Хроники биологического сопротивления

— Держись! — прохрипел парень ей прямо в ухо.

Боль в плече вспыхнула адским огнём, когда он потащил её по земле, волоком, к подъезду. Щебень рвал одежду, царапал кожу. Она видела лежащее неподвижно тело Дмитрия — такое маленькое и беззащитное на фоне гигантских руин.

Парень втянул её в темноту подъезда, как мешок. Внутри пахло нечистотами и гнилым деревом. Он швырнул её в сторону лестничного пролёта.

— Беги! — крикнул он, и его голос сорвался на визг. — На верхние этажи! Туда они на конях не сунутся! Его уже не спасти, беги, если хочешь жить!

Полина, рыдая от боли, ужаса и потери, впилась пальцами в облезлые перила и поползла вверх, не в силах подняться на ноги. Парень, пятясь, двигался следом, не сводя глаз с провала входа; его серп тускло поблескивал в полумраке.

Между вторым и третьим этажом, где лестница делала поворот, они замерли, прижавшись к стене. Сквозь пролёты и решётку разрушенных ступеней просматривался кусочек улицы перед подъездом.

Всадники спешились. Их лошади, беспокойно переступая, отгородили собой пространство. Двое стояли на страже, поворачивая головы в металлических масках, сканируя переулок. А третий, тот, что был крупнее, уже склонился над неподвижным телом Дмитрия. Его движения были методичными, лишёнными всякой поспешности или жадности — лишь холодная, практичная эффективность падальщика. Он рывком сдернул с ноги Дмитрия один кроссовок, затем другой, внимательно рассмотрел их, словно оценивая трофей, и сунул в мешок за пояс.

В горле Полины вскипел немой вопль — смесь отчаяния и святотатственного ужаса перед лицом этого спокойного мародёрства. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то: проклятие, мольбу, просто звук своей агонии, — но грубая, сильная рука резко закрыла ей рот, прижав голову к холодной штукатурке. Пальцы незнакомца пахли металлом, землёй и потом.

— Молчи, — его шепот прозвучал прямо у неё над ухом, горячий и безжалостный. — Или присоединишься к нему, и они заберут не только обувь.

В его глазах не было сочувствия. Только жёсткая, выстраданная правда: кричать — значило умереть. Сейчас. И отдать им всё, что у них осталось, включая собственные жизни. Полина крепко зажмурилась, ощущая, как слёзы скатываются на его грубые, мозолистые пальцы, которыми он сжимал её лицо. Она едва заметно кивнула. Рука ослабела, но не убралась. Они стояли, затаив дыхание, наблюдая, как внизу заканчивается короткий, циничный ритуал ограбления мёртвого.

Они пошли дальше. Этаж за этажом. В разбитых окнах свистел ветер, завывая в пустых квартирах, словно в каменных черепах. На стенах цвела плесенью чья-то трагичная летопись, а кое-где валялись аккуратно обглоданные кости. Она не думала. Она просто двигалась вверх. Её плечо горело, каждый удар сердца отдавался в висках огненным молотом. В ушах стоял звон.

Они молча поднялись на шестой этаж. Парень двигался уверенно, но часто оборачивался, прислушиваясь к эху из глубин подъезда.

— За мной, — бросил он на ходу. Игнорируя дверные проемы пустых квартир, он нырнул в едва заметную темную щель в конце коридора, больше похожую на технический лаз, чем на обычный проход.

Коридор упирался в неприметную дверь, обитую потёртой жестью. Парень не стал стучать: он нажал плечом на скрипучую доску рядом с косяком — раздался щелчок спрятанной защелки, и дверь бесшумно подалась внутрь.

Навстречу пахнуло густой, сложной смесью: сырость бетона и плесени переплеталась с резким, пряным ароматом сушёных трав, висевших пучками под потолком. Помещение было небольшим, но удивительно обжитым. Стены, чтобы скрыть холод и трещины, завесили лоскутами ткани и выцветшими коврами, создавая ощущение кокона. В центре стоял массивный стол, сколоченный из старых досок; на нём горела единственная свеча в жестяной банке, отбрасывая прыгающие тени на груды корней, связки сухоцветов и консервные банки. Это место было и штабом, и складом, и домом — гостиная, кухня и крепость в одном пространстве.

Парень на мгновение высунулся в коридор, напряжённо вслушиваясь. Внизу царила тишина, лишь ветер гулял по этажам. Он резко закрыл дверь, повернув самодельный деревянный засов.

Полина, добравшись до относительной безопасности, почувствовала, как последние силы покидают её. Спина медленно поползла по стене, обитой грубой мешковиной, пока она не осела на пол. Шум в ушах нарастал, свечное пламя двоилось в глазах.

Из-за лоскутного занавеса, отделявшего дальний угол, вышла женщина. Она была худа, как тростинка, а её волосы, собранные в тугой пучок, отливали пеплом и сталью. В руке она без всякой агрессии, но и без колебаний сжимала длинный, хорошо отточенный кухонный нож. Её глаза, острые и светлые, как у сына, мгновенно нашли Полину на полу, затем перешли на парня, ища объяснения и оценивая угрозу.

— Кто это? — спросила она. Голос был низким, сухим и лишённым всякой теплоты. Вопрос звучал не как упрёк, а как запрос данных для анализа ситуации.

Парень, скинув с плеча потрёпанную сумку, пожал плечами, избегая её взгляда.

— Не знаю. Нашёл. Убили её друга. Всадники.

Он произнёс это так же буднично, как мог бы сказать: «Дождь пошёл». Женщина медленно кивнула, вбирая информацию. Её взгляд скользнул по искорёженному плечу Полины, по стреле, по лицу, залитому слезами и грязью. Она что-то взвешивала.

Полина попыталась заговорить, издать хоть какой-то звук, поблагодарить или объясниться, но мир вдруг резко накренился. Свеча расплылась в яркое пятно, затем погасла. Звуки — скрип за окном, шёпот парня, тяжёлое дыхание женщины — отдалились, превратившись в глухой гул под водой. Тёмные, уютные лоскуты на стенах поплыли перед глазами и слились в одну сплошную чёрную пелену.

Она не упала, а скорее провалилась в эту пелену, потеряв опору, свет и, наконец, сознание. Последним, что она ощутила, был не запах пряных трав, а резкий, металлический вкус крови на собственных губах.