Мама, душа моя

Но здоровье уходило. К несчастью, Люся знала, что ее белкам-канатоходцам уже не починить – в ее клеточном мире шла война с гадкими раковыми клетками, и воины- динеины уже проигрывали. Алтайская ведунья передала ей не только жажду к познанию природы всех вещей, но и смертельную болезнь.

Последние месяцы Люся провела в больнице, откуда иногда звонила бывшим коллегам и расспрашивала о биостанции. Мечтала окрепнуть и снова побывать на Севере. В ее глазах до последнего светился такой ясный блеск, какой бывает солнечным зимним утром. Люся не боялась смерти, она знала, что жизнь продолжается. “Меня не станет, но у тебя есть Душа, и ты должна нести в мир знания, которые она откроет тебе,” – говорила она испуганной дочке.

Глава 4

III . Детство Ксении

Восьмидесятые года двадцатого века, где-то под Звенигородом.

Помню себя четырехлетней. Мать вяжет, а я разматываю клубок, словно держусь за крепкую ниточку, тесно связывающую нас. Ниточка тянется от бабушки Маши: у нее в деревне есть козы, и она присылает нам пряжу из козьей шерсти. Это теперь Мама Люся все больше сидит дома и вяжет, а раньше она ходила в Университет и ездила на далекое Белое Море изучать разные растения. Она даже мне показывала в микроскоп, как растения устроены на самом деле. Потом я эти листики и цветочки закапываю в саду под кустами малины, прикрывая разноцветными стеклышками. Свои «секретики» я никому не показываю. Я жду лета, когда мы с мамой будем собирать ягоды для моего любимого малинового варенья, вот тогда-то она найдет мои «научные эксперименты» и будет мною гордится.

Папа с мамой рассказывают, что нашли меня под кустом морошки еще там, на Севере, я им не очень верю, но на всякий случай прячу свои секретики в саду среди ягод, вдруг мама выздоровеет, и они решат поискать мне сестричку. Папа теперь работает здесь, на Звенигородской биостанции, а мы с мамой вяжем, рисуем, учимся считать и читать … Больше всего мне нравится писать буквы. Я пишу левой рукой, как тот мастер, что блоху подковал – про него мне мама читала. Он тоже из тульских, как баба Маша. Только я не люблю блох, лучше уж складывать из букв слова на бумаге.

Я люблю прятаться на «подокольнике» (было ужасно жалко узнать потом в школе, что на самом деле надо говорить «подоконник»). В моем варианте гораздо звонче и интереснее: как колокольчики, что распускаются по весне, или как околица, отделяющая наш заповедник от большого мира.

Я просиживаю в своем укрытии часами, сочиняя и записывая в блокнот все что придет в голову, старательно выводя каракули левой рукой. Скоро я пойду в школу, и там меня заставят переучиваться – оказывается, писать надо только правой рукой. Магия букв отчего-то сразу рассеивается. Но дома я по-прежнему пишу левой, как будто моей рукой водит мать, передает что-то. Словно она не в больнице, а где-то высоко на волшебной горе, в заоблачном мире, а душа ее спустилась ко мне по невидимой ниточке, оберегает и направляет свою дочь…

Мне только что исполнилось семь. Вот мы с папой собираемся на собеседование в школу.

- Ты должна прочесть какое-нибудь стихотворение, Ксения.

- Хорошо, - отвечаю я и начинаю:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он в мраморный грот идет.

- Давай что-то повеселее, - умоляет папа.

- Ну что-ты, там дальше веселое, - отвечаю я и продолжаю:

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай…

Папа молчит и украдкой смахивая толи пот, толи слезу, быстро отводит взгляд. Стоит августовская жара.

- Ладно, читай про свой Чад, раз так припекло, - усмехается он. Мы садимся на автобус и едем в школу.

Директрисе стихи понравились, и меня приняли. А потом наша школа неожиданно стала английской, и я стала разучивать “The rain in Spain stays mainly on the plain” и “London is the capital of Great Britain”. Так по воле случая определилась моя международная карьера.

Держаться на плаву

Дорогу осилит идущий – русская пословица.

The only way out is through. (Apparently, it is very similar in English too.)

Мне скоро восемь лет. Я люблю учиться, пишу стихи, играю на скрипке, хоть у меня и не очень получается, но так она хотела... Все что я делаю — это ради мамы, чтобы она там гордилась, в память о ней.

В данный момент я учусь плавать. Мама мне ни за что не разрешила бы самой – она всегда боялась, что я заболею или что-нибудь себе сломаю. Но теперь в деревне за меня никто так сильно не волнуется. Мягкое солнце пригревает мои торчащие из воды плечи. Я хожу на руках по речному дну, изо всех сил пытаясь оттолкнуться от крутоватого берега Красивой Мечи.

Вообще-то я городской ребенок. Отец сейчас руководит летней полевой практикой на Звенигородской Биостанции, а мама умерла. Так что вот я, на каникулах в деревне Козье у бабушки Маши, по большей части предоставлена самой себе, учусь держаться на плаву. Времени у меня на это вагон и маленькая тележка – каникулы только начались, и никакой учитель по плаванию тут ни к чему (да и не по карману нам), только я да река. Сначала одна рука, потом другая, пытаюсь поймать баланс и не наглотаться мутноватой речной воды (Эх, махнуть бы сейчас на Черное море, как позапрошлым летом, когда родителям дали путевку в Судак!). Но мечты пока в сторону: с каждым шагом чуть дальше от берега, и, наконец, ложусь на воду и растворяюсь в Красивой Мече.

Бабушка Маша сухонькая, чуть сгорбленная старушка; живет она, в прочем, совершенно самостоятельно управляясь со своим немудреным хозяйством и оравой внуков. Три месяца в году посменно, внуки наводняют бабушкины полгектара, десять соток из которых по-прежнему засеяны картошкой, которая так долго помогала Маше и ее семье выжить.

Бабушка меня нежностью не балует:

- Мать твоя была красавица - кровь с молоком, в кого же ты такой заморыш, Ксения? – вздыхает она, оглядывая неодобрительно мои костлявые ребра под прилипшим купальником.

В прочем, вряд ли она хочет задеть меня. Худая и бледная, по ее мнению, я не сдюжила бы, выпади на мою долю то, что пережила сама Маша зимой сорок первого в погребе под немцами.

Баба Маша все время пытается откормить меня. С утра на столе блины с домашним молоком и густой сметаной (Да, моя семидесяти лет с хвостиком бабуля, помимо коз и внуков держала еще и корову, которую вставала доить засветло).

Бабушка не многословна. Каждую ночь она молится на коленях в красном углу избы.

- Гагарин летал в Космос и Бога там не видел, тоненьким голосочком подначивает пионерка Ксения бабушку.

- Много ты знаешь, отмахивается от непрошенного комментария юной атеистки бабушка.

На дворе 1989-й год. Страна, в которой мы живем, по-прежнему называется Советский Союз. Бога нет – так учат в школе. И все же суровая, молчаливая Мария продолжает упрямо молиться, не забывая, в прочем, истово любить своих разговорчивых внуков, не забывая потчевать их дарами приусадебного участка. Ну а я учусь у бабушки никогда не жаловаться и держаться на плаву.

Глава 5

Школа

«Пигалица» - так меня часто называли в детстве. А я не обижалась: больше всего на свете мне хотелось тогда улететь далеко-далеко, как птица. Почти каждую ночь я легко отталкивалась ногами от пола и парила – над своей комнатой, над нашим спальным районом, над бабушкиным домом в деревне. Еще немного и я взлечу – как на торжественной линейке первого сентября, когда меня, самую щуплую из первоклашек, но заметную благодаря огромным бантам, легко подхватил и понес долговязый десятиклассник. Вот как я воспарила! Таким был мой первый звонок, подаривший пронзительную и оглушающую радость полета.

В школе я встретила ее, и звалась она как прекрасный цветок - Лилия. Между нами не было кровного родства. Воином света она была, ненадолго вставшим на место павшей матери моей. Ее участие в моей судьбе стало спасением. Моя первая учительница была человеком легким и, помимо знаний, щедро дарила нам свою энергию, любовь и звонкий смех. Веснушчатая выпускница пединститута легко и непринужденно боролась с моими детскими страхами и комплексами. Благодаря ей я задвинула грусть в дальний ящик моего внутреннего хранилища, а потом и вовсе закинула на чердак воспоминаний.

Ковалева Лилия Михайловна, сокращенно КЛМ, постоянно выписывала мне грамоты – за отличную учебу, за поведение, за участие в концертах. И в пионеры с ее подачи меня приняли в первую очередь, аж на Красной Площади. Все ради робкой улыбки рано осиротевшей чужой крохи.

Так я стала отличницей.

- Ксень, давай я тебя нарисую – сказала она однажды, появившись без предупреждения на пороге нашего дома со свернутым в трубочку холстом и коробкой пастели.

КЛМ частенько забегала к нам после проверки тетрадей, так что никто не удивился. Мой попугай Кирюша, скорее всего даже обрадовался: перед приходом Лилии Михайловны я прилежно упражнялась в игре на скрипке, но была чужда таким условностям, как соблюдение тональности. Бедный попугай забился за диван и орал оттуда птичьим матом, осуждая какофонию, так что звонок в дверь ему, очевидно, показался райским вестником.

- Меня, а зачем? – неуверенно ответила я, а в душе слегка шевельнулось тщеславие: «я особенная, раз с меня уже и портреты пишут»!

Было немножко страшно: сама я рисовала из рук вон плохо, так что переживала, что получусь несчастной уродиной. КЛМ отмела мои сомнения и, усадив меня на стул в зале, нашей самой светлой комнате, взялась за дело немедля. Девушка - цветок Лилия, воин света в прозрачных доспехах из легкости бытия умело орудовала цветными мелками.

- Лиль Михална, вот у вас какое имя красивое, а каким цветком была бы я?

- Ксень, каким пожелаешь, сама решай, - ответила та, задумчиво водя мелком по холсту.

- Тогда я буду одуванчиком. А знаете почему?

- Ну, скажи?

- Потому что я как в мультике: «Такие толстые щеки, на таком тоненьком стебельке».

- Подожди, ветер переменится и улетят твои щеки, - и мы обе прыснули со смеху.

Положа руку на сердце, все это слегка смахивало на портрет Дориана Грея: моя покорёженная потерей матери детская душа с надеждой смотрела на холст учительницы, где в радужных тонах отчетливо вырисовывался новый фасад из куража и надежды.

Так я стала красоткой.

Если бабушка научила меня следовать долгу и оставаться на плаву вопреки невзгодам, то школьная фея-крестная научила меня летать (не даром же она была КЛМ, хотя в те времена название этой авиакомпании я и слыхом не слыхивала). Как бы то ни было, удача подхватила меня под крыло и школьные годы чудесные пролетели с ветерком.

«Хочу жить весело и красиво», - дерзко выпалила я на выпускном, глядя в упор на не одобряющие подобную вольность лица чопорных школьных матрон. И только КЛМ, хитро подмигнув, послала мне воздушный поцелуй.

Глава 6

III .3. Про моря и реки

Говорят, на небе только и разговоров что о море.1[2]

Мое раннее детство прошло у холодного Белого моря, которого я не помню. Навсегда со мной останется совсем другое – теплое Черное, где я впервые очутилась еще при жизни матери, и куда потом десять лет подряд верноподданически возил меня отец после того, как ее не стало. Вот оно лежит передо мной – бескрайний сгусток энергии, бездонный источник безмятежного и безусловного счастья, прибежище всех неприкаянных душ. Из любой точки планеты ты всегда можешь вернуться сюда, на пляж своего детства, в колыбель всего человечества, ведь не только Афродита вышла из пены морской.

Сначала мы с папой долго ехали на знаменитом поезде №2 «Крым». Дорога по маршруту Москва – Симферополь занимала около 22–26 часов. Потом мы пересаживались на рейсовый автобус до Курортного. Это было испытанием не для слабонервных. В советских автобусах не было кондиционеров (только открытые люки и форточки). В салоне пахло бензином и пылью, а на затяжных спусках — жжеными тормозными колодками. Самое интересное начиналось после города Старый Крым, в селе Грушевка. Здесь автобус сворачивал с основной трассы на юг, в сторону моря. Вот тут и начиналась настоящая «горная» часть: дорога становилась узкой и извилистой. Советские автобусы ПАЗики натужно ревели на подъемах. Пассажиров, непривычных к горам, часто укачивало. Меня рвало беспрерывно, так что папе сочувствовал весь автобус.

Все эти турбулентные для меня серпантины с лихвой компенсировал спуск к морю: Самый захватывающий момент — преодоление последнего перевала перед Щебетовкой. Когда автобус начинал спускаться, перед глазами внезапно открывалась панорама на гору Кара-Даг и Долину Скифов. Свое название долина, где дикая крымская степь встречалась с лесистыми горами, получила из-за близости к историческим путям кочевников.

Финальный отрезок от Щебетовки до Курортного — это узкий спуск вниз по дну долины, зажатой между отрогами Кара-Дага и горой Эчки-Даг. Когда после часа петляния по горам автобус наконец вырвался к виноградникам Щебетовки и горизонт залила морская синева, весь салон восторженно выдохнул: «Приехали!»

Перед нами во всей своей красе предстал один из самых живописных пляжей в Крыму. Прямо над ним нависал величественный вулканический массив Кара-Дага, отражаясь в чистейшей благодаря галечному пляжу и совершенно прозрачной воде. Впереди у нас с отцом было 4 недели безмятежного отдыха.

Рядом находилась и Карадагская биостанция, там работал папин старый приятель. Загорев как индейцы, просолившись, как морские волки и излазив все эко-тропы по заповеднику, мы решили сбежать ненадолго из слишком горячих объятий южного солнца и наведаться в гости. Бывший папин коллега напоил нас чаем из душистых крымских трав, а еще одолжил нам машину!

По Южнобережному шоссе мы отправились в Ялту. Почему-то в городе мне запомнились лишь кислый запах кипарисов и фото-колесница богини правосудия, в образе которой предлагали запечатлеть туристов женского пола. А потом нас накрыло настоящии тропическим ливнем, под которым мы долго бежали с отцом до парковки.

Расплата за побег с моря раньше отмеренных папиным профсоюзом 24-х календарных дней не заставила себя ждать. Впервые я так тяжело заболела. Горло и грудь жгло как каленым железом, а от температуры я, то проваливалась в поток разных видений, ты выныривала из него. Однажды мне почудилось, что над нашими горами распростерла крылья огромная красная птица с хищным клювом.

- Ну вот, уже и стервятники слетаются, - обреченно-пафосно изрекла я.

- Бедный ребенок бредит! – встрепенулась жена папиного приятеля, настоявшая на том, чтобы забрать меня с базы отдыха к себе на время болезни, так как там не было условий, по ее мнению, для моего скорейшего выздоровления.

- Ксенечка, наконец-то ты проснулась. Что тебе приснилось? – обеспокоился папа.

Я как могла описала что видела, и даже, вооружившись листочком и карандашом,

изобразила чудную птицу, которая словно обнимала меня своими крыльями.

- Ну, если юный художник верно передал сходство, то это грифон! – удивленно протянул папа. - Где же ты его увидала?

- Разве вы его не видите, здесь, прямо над нами, над Кара Дагом? – закричала я и без сил упала обратно на подушки.

Из небытия меня позвал чей-то одновременно чужой и знакомый голос. Я открыла глаза: стояла темная крымская ночь, папы не было в комнате. Вдруг, каким-то внутренним зрением, я увидела Ее. Я было поднялась и уже открыла рот, чтобы позвать на помощь, но тут она остановила меня успокаивающим жестом руки, на которой в лунном свете блеснула татуировка мифической птицы, той самой, что я видела во сне.

- Не бойся, Ксения. - Меня зовут Кадын, я твоя хранительница. Я пришла рассказать тебе сказку о Луноликой матери и о ее девах-воинах.

- Я люблю сказки, только мне их давно никто не рассказывал.

- В мире духов теперь живу я, - продолжила прекрасная незнакомка, - но когда-то и у меня были отец, дом и другое имя. Госпожой Кадын стала я по воле Луноликой матери, а раньше звалась я Аль-Аштарой, или красным цветком на языке моего народа. Была я дочерью царя и забот не знала. Но пришло время посвящения, что все девочки в нашем стане проходили, и выбор духов пал на меня. Стала я отныне хранительницей недоступной людям силы, воином Луноликой богини. Научила она меня духов призывать, дабы врага побеждать. Только сила моя была не в том, чтобы на поле битвы мечом махать, а совсем иная: сделалась я легкой как перышко, и могу теперь путешествовать между мирами, да секреты каждого человека или духа проведать, и тем полезной своему люду быть. С тех пор и храню много веков это знание. Мы корень людской, если сгинет наш народ, хватит одной из нас, чтобы заново людей возродить и обучить всему.

- Скажи, а сколько тебе лет? И раз ты везде летаешь, не встречала ли ты на небе мою маму?

- Лет мне и много, и мало, в каждом мире по-своему. А мама твоя тоже из нашего воинства была. Свет знаний нести было призвание ее. Когда заболело ее тело, Луноликая госпожа в свои чертоги взяла твою мать, чтобы душу сохранить. Если будет тебе нужен ее совет, посмотри на небо, и путеводной звездой обернется она, укажет, как поступить.

- Скажи, дева-госпожа, а я скоро научусь летать по небу?

- Твое время еще не пришло, Ксения. Плавай в земных водах, девочка, а уж мы с твоей мамой будем присматривать сверху, чтобы ветра были попутными и солнце ласковым. Не забывай же о девах-воинах, когда подрастешь, - завещала мне Ак-Кадын. Тогда и сама сможешь стать одной из них.

Голос ночной посетительницы журчал как ручеек, а потом обратился бурной рекой. На меня волнами накатывал глубокий сон; я отчаянно сопротивлялась ему – так не хотелось расставаться с этой чудо-девой.

- Не бойся, я буду рядом, - сказала Кадын.

Тут мы обратились двумя золотыми рыбками, и мощный поток поглотил нас. Не знала я, что можно так в другие тела запрыгивать! Весело разрезая воду плавниками, неслись мы против течения белой реки. Русло ее прорезало бескрайние степи. Так широка и длинна была эта река, что мимо проплывали островки суши, а через какое-то время по берегам ее стали вырастать величественные горы. Я выбилась их сил.

- Потерпи немного, мы уже почти добрались, - вновь услышала я журчащий голос Кадын. — Это - Госпожа-река Катунь, сестра моя, а начало свое берет она у волшебной горы Белуха, где духи живут, и я здесь родилась – недалеко, в предгорье. Туда мы и держим путь.

Туманом окутало берега Катуни. Вынырнули мы из воды, обернулись людьми, голод и жажду почувствовали. На другом берегу коровы мычали, да петухи кричали, да только как попасть туда теперь?

- Не бойся, - отвечала моим мыслям Ак-Кадын. Кто безгрешен, тот пройдёт. Как по мановению волшебной палочки, очутились мы на другом берегу. Перед нами во всей красе предстала лесистая гора, манящая неведомыми огоньками. На склоне ее, в кедровой роще, указала мне моя спутница родник с прозрачной водой.

- Выпей, велела она. - Беловодье дарит животворную энергию, поэтому мы и перенеслись сюда.

Проснулась я совершенно здоровой. На прикроватной тумбочке лежал букетик каких-то красных цветов. Наверное, папа насобирал его, пока в ожидании моего выздоровления бродил по горным тропинкам вокруг базы. Натянув купальник, я побежала к морю, и выложила ему все о деве-воине, что видела во сне. Ведь море хранит и не такие секреты.

Глава 7

Юность.

Не святая троица

Я не любила и боялась деревни, где родилась мама. Приступы необъяснимой вселенской тоски настигали меня там. Душа моя неудержимо стремилась ввысь. Желательно вообще в космос. Однако, как стало понятно из предыдущей главы, мои детские мечты не прошли проверку на горных дорогах. Подвел слабый вестибулярный аппарат. Такой вот сбой в кочевнических генах, проиграли они предкам средней полосы. Вверх по вертикали не вышло, но жажда дальних странствий не покидала меня. Моей отдушиной была литература... На вопрос откуда ты родом, я вполне могла бы ответить: «из районной библиотеки». Путешествовать по страницам любимых книг можно было, не покидая дома. Но я выросла, в родных стенах моего иллюзорного мира стало душно и тесно…

Летом в деревню, где был председателем колхоза мамин брат, а батюшкой – Бабы Машин исповедник, нагрянула яркая и шумная толпа во главе с проректором МГИМО по хозяйственной части. Студентов элитного института привезли на картошку. Хвала Богу и пережиткам советской власти. Раскрепощенные молодые люди в брендовой одежде были красивы и свободны, как небожители. Мне захотелось уйти с этим табором на край света.

Я бросила все силы на изучение иностранных языков, истории, географии. Когда пришло время сделать следующий шаг, альтернативы МГИМО я для себя не увидела. Очень хотелось настоящей яркой жизни, а не призрачных будней серых окраинных многоэтажек.

Однако задача поступить в Московский Государственный Институт Международных Отношений – самый престижный Вуз страны - была не менее трудно осуществимой, чем мечта стать новой Валентиной Терешковой. Начало девяностых: страна развалилась, продукты по карточкам… Мы с отцом еле-еле сводили концы с концами, выживали на бабушкиной картошке и банках с огурцами. Зарплату папе не платят, а бесплатных мест в МГИМО - пятнадцать на весь факультет… Кто бы мог подумать, что именно деревня нам поможет?

Встретились как-то директор колхоза, православный священник, и бестелесная дева-язычница. «Вот так анекдот», - скажете вы, и будете по-своему правы. Но какие времена, такие и ангелы-хранители. Поворотный момент в моей судьбе случился именно благодаря этой веселой компании. Так тогда и жили: бедно, немного страшно, но весело.

Взялись мои заступники бедную сироту в МГИМО на бюджет пристраивать, на картофельных полях мосты наводить. Дядя - колхозник саженцы для проректорской дачи возил, батюшка иконки дарил (тогда среди бывших партработников - проректоров религия снова в моду вошла, куда ж без веры). Бестелесная дева тем временем на своих тонких уровнях «решала», пока мы с профессором Вяземским «Темные Аллеи» обсуждали на вступительном по литературе.

Вообще-то, роль растений в жизни людей до конца не раскрыта, я считаю. Маме горошек путь из деревни в научные лаборатории МГУ показал, бабушку с детьми от голода картошка спасла, меня все тот же овощ в МГИМО устроил (ну и немножко саженцы плодово-ягодных).

Так или иначе, оказалась я одним чудесным сентябрьским утром на крутой лестнице главного дипломатического вуза страны.

Глава 8

МЖ

Все самые животрепещущие темы в моем студенчестве обсуждались в курилке у туалета. (О Боги и министры здравохранения! Куда вы смотрели – молодежь тогда курила безбожно, прямо не выходя из Alma Mater…) Однако, гусары – молчать! А если вас немного ввели в заблуждение буквы М и Ж, то туалетная тема здесь не уместна. Курил здесь не абы кто, а будущие журналисты-международники.

В бытность мою студенткой МГИМО Факультет МЖ предлагал к изучению три программы: собственно, международную журналистику, связи с общественностью и международный туризм. О последних двух специальностях большинство населения постсоветского пространства и слыхом не слыхивали, так что можно сказать, мои однокурсники стояли у истоков нового мира и дико этим гордились. Но, хотя новые и перспективные «Связи с общественностью» звучали заманчиво, мой выбор пал все же на журналистику. С надеждой на международный туризм по совместительству. Так я доверила факультету МЖ управление двумя моими главными страстями: к путешествиям и словотворчеству.