Мама, душа моя

«Принцесса Укока» стала символом национального самоопределения алтайцев. С точки зрения науки - это бесценный источник информации о быте, верованиях и даже болезнях людей, живших тысячи лет назад. Академики взялись за написание научных публикаций. Лукас засел за сравнительное этнографического исследование; он решил написать о последнем «кочевье» Алтайской принцессы между двумя музеями, музеем «других» и музеем «своих», коей мумию видели на Алтае. В России не существовало на тот момент чёткого закона о принадлежности исторического наследия, четко разграничивавшего бы властные полномочия центра и регионов в этом аспекте.

Тезис о различии подходов - сугубо научного со стороны музейного отделения сибирской академии наук и инклюзивного у сотрудников алтайского музея, пытавшихся примирить научные интересы и онтологию сакральных верований коренных народов - не выдержал критики в ходе наблюдения за сотрудниками обоих учреждений. Да, в официальных документах сибирские музейщики называли её сухо - «мумия молодой пазырыкской женщины», тогда как Горно-Алтайском музее Анохина она фигурировала как «Принцесса». В обиходе же, чему Лукас был не однократно свидетелем, сотрудники обоих учреждений обращались к ней «наша девочка» или «дама», регулярно прося прощения за беспокойство. Я же ничего другого и не могла ожидать от потомков скифов, бороздивших когда-то евразийские степи от Монголии до Чёрного моря.

Возвращение Ак-Кадын стало не единственным событием 2012 года для Алтая. Были запущены регулярные рейсы в Горно-Алтайск из Москвы, и сегодня город открыт для туристов со всего мира. Четыре года спустя взглянуть на мумию прилетала аж Хилари Клинтон. Наталья Викторовна писала, что лично проводила экскурсию. Нас к тому моменту в Горно-Алтайске уже не было.

Глава 15

Дженни

Дело Алтайской принцессы было завершено. Закончилось её кочевье. Душа ледяной девы вернулась в мир предков, а я поспешила в Москву – отчитаться в редакции о проделанной работе, опубликовать не вышедшие ещё материалы, наконец-то увидеться с тревожащимся отцом. Рассказав ему обо всех наших перипетиях в новосибирском академгородке и властных коридорах республики Алтай, я объяснила, почему прилетела одна: по-прежнему ничего не было известно о судьбе матери Лукаса. В надежде отыскать хоть какие-то следы Дженни, из Горно-Алтайска муж отправился по Чуйскому тракту вглубь республики.

Путь его лежал в село Улаган. До региональных музейщиков доходили слухи, об иностранке, жившей там среди теленгитов – так себя называли местные алтайцы. Оставив принцессу Укок на попечении коллег в её новом пристанище, Лукас решил попытать счастья в далёком крае горных массивов и глухой тайги. И вот он мчался на уазике по многокилометровой трассе в сторону древних пазырыкских курганов.

За окном мелькали то зелёные холмы, перемежавшиеся смешанными лесами, то вдруг сверкала на солнце бирюзовая Катунь. Скальные обрывы чередовались с песчаными косами, а ближе к Манжероку стали появляться горные вершины. Дорога взбиралась всё выше в тайгу. Остановившись передохнуть у Семинского перевала, Лукас с удовольствием потянул ноздрями незнакомую прохладу гор с ароматом таёжных кедров. Неужели есть надежда, что где-то рядом дышит одним с ним воздухом пропавшая мать? Подчинившись логике дорожного серпантина, он оставил Чуйский тракт позади, и свернул на Улаган. По обе стороны дороги, как стражи у ворот, встали красные скалы. Казалось, цивилизация осталась далеко позади. Лукас вручил свою судьбу воле суровых гор и смело направился дальше в край прозрачных озёр и просторных плато на встречу с таинственной гостьей далёкого алтайского аила – передвижного дома кочевников.

ДорÓгой Лукас вспоминал рассказы Дженни о том, что жители окрестных деревушек встречали участников экспедиции по извлечению заледеневшей мумии буквально с палками в руках. По возвращению в Штаты она даже решила сделать перерыв в экспедиционной работе, оставив себе лишь несколько лекционных часов на кафедре археологии в Гарварде. Большую часть времени она посвящала воспитанию Лукаса, неспроста он, когда подрос, решил пойти по стопам матери.

Дженни же всё это время продолжал манить Алтай, этот уникальный трансграничный регион на стыке России, Монголии, Казахстана и Китая, который в археологическом мире считается одним из главных «плавильных котлов» Евразии. Исследователей туда привлекали три ключевые темы: замерзшая органика в курганах, изучение ДНК и древних миграционных путей, горы и наскальная живопись. После объявления моратория на раскопки властями республики Алтай Дженни задалась целью понять, почему местные жители так негативно относились к научным исследованиям в своём крае. Она получила новую степень, на этот раз по этнологии и социальной антропологии. После отъезда Лукаса в Лондон, Дженни стала готовиться к своей второй экспедиции на Алтай. Не став никого особенно посвящать в детали своего антропологического исследования, рассчитанного на год полного погружения в местную культуру и атмосферу, она решила отправиться в Горно-Алтайск «инкогнито» под видом обычной туристки, в поиске экзотических «других».

Дженни поселилась в удалённом алтайском райцентре, в глинобитной деревянной избе с маленькими окошками, посередине которой стояла сложенная из кирпича печь – центрального отопления не было. Водопровода тоже. В таких домишках жили большинство её новых соседей. Исследовательницу заинтересовал выточенный из необычной стали нож. Оказалось, что он был сделан из найденных в лесу ракетных обломков.

Хозяин избы, пожилой теленгит по имени Темир, лишь добродушно усмехался, глядя на то, в каком ступоре иностранка разглядывает этот предмет быта. Для местных жителей ступени космических ракет, периодически падавшие в тайгу после запусков с казахского Байконура, давно перестали быть чудом техники. Южный Алтай находился в «зоне падения» вторых ступеней ракет-носителей, включая тяжелые «Протоны». В советские годы всё это держалось в строжайшем секрете, а таёжных охотников пугала вполне реальная перспектива срока за разглашение государственной тайны. Ступени отделялись по заранее рассчитанной траектории, районы перед запусками закрывались, а затем прочёсывались специальными военными командами, которые спешно вывозили космический мусор. Но тайга огромна - всё собрать невозможно. И охотники находили эти обломки. Мало что зная о смертельной опасности материалов, они несли высокотехнологичный титан и сталь в аилы, мастеря из них домашнюю утварь, лопаты и ножи.

Однако с годами, с приходом сотовой связи и интернета, ситуация стала меняться - в села просочился страх. В начале двухтысячных годов остро встал риск заражения заповедных территорий гептилом - крайне токсичным, радиоактивным топливом, использовавшимся в «Протонах». Люди начали связывать участившиеся головные боли, затруднённое дыхание и странные кожные высыпания с ядовитыми парами, оседающими на пастбищах. Начали поступать жалобы от жителей прилегающих к зоне падения отходов территорий. (Брож, Л. «Evil Spirits and Rocket Debris: In Search of Lost Souls in Siberia» (2024).)

В сознании теленгитов этот техногенный кошмар причудливо переплетался с гневом предков. Когда в сентябре 2003 года - ровно десять лет спустя после того, как археологи извлекли Алтайскую принцессу из ледяной линзы плато Укок и увезли её в Новосибирск, - регион потрясло мощнейшее землетрясение в 7 баллов по шкале Рихтера, сомнений у местных не осталось. Духи отомстили за осквернение сакральной земли. Радиация, пары гептила и гнев потревоженной девы слились в единую, невидимую, но осязаемую силу, несущую смерть.

Лукас вынырнул из воспоминаний, когда уазик сильно тряхнуло на очередной выбоине. За окном выросли знаменитые Красные ворота - узкий извилистый проход между отвесными скалами розоватого оттенка. Дорога вела в тихое высокогорье.

Водитель-алтаец, молчавший всю дорогу, вдруг приглушил радио, когда машина поравнялась с темной гладью озера Чейбеккёль, и едва заметно кивнул в сторону воды:

- Мертвое озеро. Рыба здесь не живет, птицы не садятся. Старики говорят, духи не велят. А ученые ваши искали тут ртуть. Каждому свое.

Лукас посмотрел на темную воду. Ему вспомнились этнографические заметки о здешних местах, которые он перечитывал в дороге. В тайге и на перевалах живые и мертвые сосуществовали слишком близко. Местные строго-настрого запрещали путникам использовать заброшенные таёжные стоянки или старые аилы для ночлега, даже в самую лютую непогоду. Лучше переждать под кедром, чем зайти туда - такие места считались кёрмёштю, одержимыми кёрмёсами, злыми духами умерших, которые слетались на подношения и могли украсть сюне - душу живого человека.

Уазик наконец въехал в Улаган. Село встретило приземистыми домами, лиственничными аилами с крышами в форме конусов и пронзительным воздухом, в который поочерёдно врывались запахи дыма и незнакомых таёжных трав.

Остановившись у местного магазина, Лукас вышел из машины. В руках у него была лишь старая фотография Дженни. Он подошел к крыльцу, где сидели двое мужчин в камуфляжных куртках. Когда Лукас показал снимок и заговорил, они подняли на него долгие, изучающие взгляды.

- Вы ищете Женю, американку? — неожиданно по-русски спросил один из них. - Она много спрашивала. О курганах, о духах, о железе, что падает с неба.

- Где она сейчас? — подался вперед Лукас. Протянув руку пожилому мужчине, он представился. Тот кивнул в ответ: - Темир.

Старик указал рукой куда-то дальше, в сторону вздымающихся на горизонте заснеженных пиков:

- Она ушла в высокогорье. Искала старые петроглифы, наскальные знаки. Но люди говорят, она поднялась к перевалу, чтобы встретиться с ламами Белой веры - Ак Дянг. Она хотела понять, как просить прощения у Алтай Ээзи - Духа здешних гор. Сказала, что должна вернуть этой земле то, что было взято по ошибке. – Пойдём-ка ко мне, отдохнёшь с дороги.

Приняв приглашение Темира, Лукас последовал за стариком в его небольшую избу. Присев на лавку у окошка, он наблюдал, как пожилой теленгит неспеша заваривает травяной чай из таёжного сбора. Старик посоветовал переночевать у него, а к перевалу отправиться уже на рассвете, взяв хорошего проводника из местных охотников.

– Пастухи нашли за озером прошлым летом, да мне вернули, её поди, - ну бывай, сынок, - по утру с этими словами, Темир вручил Лукасу рюкзак матери.

Лукас смотрел на далекие горы. Он еще не знал, что это путешествие, начавшееся как отчаянные поиски матери, через несколько лет ляжет в основу его собственной докторской диссертации в Кембридже. Назовет он её почти пророчески, цитируя дневник Дженни: «Дух объяснения: невидимые причины видимых катастроф в Республике Алтай». (Там же, перевод автора). А пока... пока ему нужно было догнать её след, прежде чем тропа окончательно затеряется в суровой таежной глуши.

В рюкзаке, переданном Лукасу стариком, лежал полевой дневник Дженни. Первые записи были вполне научны: Антрополог Дженни пыталась нащупать тонкий стык архаики и модерна:

«Темир говорит, что люди здесь не разделяют "природное" и "сверхъестественное". Для них ракетный мусор и злые духи не исключают друг друга. Они существуют одновременно. Протест алтайцев против Роскосмоса или археологов - это одна и та же форма сопротивления внешней колонизации. Кажется, именно это западная антропология никак не может описать без слов "суеверие" или "синкретизм". Это единая реальность, где невидимые причины порождают видимые катастрофы. (Там же).

Лукас ненадолго оторвался от дневника. Среди вещей Дженни в рюкзаке также оказался довольно необычный нож. Разглядывая подарок Темира, Лукас размышлял о том, куда могла отправится мать. Записи в дневнике свидетельствовали о том, что она заинтересовалась техногенным влиянием на традиционный уклад жизни алтайцев. Всё же представить себе, что Дженни – научный работник, отправилась бы в тайгу на поиски космического мусора, он не мог.

Лукас продолжил чтение. Дальше научные тезисы перемежались путевыми заметками.

«Алтай — это не периферия древнего мира, а огромный культурный центр, где на протяжении 10 000 лет непрерывно развивался уникальный язык визуального искусства, отражавший глубокую экологическую и духовную связь человека с суровой горной природой. Сегодня я решила отправиться на северо-восток, к группе труднодоступных петроглифов. Охотники рассказывают о высеченных там изображениях быков и маралов. Хочу сравнить с теми, что я видела на Калбак-Таше. Интересно было бы датировать изображения. Темир пытается меня отговорить. Дорога не близкая.

- Если непогода застанет, не заходи в старый аил у Чейбеккёля.

- Почему?

- Потому что ночью там не остаются живые.

Он говорит это совершенно спокойно, будто советует не переходить реку в брод после дождя. Любопытно, что он не пытается меня напугать. Просто сообщает факт, как прогноз погоды.»

Всё же Дженни отправляется в путь. Ближе к вечеру начинается сильный снег с дождём. Проводник отстаёт. Она видит заброшенный аил, и решает, что безопаснее переночевать и переждать непогоду внутри. Разводя огонь, Дженни замечает, что в очаге лежит совсем свежий можжевельник. Будто кто-то окуривал жилище всего несколько часов назад. Это её успокаивает, и она засыпает. Ночью её будят странные звуки. Сначала стук - будто кто-то осторожно перебирает деревянные балки в конусе крыши. Потом тихий звон металла. Вспомнив о ноже, Дженни сжимает его в руке и ощущает тепло клинка, несмотря на заиндевевшие от холода стены аила. Ей чудятся приглушённые голоса, но удаётся различить лишь несколько слов: «...железо... небо... не возвращайте...»

Утром Дженни обнаруживает, что её блокнот открыт. На чистой странице углём нарисован простой знак. Круг, из которого расходятся четыре луча. Она уверена, что не рисовала его. Позже лама объяснит, что похожий знак встречается среди древних тамг на Алтае и связан с дорогой души.

Дженни решает продолжить свою экспедицию к петроглифам и вскоре выходит к пазырыкскому урочищу. Погрузившись на несколько часов в фотографирование изображений козлов, охотников и солнцеголовых фигур, она не замечает, как за её спиной вдруг появляется старый лама, так естественно, словно всё время сидел рядом. Заметив среди оставленных на камне вещей Дженни нож, он спрашивает:

- Кто дал?

- Темир.

- Хороший человек. – Только зачем ты носишь чужую память?

- Это просто нож, - отвечает Дженни.

Лама качает головой. - Нет. Это железо уже один раз умерло. Теперь оно ищет, кому принадлежать.

Дженни пытается перевести разговор в научную плоскость. - Вы имеете в виду метеорит?

- Нет.

- Ракету?

- Для тебя ракета. Для духов - звезда.

Она записывает эту фразу почти дословно. Позже именно она станет эпиграфом к диссертации Лукаса.

Лама неожиданно начинает говорить о ней самой. - Ты приехала искать людей. Но останешься слушать горы.

Она смеётся.

- У меня обратный билет.

- Не всегда человек уезжает тогда, когда купил билет, - отвечает Лама.

Дженни вдруг осознаёт, что до этого она исследовала быт и обычаи теленгитов, Белую веру, пантеон духов Алтайских гор. Поговорив с ламой, она чувствует, что больше не хочет наблюдать со стороны. Она хочет понять изнутри.

«Сегодня я впервые почувствовала, что привычная граница между исследователем и исследуемыми исчезает. Всё, чему меня учили в Гарварде, требует дистанции. Алтай требует присутствия.»

Через несколько дней она просит ламу помочь передать весть сыну. В дневнике появляется новая запись:

«Я жива. Я не исчезла. Я осталась добровольно. Не ищи меня.

Мне ещё рано возвращаться.»

Лукас перевернул последнюю страницу дневника. Там лежала засушенная веточка можжевельника. Запаха уже почти нет.

Но Темир, увидев её, тихо произнёс:

— Значит... она действительно ночевала у Чейбеккёля.

Глава 16

Аз есмь мать. Motherhood

Правду говорят люди: на вольном ветру

человек камнем становится, а в тепле – сырым тестом...

(Богатырева, Кадын, стр. 56)

Я уже почти выбила командировку от Би-би-си в Горно-Алтайск и планировала новое журналистское расследование о пропавшей в отдалённом районе Алтая американской исследовательнице, когда вдруг позвонил Лукас и сообщил, что вылетает в Москву. Узнав о дневнике Дженни и её решении отдалиться от привычного мира, я ощутила пустоту внутри. Закончилась важная глава моей жизни. Душа подсказывала мне не сдаваться, продолжать быть девой-воином, каким когда-то была луноликая госпожа Кадын, какими являлись в своё время бабушка и мама. Но я чувствовала, что это больше не было моим предназначением, это был путь Дженни, и пройти его могла только она сама. Лукас принял это решение, смирилась и я.

Лукасу предложили место в Кембридже, где ему не терпелось поскорее начать работу над диссертацией, в основу которой лягут дневники матери и его собственные наблюдения в республике Алтай. Начиналась новая глава в нашей жизни. Я ушла из русской службы – нужно было срочно переезжать, времени заниматься устройством собственной карьеры не было. Ко всему прочему, я поняла, что беременна. Образовавшуюся внутри меня пустоту заполнила новая жизнь. С подарком алтайских духов в животе и вдохновлённым российскими приключениями мужем-исследователем, мы вернулись в Англию.

Проведя следующие несколько лет в глубоком забытьи материнства, я отчаянно пыталась реанимировать свое серое вещество. Да-да, британские ученые недавно установили, что организм беременной женщины специально убивает клетки ее головного мозга, готовя её к роли матери. Так что I don’t know any more, where I belong. Я одуванчик-перекати-поле. Кто-то подул, и меня унес ветер странствий. Я не помню, кем я была там, и не понимаю, кем стала здесь. Эмигрантка-домохозяйка.

Новосибирским исследователям не удалось установить, были ли у алтайской богини дети. У меня дети были, и было ощущение, что дар божий покинул меня. День за днём я пыталась выдавить из себя вдохновение, как зубную пасту из тюбика. Я решила, что душа девы-воительницы, воссоединившись со своим иссушенным телом, оставила меня самостоятельно разбираться с моими тараканами.

Карьера Лукаса тем временем шла в гору, он всё больше ездил по симпозиумам и конференциям, пропадал на кафедре антропологии в Кембридже, а я … Пусть и в любимой, желанной, но всё же чужой стране, забросила карьеру и посвящала всё своё время маленькой дочери. «Я прежде всего мать, мать, мать», - вторило мне эхо в полупустой лондонской квартире как-то немного ругательно.

Когда-то шумное, задорное многоголосье Ноттинг-хила сменила тишина, лишь изредка нарушаемая детским плачем. Я вдруг стала бояться своих мыслей. Мне стало казаться, что я уже никогда не испытаю простой радости бытия, внутри всё словно выгорело. Я была в плену, в петле, зацикленная на своем материнстве. Рутинность действий затягивала, затормаживала, отвлекала от не связанных с ребёнком проектов. Автоматическое выполнение родительской функции - это побег от себя, от своих собственных чувств и желаний. Материнство жестоко; ты превращаешься в сосуд, переносчик, няньку, кормилицу – застреваешь там, чувствуя, как постепенно твой человеческий детёныш днем за днем высасывает из тебя жизнь. Говорят, депрессия – это фиксация на прошлом, а тревожность – стресс по поводу будущего. Первое, или второе, а может оба состояния одновременно отравляли мне радость материнства. Хотелось осознанного родительства, хотелось присутствовать в жизни своего ребенка, быть открытой новому и неизведанному, но мысль о том, что человек внутри меня пожирается, приносится в жертву новой жизни, неотступно преследовала. И так будет до тех пор, пока эти неведомые существа – дети – не превратятся в своих собственных, самодостаточных людей?

По живописной улице Сассекс Гарденс, мимо видавшего виды крошечного отеля Heaven, с которого когда-то начался наш роман с Лукасом, я теперь каждое утро отвожу Полину в школу, на автомате, не останавливаясь. Эта улица соединяет респектабельные районы вокруг Гайд Парка – Кенсингтон, Бэйсуотер – с одной из бурлящей транспортных артерией Лондона – Паддингтоном, рассеченная какофонией звуков, нарядов и запахов Эджвээр Роуд. Я еду мимо, в моей размеренной жизни ничего особенного не происходит.

В гости пришла старая подруга Лена с дочкой, почти ровесницей Полины, мы играем в странную игру. Прочитав подсказку, в течении пятнадцати минут мы пишем, не останавливаясь, всё, что приходит в голову. Меня не оставляет гложущий вопрос, что такое материнство, что оно дало мне, стоило ли бросать карьеру, и какова теперь моя личная цель? Почему я больше не могу летать ни во сне, ни наяву, не испытываю даже ощущения полёта, как раньше? Почему больше не хочется творить, стихи больше не приходят по ночам, строчки не бегут перед глазами и не зовут пуститься в приключения?

Вдруг происходит то, чего не случалось уже давно: где-то внутри шевельнулась Душа. И мы с ней, обернувшись парочкой дивных белых птиц, взмываем высоко в небо и летим далеко-далеко, на озеро, где зимуют лебеди-кликуны. Со дна бьют тёплые ключи, и вода в озере не замерзает, не смотря на 40-градусный мороз. Озеро находится в предгорье Алтая. Оно является частью государственного природного заказника, и для туристов там построены специальные смотровые мостки, чтобы можно было наблюдать за птицами, не пугая их. Я стою на таком мосту и одновременно осознаю, что спасательному кругу, когда сознание спало и пряталось за игрой в дочки-матери, стремительно набирая обороты и наверстывая годы, пришло время лопнуть. Нужно распутать петлю и устремить полет своей мысли туда, куда вновь позвала меня луноликая дева-воин. Кличут лебеди, зовут взмыть в небо… Я чувствую, что должна написать роман о странствиях женской души, о материнстве, о гендерных стереотипах. Я вновь свободна, как птица.

Прильнув к транспортной небесной артерии, душа алтайской прародительницы внутри благодарно вздыхает, вновь обретая свободу и надежду, за доли секунд переносясь сквозь страны и эпохи. Вот мы с ней видим несгибаемую фигурку Бабы Маши на тульской равнине, маму Люсю у Белого моря, меня маленькую в Крыму, а вот и Полина, уже взрослая, где-то в швейцарских Альпах, и ещё незнакомая пока совсем юная девушка – в костюме космонавта! Круг замыкается, и вот все мы в традиционных одеждах – шёлковых блузках, длинных красно-белых шерстяных юбках, войлочных сапогах и высоких конусообразных головных уборах кружимся в хороводе на плато Укок.

Прозвенел таймер, возвестив об окончании игры. Мы с Леной и девочками удивлённо переглянулись, но каждая решила оставить свои сокровенные мысли в секрете до поры, до времени.

Может, всему виной ковёр, который мы привезли с турецких каникул? Торговец в небольшом магазинчике рядом с отелем рассказал, что вдохновлённый экскурсией в Эрмитаж, изготовил точную копию представленного там пазырыкского ковра. И вот имитация древнего ковра заказана в дом. Силы горных духов вновь пришли в движение. Зачем вновь вернулась к нам душа Прародительницы? Что опять потревожило её покой?

По мере взросления Полины я стала чувствовать, что давление ослабевает, и словно высвободившись из пут слепого материнского инстинкта, я стала вновь открывать себя, наполняя свой жизненный сосуд новыми идеями и эмоциями. Я стала встречать новых людей и свои страхи с открытыми глазами, и жажда жизни стала возвращаться постепенно вновь обретаемой свободой. Страх долгое время мешал видеть те вещи, с которыми все на самом деле было в порядке. Я почувствовала себя самодостаточной, устроилась на работу в институт, даже написала диссертацию по гендерным стереотипам в образовании, видя, как по-разному реагируют мужчины и женщины на интерес моей дочери Полины к изучению физики.

Но также я стала чувствовать, как какое-то невероятно прекрасное существо, соединенное со мной невидимой пуповиной, стало расправлять крылья где-то совсем рядом. Меня вновь наполнила радость от ощущения полета.

Тайная спутница моя – душа прародительницы – теперь проводила много времени с дочерью – скромной, но талантливой. Вместе они направили взоры к небу. Туда, куда в детстве мечтала попасть я, но слабый вестибулярный аппарат слегка приземлил эти мечты, ограничив их поверхностью земного шара.

Примечания

1

Из рассказов Вадима Федорова, профессора биофака и писателя

0

Из фильма «Достучаться до небес, 1997.

1

Художник Анатолий Осмоловский движение «ЗАИБИ» (За Анонимное И Бесплатное Искусство) и Арт-группа «Война» фактически заложили фундамент для Pussy Riot. Они проповедовали анонимность автора вместо культа личности художника), использование городского пространства без разрешения - захват улиц, памятников, и олицетворяли собой политический протест против зарождающегося авторитаризма (прим. автора).