Невеста для злого духа

— Ещё бы найти артишоки... — бормотала служанка, всматриваясь в свою записную книжку.

— Может, они не так важны? — устало протянула девушка. — Скоро начнёт смеркаться, а мы выехали утром.

— И то верно, — согласилась женщина. — Хорошо хоть Марта присматривает за матушкой.

Луиза уже почти решила, что они наконец повернут обратно к карете, как вдруг услышала восторженный голос:

— Нашла!

Служанка с облегчением направилась к прилавку, за которым торговал мальчишка — на вид не старше тринадцати лет.

— Чего желает леди? — поинтересовался он, обращаясь к Луизе, стоявшей за спиной Тильды.

— Артишоки, пожалуйста.

Детям из бедных кварталов всегда жилось несладко. Им редко приходилось думать об образовании или будущем. Гораздо чаще — о еде и ночлеге.

Глядя на этого мальчика, девушка невольно вспомнила о ребёнке Салли.

Она родит его.

Но как выкормит?

Как вырастит?

Эти вопросы неприятно впились в сознание.

Раньше Луиза могла хотя бы утешать себя мыслью: «Есть церковь. Она не бросит их».

Теперь не могла.

После разговора с подругой эта уверенность рассыпалась.

Слова Генри — «Бога с нами давно нет» — всё ещё не давали ей покоя. Что-то внутри Луизы отказывалось верить, будто этот добрый, открытый молодой человек способен иметь отношение к чему-то тёмному. Но и предупреждение Салли она забыть не могла.

Одно противоречило другому, и от этого становилось только тревожнее.

Что же всё это значит?

Она отвлеклась и снова посмотрела на мальчика.

Он двигался быстро и ловко, один за другим обслуживая покупателей. На лице играла широкая улыбка, голос оставался звонким, а движения — уверенными.

Удивительно, но тяжёлая жизнь, казалось, вовсе не сломила его.

Хотя худоба выдавала положение ребёнка безжалостнее любых слов: под тонкой одеждой проступали кости, а руки казались слишком тонкими для работы, которой он занимался с утра до вечера.

И всё же он улыбался.

Луиза поймала себя на мысли, что дети всегда привлекали её внимание.

Может быть, потому, что совсем недавно она и сама была ребёнком.

А может, потому, что даже лишённые еды, удобств и безопасности они всё равно умудрялись носиться по улицам, придумывать игры и делать игрушки из всего, что попадалось под руку.

Даже в бедности жизнь каким-то образом продолжала упрямо пробиваться наружу.

От Луизы не ускользнуло и то, с каким щемящим, почти материнским умилением Тильда смотрела на мальчика. Ещё недавно служанка была полна негодования, а теперь её лицо смягчилось настолько, что девушка снова невольно удивилась: до чего же быстро эта женщина умела менять своё настроение.

В последнее время служанка вообще вызывала у неё всё больше вопросов.

В её поведении появилось что-то непривычное. Что-то такое, чему Луиза пока не могла подобрать названия.

Так или иначе, когда с покупками было покончено и они вновь устроились в карете, служанка откинулась на сиденье и тихо произнесла:

— Славный мальчишка.

В её голосе звучала тонкая грусть.

— Дети — свет.

Луиза не совсем понимала, что именно чувствует женщина, поэтому лишь кивнула.

— Вскоре они будут и у тебя, — с улыбкой добавила Тильда, заметив её замешательство.

Девушка нахмурилась.

— Я отдам их тебе, — шутливо парировала она.

Служанка в ответ улыбнулась, но улыбка вышла печальной. Она отвернулась к окну, и Луиза тоже невольно перевела взгляд в сторону.

Она впервые задумалась о Тильде не как о той, что всегда была рядом, а как об отдельном человеке.

О женщине, которая когда-то была молода, у которой были собственные желания, надежды и, вероятно, мечты о семье, и которая, возможно, когда-то смотрела на мир совсем иначе.

— Ты когда-нибудь влюблялась? — неожиданно спросила Луиза, хитро улыбнувшись.

Тильда рассмеялась и дёрнула девушку за выбившуюся прядь.

— Влюблялась. Да ещё как.

Но смех постепенно сходил с лица, уступая место чему-то тяжёлому — тому, что уже не удавалось спрятать за привычной улыбкой.

— Только не было шансов нам вместе выжить. Он это лучше меня понимал.

Луиза невольно задумалась, пытаясь представить Тильду в своём возрасте — молодой, красивой, свободной от привычки всё время думать о чужих нуждах.

Она попыталась представить и мужчину, которого та когда-то любила.

— Чего так смотришь? — по-доброму возмутилась служанка, заметив её пристальный взгляд. — Небось хочешь знать, не жалею ли я, что ушла?

Этого девушка знать не хотела. Не потому, что ответ мог её ранить — просто раньше она никогда не задумывалась о том, что Тильда вообще может о чём-то сожалеть.

— Или тебя интересует что-то другое? — прищурилась женщина.

Луиза уже по привычке хотела выпалить первое, что пришло в голову, но на мгновение остановилась: не причинит ли её слова Тильде боль?

Впрочем, спустя секунду она всё же сказала:

— Хочу, чтобы ты знала: даже если ты не стала женой и матерью...

Она на мгновение запнулась, подбирая слова.

— Ты всё равно стала тем, кто ты есть. Незаменимой. Для меня, для мамы, для всей нашей семьи.

Тильда посмотрела ей прямо в глаза, и в её собственных блеснули слёзы. Она взяла Луизу за руку и спокойно произнесла:

— Спасибо, милая.

Пальцы служанки крепче сжали её ладонь.

— А матерью я всё же стала.

И было в этих словах столько тепла, столько невысказанной нежности, что девушка сначала даже не заметила другого чувства.

Но оно всё-таки мелькнуло. Сожаление.

Именно оно заставило Луизу понять: дальше спрашивать не стоит.

Некоторые истории человек рассказывает только тогда, когда сам готов их открыть.

А потому до самого дома они больше к этому разговору не возвращались. Каждая молчала, погружённая в собственные мысли, но прежнее напряжение постепенно сошло на нет.

Над Англией сгущались сумерки, прохладный вечерний воздух проникал в приоткрытое окно, а мерное покачивание кареты понемногу убаюкивало уставшую за день Луизу. Когда экипаж наконец остановился у особняка Бартвеллов, над городом уже почти окончательно сгустилась темнота.

Стоило им войти внутрь, как из кабинета отца донеслась знакомая возня бутылок. Тильда сперва насторожилась, а затем её лицо исказилось раздражением.

— И снова, Луиза, — тихо произнесла она. — Представь себе. Снова бренди!

С силой поставив покупки на стол, Тильда, к удивлению Луизы, слишком уж целенаправленно и уверенно двинулась к кабинету отца.

Девушка даже не пошевелилась, лишь наблюдала со стороны за тем, как служанка, всегда осторожная и словно боящаяся лишний раз пикнуть в присутствии Джозефа, распахивает дверь его кабинета, входит внутрь и — что было уже совершенно невероятно — без единого слова отнимает у него бутылку.

И вот что было особенно странно: Джозеф, казалось, вовсе не удивился.

Сидя пьяным прямо на полу, он сначала нахмурился, когда увидел Тильду, а после того, как лишился алкоголя, раздражённо посмотрел ей вслед.

Но не возмутился, не попытался вернуть бутылку и даже не повысил голоса.

Тильда же просто забрала у него то, за что, по мнению Луизы, отец вполне мог поколотить, и вышла из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь.

Несколько секунд девушка продолжала смотреть на закрывшуюся дверь, совершенно не понимая, что только что произошло.

— Это ещё как понимать?.. — поражённо пробормотала она.

Такое поведение не было свойственно ни Тильде, ни её отцу. Сопровождающему служанка только что устроила настоящую выволочку, заставив замолчать, а теперь и вовсе без всякого страха забрала у Джозефа бутылку.

«Что это с ней?»

Впрочем, как бы ни озадачивало Луизу происходящее, не признать одного она не могла.

Ей это нравилось.

И тогда, на улице, когда Тильда не позволила постороннему мужчине хватать её, и сейчас, когда без страха вошла в кабинет отца и поставила его на место, Луиза чувствовала странную, почти детскую гордость за эту женщину.

Несмотря на всю неприятность происходящего, она невольно улыбнулась.

Однако улыбка быстро сменилась на ее лице гадливостью, когда из-за двери шаткой походкой вышел отец.

— О! — Джозеф будто впервые заметил девушку. — Моя дочь!

Луиза тут же опустила взгляд, привычно и почти незаметно скривившись. Даже теперь, после стольких лет, это обращение звучало так, словно он с удивлением обнаруживал собственное отцовство.

— А я как раз о тебе размышлял! — неразборчиво пробормотал он, расплываясь в довольной ухмылке. — Подарок готовлю для своего чада. А в ответ от тебя подарка жду.

О чем именно говорил Джозеф, Луиза даже не пыталась догадаться. Пьяный бред. Не более.

Она уже собиралась пройти мимо, не ввязываясь в очередной бессмысленный разговор, когда отец хлопнул в ладоши и радостно объявил:

— Я тебе мужа, а ты мне внуков!

Сердце Луизы замерло.

— Я уже начал поиски!

Вопрос замужества никогда по-настоящему не покидал её жизни. Луиза старалась не думать о нём, отодвигала эти мысли куда подальше, убеждала себя, что время ещё есть.

Но где-то глубоко внутри она всегда знала: однажды наступит день, когда отец просто выберет мужчину, которому она достанется, словно вещь, которую можно передать из одних рук в другие.

Она не ожидала лишь, что этот день окажется настолько близко.

— Начал?.. — переспросила она, уже не заботясь о том, что перед ней пьяный человек.

Голос предательски дрогнул.

— Когда?

Джозеф, даже в таком состоянии, прекрасно уловил страх в её голосе — и широко улыбнулся.

— Не волнуйся, дитя моё. Отец о тебе позаботится.

На его лице застыло выражение пьяной удовлетворённости — то самое, от которого Луизе вдруг стало холодно.

Самообладание уходило медленно, но неумолимо, как земля из-под ног.

Разум мог сколько угодно твердить: он пьян, его словам нельзя верить, утром он может даже не вспомнить этот разговор.

Но страху было всё равно.

Когда человек бьёт именно туда, где больнее всего, рассудок уже не способен защитить.

— За что ты меня так ненавидишь?! — сорвался с её губ испуганный вопрос, прежде чем она успела его остановить.

Джозеф рассмеялся.

Громко, совершенно искренне и так беззаботно, что Луизу передёрнуло. Даже стоя в нескольких шагах, она чувствовала тяжёлый запах перегара.

На мгновение ей показалось, что он наслаждается происходящим.

Даже не её страхом — самим сознанием того, что человек напротив него ничего не может ему противопоставить.

Отец отвернулся к шкафу, продолжая посмеиваться, и потянулся за новой бутылкой.

Луиза смотрела ему в спину, и в груди у неё снова поднялось знакомое бурление крови — липкий страх, к которому медленно, почти незаметно примешивалось нечто иное. Тяжёлое. Тягучее. Ядовитое.

Она сама не заметила, как шагнула чуть в сторону и пальцы сами сомкнулись на тяжёлом канделябре. Металл впился в ладонь, кожа побелела, а кончики пальцев почти потеряли чувствительность.

Ещё шаг — уже ближе к отцу.

Она сделала его прежде, чем успела осознать, что именно собирается совершить дальше. Решение будто возникло не в голове, а где-то глубже — там, где не спорят и не взвешивают последствия.

Соблазн был не просто велик — он был решением её проблем.

Один удар. Или десять. Или тысяча, пока всё наконец не станет тихим.

И лишь в тот миг, когда до задуманного оставалась всего секунда, она почувствовала на своём запястье чужую руку.

Холодную, твёрдую, спокойную.

Пальцы Лестера сомкнулись вокруг её кисти.

— Не время, — негромко произнёс он у самого её уха. — Это ничего не даст.

Луиза застыла. Она не обернулась и не ответила — лишь ещё крепче сжала канделябр, так что металл болезненно впился в ладонь.

Отец стоял всего в нескольких шагах.

Всего несколько шагов отделяли её от поступка, после которого уже ничего нельзя было бы вернуть назад.

Дети любят своих родителей, несмотря ни на что.

Даже когда те этой любви не заслуживают.

Ребёнок смотрит на отца и видит в нём почти Бога. Верит, что его слово имеет вес, что его руки созданы для защиты, а не для боли.

И даже когда этот образ начинает трескаться, его осколки ещё долго живут внутри — слишком долго.

Но в ту секунду Луиза смотрела на спину Джозефа и чувствовала, как эта последняя часть умирает. Не с криком, не с болью — она просто гасла.

— Иди к себе, — велел Лестер.

Он всё ещё держал её руку.

— Сейчас.

Луиза едва заметно мотнула головой. Она не хотела уходить. Не сейчас. Не после того, что услышала. Ярость внутри требовала довести до конца то, что уже было начато, и пальцы снова сильнее сомкнулись на канделябре.

— Иди, — повторил призрак. На этот раз в его голосе появилась сталь, которой невозможно было не подчиниться.

Луиза наконец повернула к нему голову и встретилась с ним взглядом.

В его лице не было ни насмешки, ни привычного холодного превосходства.

— Ты должна быть у себя, — произнёс он тише.

В холле вдруг раздался резкий металлический скрежет. Часы.

Стрелки сорвались с привычного хода и понеслись по циферблату с безумной скоростью, отчего девушка вздрогнула.

Лестер крепче сжал её ладонь, удерживая на месте.

— Я вернусь позже.

Всего три слова. Но прозвучали они как обещание, как нечто, в чем не приходилось сомневаться.

— Иди, — повторил он, будто удерживая себя от того, что уже тянуло его прочь вместе с сорвавшимися с хода часами.

Луиза медленно разжала пальцы.

Канделябр остался в её руке ещё на мгновение, а затем с тихим звоном опустился на пол.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Лестер не отпускал её, пока девушка не оказалась достаточно далеко от кабинета.

И лишь тогда он разжал пальцы, высвобождая её — и сам, будто растворившись в темноте коридора, исчез.

Джозеф тем временем, найдя очередную бутылку, обернулся — наверняка намереваясь продолжить свой унизительный разговор. Но дочери уже не было. Он нахмурился, оглядел пустой коридор и лишь пожал плечами, что-то пробормотав. После чего снова хмыкнул и, прихватив стакан, поплёлся в кабинет.

Дверь закрылась неровно.

А канделябр так и остался лежать на ковре — незамеченный, будто случайная вещь, не имеющая значения.

И лишь стены хранили безмолвное свидетельство того, что могло случиться — и не случилось, — и того, до какой черты отец способен довести собственного ребёнка.