только тишина. Не та, которая ждёт — та, которая знает. Она знала, что он уходит. И не пыталась его удержать.

XII

Эйнар спустился с крыльца. Прошёл через двор. Остановился у колодца. Посмотрел в воду. Вода была чёрной, маслянистой, и в ней отражалось его лицо — усталое, бледное, с красными прожилками на белках. Он не испугался. Он ждал этого. Знал, что это придёт. Знал, что это правда. Знал, что это — он.

— Я помню, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я помню, кто я. Я помню, откуда пришёл. Я помню, куда иду. Я — Эйнар. Я — Пустой. Я — прореха в ткани мира. Я — дыра. Я — ошибка. Я — боль. Я — память. Я — тот, кто не сдаётся.

Он закрыл глаза. И внутри, под веками, в той темноте, которая была его личной, никем не тронутой пустотой, он начал разрушать этот мир. Не грубо, не жестоко — спокойно, методично, как снимают шелуху с лука. Слой за слоем. Память за памятью. Ложь за ложью.

Сначала исчез дом. Он не загорелся, не рухнул — просто перестал быть. Стены стали прозрачными, потом белыми, потом серыми, потом исчезли. На их месте — пустота. Та самая, которая была всегда. Просто он не замечал.

Потом исчез сад. Яблоня, которая никогда не болела, растаяла, как дымка на рассвете. Трава, которая не умела шевелиться, свернулась в тонкие, серые полоски и ушла в никуда. Колодец, в котором вода была пустотой, втянулся сам в себя, как втягивается нора, когда зверь чувствует опасность.

Потом исчезли дети. Не проснулись, не закричали — просто перестали быть. Эйнар не видел этого, но знал. Знание это было холодным, как лёд, как вода, как пустота. Но оно не приносило боли. Потому что дети были не настоящими. Они были отражениями. Отражениями того, чего у него никогда не было. И никогда не будет.

XIII

Последней исчезла Ирис.

Она вышла из дома — из того, что от него осталось, — в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, ясных, без единого красного прожилка — не было любви. Не было заботы. Не было страха. Была пустота. Та самая, которая жила внутри Эйнара когда-то. Та самая, которую он потерял. Та самая, которую искал.

— Ты уходишь, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Ухожу, — ответил он.

— Почему? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не удивление, не печаль, а что-то другое, похожее на любопытство. Любопытство куклы, которая знает, что её разберут, но хочет понять, зачем.

— Потому что ты ненастоящая, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Потому что это счастье — не моё. Потому что там, снаружи, есть та, кто ждёт меня. Настоящая. Живая. Та, кто не спит в клетке из золота и тишины. Та, кто помнит меня. Даже когда я сам забыл.

Она смотрела на него долго, изучающе. Потом улыбнулась — впервые за все эти дни, за эту новую, идеальную жизнь. Улыбка была грустной, прощальной, почти невидимой. Но она была.

— Я — её тень, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — Тень всегда говорит правду. Потому что тени нечего терять. Я скажу тебе правду, Пустой. Настоящая Ирис никогда не согласилась бы на эту клетку. На это счастье. На эту ложь. Она предпочла бы смерть. Потому что она — не тень. Она — человек. А люди выбирают боль, если она настоящая. И отказываются от покоя, если он фальшивый. Помни это. Когда вернёшься. Помни, что она выбрала тебя. Не счастье. Не покой. Тебя. Со всей твоей пустотой. Со всей твоей болью. Со всеми твоими смертями.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Спасибо, — сказал он, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда. — Спасибо, что сказала правду. Даже если ты — не она.

Часть пятая: Возвращение

XIV

Она исчезла. Не растворилась — перестала быть. И вместе с ней исчез последний кусочек этого мира. Того, который был его домом десять лет. Того, который был его счастьем. Того, который был ложью.

Эйнар стоял в пустоте. Абсолютной, всепоглощающей, без границ, без оттенков, без дна. Пустоте, которая была не пустотой — ожиданием. Ожиданием тех, кто придёт. Ожиданием тех, кто осмелится. Ожиданием тех, кто не боится.

Он стоял посреди этой пустоты — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, как проходят сквозь видения, как проходят сквозь память. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел не смерть — свет. Не серебристый, как в Библиотеке. Не голубоватый, как в зеркалах. Не матовый, как в мёртвой комнате. Другой. Холодный. Пульсирующий. Свет, который не освещал — звал.

Он шагнул в этот свет.

И мир вернулся. Не идеальный, не гладкий, не бесшовный. Настоящий. С болью. С памятью. С пустотой.

XV

Эйнар открыл глаза.

Он лежал на чёрном, холодном камне. Его тело болело — плечо, рука, поясница, каждый сустав, каждая мышца, каждая кость. Он чувствовал эту боль, и она была сладкой, как вода в пустыне, как надежда в отчаянии, как правда среди лжи. Он был жив. Он дышал. Он помнил.

Рядом, на коленях, стояла Ирис. Настоящая. Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом, голубоватом свете, и в глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было любви. Было облегчение. Такое огромное, такое полное, такое абсолютное, что оно не помещалось в слова. Оно было видно в каждой морщинке, в каждом дрожащем пальце, в каждом прерывистом вздохе.

— Ты вернулся, — прошептала она, и голос её дрожал — от усталости, от страха, от любви. — Ты вернулся, Эйнар. Я думала… я боялась… я не знала… но ты вернулся.

— Я вернулся, — ответил он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным.

Она протянула руку — тонкую, бледную, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — и коснулась его лица. Пальцы были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота. Он не отстранился. Не отодвинулся. Лежал неподвижно, как изваяние, как статуя, как память. Он доверял ей. Полностью. Абсолютно. Безнадёжно.

— Я помнила, — сказала она. — Всё время. Каждую секунду. Я смотрела на тебя — на твоё лицо, на твою улыбку, на твой сон — и помнила. Что ты — не кузнец. Что ты — не мой муж. Что ты — Пустой. Что ты — Эйнар. Что ты — тот, кто идёт к Мельнице. И я ждала. Я знала, что ты вернёшься. Я верила.

— Верила, — повторил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на благодарность. — Спасибо, Ирис. За то, что верила. За то, что ждала. За то, что не отпустила. Даже когда я был в клетке. Даже когда я улыбался. Даже когда я был счастлив.

Она взяла его за руку — холодную, дрожащую, почти мёртвую — и сжала. Крепко. Надёжно. Как обещание.

— Я не отпущу, — сказала она. — Никогда. Даже если Хранитель прикажет. Даже если мир рухнет. Даже если пустота поглотит всё. Я не отпущу. Я — твоя тень. А тени не бросают своих хозяев.

XVI

Хьялмар стоял в двух шагах, сжимая боевой посох. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — была не ярость. Облегчение. Такое же огромное, такое же полное, такое же абсолютное, как у Ирис.

— Ты жив, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и наконец увидел конец. — Ты жив. Это главное. Всё остальное — не важно. Всё остальное — пыль. Всё остальное — песня. Всё остальное — пустота.

— Жив, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.