Хроники биологического сопротивления

Юлия Киреева

Хроники биологического сопротивления

Глава 1

Москва, район ВДНХ. 20 июня 2012 года, 10:17.

В руке она сжимала стаканчик с мороженым — безумно яркую смесь малинового, ванильного и фисташкового. Эти цвета, словно калейдоскоп, отражали её нынешнее состояние: розовые надежды, светлые планы и, на самом дне, едва уловимую, тревожную зелень сомнений. Полина остановилась у фонтана, наблюдая за игрой воды, когда раздался звонок. Она посмотрела на экран и, не раздумывая, ответила:

— Привет, папа.

— Полина, ты опять уволилась? — Его голос был сухим и плоским. — И зачем тогда я тебя в институт устраивал?

Отец произнес это таким тоном, словно оглашал вердикт учёного совета, а не говорил с собственной дочерью. Каждое слово падало, как печать на документ — обезличенно, неоспоримо. Он не повышал голоса. Он не умел кричать. Он умел лишь холодно констатировать действительность, и звучала она приговором: она разочаровала.

Полина на мгновение застыла, глядя на прохожих, наслаждающихся солнечным днем.

— Пап, я не хочу работать в институте. Это не для меня, — сдерживая эмоции, ответила она.

— Неужели ты не понимаешь, что это престижная работа? Ты могла бы продолжить нашу династию, а не убивать свое будущее!

— Я не хочу быть частью твоей «династии». Я хочу делать то, что мне интересно, — Полина почувствовала, как внутри неё закипает гнев, но она старалась оставаться спокойной.

— Неинтересно тебе?! Тебе уже почти 30 лет, а дольше года ты не проработала ни на одной работе. В твоем возрасте я уже руководил лабораторией. Полина, ты просто бежишь от ответственности! Наука — это твой шанс стать кем-то.

— Уважение? Статус? — Она ощутила, как по руке пробежал холодок: это первые капли мороженого стекали по бумажному стаканчику. — Я хочу быть счастливой, а не просто соответствовать чужим ожиданиям!

— Ты просто не хочешь трудиться! Ты меняешь работу, как перчатки. Это глупо и безответственно!

— А может, у меня просто другой взгляд на жизнь?! Мне пора, пока.

Отключила телефон, чувствуя, как на душе становится тяжелее. Она посмотрела на мороженое, на капли, стекающие по стаканчику, и вдруг ощутила, как её терпение лопнуло. Без колебаний она бросила стаканчик в урну. «Хорошо, что отец не знает, что я сегодня развожусь», — подумала она, и в этом осознании таилось горько-сладкое облегчение. Её жизнь, полная противоречий и чужих ожиданий, наконец, обретала форму — но форму, которую её отец, Виктор Сергеевич, никогда бы не одобрил.

Полина медленно пошла в сторону ВДНХ, будто физически пыталась отодвинуться от всех принятых решений за последнее время. Тёмные волосы, собранные наспех и всё равно выбивавшиеся мягкими прядями, спадали чуть ниже лопаток и цеплялись за ворот кремовой блузки — той самой, которую она надела машинально, чтобы выглядеть «нормально», хотя внутри всё давно было не в порядке.

Сначала на неё накатила волна городского гула — рокот машин с проспекта Мира, скучное бормотание громкоговорителя на остановке, отдалённый смех. Она шла, почти не замечая пути, пока асфальт под ногами не сменился широкими каменными плитами Главной аллеи. И тут звуки начали меняться. Навязчивый шум города стал отступать, растворяясь в другом, более древнем и мирном гуле — в мерном шелесте тысяч листьев вековых лип и дубов. Этот шорох был похож на долгий, спокойный выдох самой земли. Он заполнил собой всё пространство между небом и её собственными мыслями. Полина остановилась, закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Тело, сжатое в тугой комок, начало понемногу разжиматься, отпуская напряжение из плеч. Здесь, в этом зелёном, дышащем сердце города, её собственный внутренний шторм начал стихать, уступая место тишине — не пустоте, а чему-то цельному и плотному, на что можно было опереться. И у неё промелькнула мысль: «Как же хорошо и тихо без людей».

ЗАГС Бабушкинского района, Москва. 20 июня 2012 года, 15:05.

ЗАГС встретил её запахом пыльных папок и дешёвого освежителя с ароматом «Морской бриз», который в душный полдень казался издевкой. Это место напоминало холодный аквариум: бледные бежевые стены, мертвенный свет люминесцентных ламп и пластмассовые цветы в углах. На лепестках роз, застывших в вечном цветении, лежал слой серой пыли — немой свидетель сотен чужих финалов.

Дмитрий уже был там. Он замер в полосе тени от массивного шкафа, словно стремясь стать частью интерьера. Его рост и выправка всегда внушали Полине чувство безопасности, но сегодня его безупречность колола глаза. Идеально выглаженная рубашка, галстук, затянутый с хирургической точностью — это были не просто вещи, а кевларовая броня. Он стоял неподвижно, словно статуя, не позволяя ни одной живой эмоции испортить этот фасад.

— Привет, — выдохнула она. Голос предательски дрогнул, отразившись от кафельного пола.

— Привет, Полин. — Дмитрий коротко кивнул. В его тоне не было ни капли горечи, только выверенная, стерильная нейтральность. Так разговаривают диспетчеры перед неизбежным столкновением поездов: профессионально, сухо, по факту.

Их вызвали. В кабинете за столом, заваленным грудами документов, сидела женщина-регистратор. Она не поднимала глаз, её мир состоял из печатей и подписей. Для неё они были не парой, прожившей десять лет, а просто «делом ...».

— Фамилии менять будете? Нет? Сверяйте данные, — механически произнесла она.

Полина взяла ручку. Бумага была плотной, ослепительно-белой — и оттого пугающей. В этот момент каждый звук в комнате стал оглушительным: натужное гудение старого кондиционера, скрип стула, её собственное рваное дыхание. Она коснулась кончиком ручки графы «Подпись».

«Десять лет: ипотека, споры о цвете занавесок, путешествия по миру, его смех по утрам... Всё это сейчас уместится в тонкую синюю линию на бланке».

Она вывела свою фамилию. Дмитрий взял ту же ручку — она ещё хранила тепло её пальцев. Он подписывал медленно, с тем же ледяным спокойствием, с каким составлял годовые отчеты. Только на мгновение нажим стал сильнее, и ручка с тихим хрустом чуть царапнула бумагу, оставляя едва заметную борозду. Это была единственная трещина в его броне.

— Свободны. Свидетельства получите в первом окне.

Когда они вышли на улицу, город ударил по ним раскаленным воздухом и невыносимым светом. Полина зажмурилась. Мир вокруг жил своей жизнью: какой-то парень громко смеялся в телефон, мимо прогрохотала бетономешалка, пахло разогретым асфальтом и липами. Мир не заметил их катастрофы. Всё осталось прежним — только теперь они были друг другу никем.

— Как ты? — спросил Дмитрий.

Его голос изменился: стерильность исчезла, уступив место хриплой, почти забытой нежности. Он смотрел на неё уже не как на делового партнера — скорее, как на человека, которого секунду назад увидел в зеркале заднего вида уходящей машины.

— Не знаю, — честно ответила она, обхватив себя руками, словно в середине июня её пробрал озноб. — Кажется, я только что уменьшилась в размерах. Или мир стал слишком большим.

Дмитрий промолчал, лениво следя глазами за промелькнувшим мимо велосипедистом.

— У меня есть для тебя сюрприз, — вдруг сказал он, и в его глазах промелькнула странная решимость. — Знаю, звучит нелепо. Но это важно. Последний жест... или, может быть, та самая точка, которую мы заслужили. Пойдем, это недалеко.

Он шагнул вперед. Полина, помедлив секунду, последовала за ним — еще не зная, что через полчаса понятия «прошлого» и «будущего» для них навсегда утратят смысл.

Они шли по раскаленным улицам, и Москва плавилась, как то самое мороженое, которое Полина выбросила утром. Воздух был густым, липким, напоенным ароматом цветущих лип — этот сладкий, почти приторный запах всегда напоминал ей о начале их романа. Сейчас он казался запахом увядания.

— Куда мы идем? — спросила она, когда они свернули во дворы.

— Почти пришли, — бросил он через плечо.

Полина чувствовала, как асфальт под ногами становится мягким, податливым, словно город сам не решался держать форму. Они прошли мимо старого кинотеатра. Его выцветшая вывеска, обещавшая когда-то «премьеры сезона», теперь смотрела на них пустыми глазницами окон. Сквер, через который они срезали путь, выглядел выжженным: трава пожухла, а короткие тени деревьев казались черными дырами на серой плитке.

Странное чувство беспокойства начало шевелиться у Полины под ребрами. Городской гул — рокот проспекта, визг тормозов, крики детей на площадках — вдруг начал отдаляться, словно кто-то медленно выкручивал регулятор громкости. Когда они вышли к высокому строительному забору, Полина замерла.

— Это же... — голос прервался.

Перед ними лежали руины. Отель, в котором десять лет назад они провели свою первую брачную ночь, превратился в груду изломанного бетона и битого кирпича. Здание, казавшееся тогда незыблемым символом их будущего, теперь напоминало скелет доисторического животного. Арматура торчала из стен, как обломанные ребра, а порывы горячего ветра поднимали в воздух белесую бетонную пыль.

— Его разбирают, — тихо сказал Дмитрий, глядя на обломки. — Реконструкция. Я узнал об этом неделю назад и понял... это правильный финал.

Он подошел к калитке, у которой курил скучающий охранник. Короткий кивок, пара купюр, перекочевавших из рук в руки — и тяжелая цепь лязгнула, открывая им путь внутрь.

На строительной площадке время будто застыло. Запах старины, сырой штукатурки и чего-то безвозвратно ушедшего смешивался с пряным ароматом зелени, которая упрямо пробивалась сквозь трещины в фундаменте. Они пробирались через завалы мебели, узнавая в обломках то ножку резного стола, то кусок бархатной шторы.

— Смотри, — Дмитрий указал на уцелевший выступ стены, который когда-то был частью их люкса. — Наш номер теперь под открытым небом.

Он присел на бетонную балку и достал термос из кожаной сумки, висевшей через плечо. — Я помню, ты не пьешь шампанское в жару. Поэтому — чай с мятой. Как тогда, на даче.

Полина села рядом. Запах мяты — горьковатый и свежий одновременно — на мгновение перебил удушливую пыль руин. Она взяла предложенную чашку, и их пальцы соприкоснулись. В этот момент Полина почувствовала странную вибрацию. Это не было дрожью рук. Казалось, вибрирует сам воздух вокруг них.

— Дима, ты слышишь? — прошептала она.

— Что? — он замер, прислушиваясь.

Звуки стройки, крики птиц, шелест листвы — всё исчезло. Наступила абсолютная, вакуумная тишина. А затем свет над руинами изменился. Он перестал падать сверху; казалось, он начал сочиться из самих камней, вымывая из реальности все цвета и оставляя лишь серую пустоту.

— За новое будущее... — запоздало произнес Дмитрий, но его голос прозвучал так, будто доносился из-под толщи воды.

Полина посмотрела на свою чашку. Струйка чая, которую она случайно плеснула на бетон, не упала вниз. Она застыла в воздухе блестящей янтарной дугой.

Мир не просто остановился. Он приготовился исчезнуть.

Полина потянулась, чтобы чокнуться, но их чашки так и не встретились — замерли в миллиметре друг от друга.

Мир щелкнул.

Это не был звук взрыва. Это был звук закрывающейся книги. Осталась тишина — такая плотная и тяжелая, что в ушах зазвенело, как при резком погружении на глубину.

— Дима?.. — Полина попыталась позвать его, но звук собственного голоса показался ей чужим, плоским, лишенным эха.

Прямо между ними, над грудой битого кирпича, возникло Оно.

Из ниоткуда возникла идеальная сфера диаметром около метра. Она не была ни черной, ни белой — она была самим отсутствием цвета. Края сферы дрожали, искажая пространство, подобно мареву над раскаленным асфальтом, но внутри царила абсолютная, неподвижная пустота. Сфера не отражала солнце. Она его поглощала.

— Что это... что это такое? — Дмитрий попятился, его лицо стало мертвенно-бледным.

Он споткнулся об обломок балки, но не упал. Его тело зависло под углом в сорок пять градусов, словно гравитация забыла, в какой стороне находится «низ».

— Дима, хватайся за меня! — вскрикнула Полина.

Её охватило странное, пугающее чувство невесомости. Внутренности сжались, словно в падающем лифте. Земля, камни, поднятая пыль — всё начало медленно отделяться от фундамента отеля, сплетаясь в безумный хоровод обломков. Воздух стал вязким и сладким, как сироп: каждый вдох давался с трудом, а легкие обжигало пронзительным, невидимым холодом.

Полина видела, как время вокруг них начало расслаиваться. Секунду назад перед глазами стояли руины, а в следующее мгновение сквозь них проглядывал сверкающий фасад еще целого отеля, а затем — густой лес, который шумел здесь сотни лет назад. Прошлое и будущее слились в единый нестабильный поток.

— Наше присутствие здесь — ошибка, — голос Полины теперь звучал отовсюду сразу.

Сфера начала пульсировать. С каждым ударом пространство сжималось, притягивая их к своему центру. Дмитрий, преодолевая сопротивление вязкого воздуха, рванулся к Полине. Его пальцы впились в её плечи с силой утопающего.

В этот момент его сдержанность окончательно рухнула. В его глазах Полина увидела не страх смерти, а ужас перед тем, что они так и не успели сказать друг другу за эти десять лет.

— Я не отпущу, — выдохнул он.

И в этот миг сфера расширилась.

Свет погас мгновенно. Это не была просто темнота — это было полное отсутствие информации. Ни верха, ни низа, ни тепла, ни холода. Только бешеное биение двух сердец в пустоте и нарастающий гул в висках, похожий на шум далекого океана, которого никогда не существовало.

Глава 2

Тьма не просто окружала — она давила на глазные яблоки, вытесняя воздух из легких. А потом мир вернулся. Он ударил по ним наотмашь, без предупреждения.

Под пальцами ощутилось нечто мягкое, нежное и влажное. Казалось, они лежат на густом ковре из живой зелени — прохладном, но приятном на ощупь.

Внезапно ударили запахи. Это был не плавный поток, а резкий выброс: едкий коктейль, где запах гари сплетался с вонью мочи. Всё это тонуло в удушающей пыли, оседающей на губах горьким привкусом ржавчины.

И вдруг, в этой абсолютной, слепой тишине, их накрыло чем-то — глухой, тяжкий стук, от которого сжалось нутро. Топот. Нет, не просто топот — мерные, дробящие пустоту удары, будто огромное сердце билось прямо под землей. Копыта.

Они попятились, плечом к плечу, глаза бесполезно впивались в непроглядный мрак. Откуда? Справа? Слева? Звук обволакивал со всех сторон, эхом отражаясь от невидимых стен — глухой, влажный, будто земля втягивала в себя каждый шаг. Каждый удар: «Тук... тук... тук...». Мир вокруг жил. Дышал. И шёл на них — незримый, неумолимый, чуждый. Они замерли, пытаясь уловить хоть какой-то ориентир, а в груди колотился уже только один, собственный, животный страх.

Постепенно тьма начала рассеиваться, и в их сознании забрезжил свет. Он рос, и вскоре они осознали, что сидят в заброшенном, полуразрушенном переулке. Окружающие здания, словно старые монстры, были густо обвиты мхом и лишайниками; те заполнили трещины и щели, создавая зловещую иллюзию жизни в этом городе. Тела ощущали холодный, влажный мох, который, казалось, вытягивал из них тепло, словно стараясь укрыть от суровой реальности.

— Дима, где мы?.. — шепот Полины сорвался на хрип.

Дмитрий не ответил. Его взгляд был прикован к фигуре, отделившейся от руин. Это был молодой парень, худощавый и низкорослый, который двигался со стремительной, почти неестественной лёгкостью, будто бежал не по грудам битого кирпича и щебня, а скользил по знакомой тропе. Пряди тёмных волос растрепались, выбившись из-под капюшона. Засаленная, пыльная одежда висела на нём лохмотьями, но сквозь прорехи серой ткани угадывалось сухое, жилистое тело человека, привыкшего постоянно быть в движении. Это не было слепым бегством — парень расчётливо ускользал, идеально подстраиваясь под рваный ритм умирающего мегаполиса. Когда он на мгновение обернулся, Дмитрий разглядел его светло-зелёные глаза. В них не было и тени паники — лишь ледяная фокусировка, острая, как сталь серпа, заправленного за пояс. Парень почти не касался земли, лишь слегка отталкиваясь от неё, и секунду спустя растворился в гуще оплетающих руины буйных зарослей, став их частью.

Но, увидев Дмитрия и Полину, он резко остановился. Его глаза расширились, он замер, не в силах понять, что происходит. Парень смотрел на них с недоумением, а его взгляд, полный немых вопросов, скользнул вниз, фиксируя внимание на их кроссовках — словно эта обувь была чем-то совершенно немыслимым в этом мире.

— Кто вы? — наконец спросил он. Его запыхавшийся голос звучал как треск сухой ветки под ногами; в нём смешивались страх и любопытство, будто он не знал, как реагировать на этих пришельцев из другого мира.

— Мы... — начала Полина, но слова застряли в горле. Как объяснить то, чего они и сами не понимали?

Парень продолжал пристально смотреть на них, всё еще изучая необычную обувь, как будто та могла стать ключом к разгадке. Он шагнул ближе, и его лицо приобрело выражение настороженности.

— Откуда вы? — спросил он снова, его голос дрожал от волнения.

Дмитрий поднялся, чувствуя, как покалывает затекшие мышцы. Встретившись с парнем взглядом, он попытался прояснить ситуацию:

— Мы не знаем, как сюда попали. Это место... оно странное.

Звук копыт — тот самый, что выгнал их из тьмы, — не исчез. Он лишь отступил, превратился в отдаленный гул и теперь был повсюду, отдаваясь эхом от стен домов. Парень обернулся, нервно окинув взглядом переулок, где тени уже начинали сливаться в единую пульсирующую массу.

— Если хотите жить, вам нужно двигаться, — бросил он, не глядя на них и вслушиваясь в эхо. — Сейчас!

— Куда? — выдохнула Полина, поднимаясь на ноги. Мох, намертво вцепившийся в её джинсы, нехотя отставал.

Парень метнул на неё быстрый, оценивающий взгляд. В его глазах не было сочувствия — лишь холодный, отточенный выживанием расчет.

— Подальше от их маршрутов, — отрезал он, кивнув на зияющий провал в стене соседнего дома, где когда-то была парадная дверь. — Нужно дойти до Убежища. Оно в четырех кварталах. Если успеете.

Он не стал ждать. Развернулся и рванул вперед — стремительный, скользящий бег. Дмитрий и Полина переглянулись. В глазах — та же животная тревога. Выбора не было. Они побежали.

Бег по улице был не марафоном, а серией коротких отчаянных спринтов между островками относительной безопасности. Парень не бежал по середине улицы, превратившейся в русло из битого стекла и искореженного металла. Он прижимался к стенам, мелькал через проломы в заборах, нырял под нависающие балконы, готовые обрушиться в любую секунду. Дмитрий и Полина едва поспевали, спотыкаясь о булыжники, вывернутые корнями мертвых деревьев, и вязнув в неопознанной мягкой жиже на дне бывшей ливнёвки.

Запахи, сначала оглушившие их, теперь складывались в ужасающую карту: здесь горела пластмасса, там гнило мясо, а под аркой стоял тяжелый дух канализации, от которого сводило скулы. Город был мёртв, но смерть его была активной, бурлящей, разнообразной.

И всегда фоном — тот самый стук. То ближе, то дальше. Иногда он дробился, распадался на несколько источников, иногда сливался в один грозный громовой раскат. Парень замирал, прижимаясь к стене, лицо его каменело. Он не объяснял, кто «они». Лишь ждал, пока звук отползет, и снова двигался дальше.

— Кто это? Почему они на лошадях? — задыхаясь, выговорил Дмитрий, когда они укрылись в обломках автобуса, ржавые бока которого поросли каким-то синеватым лишайником.

— Выжившие. Как и мы. «Всадники»! — Парень, высунув голову из выбитого окна, глухо отозвался. Звук был похож на короткий, безрадостный смешок. — Лошади? Ценный ресурс. Лошадей они холят и лелеют, потому что конь — это не транспорт. Это оружие. И пропуск в их жестокую иерархию. Вот и весь их свод правил.

«Всадники». Слово повисло в воздухе, тяжелое и колючее.

— Кто они? — спросила Полина, с ужасом разглядывая свою ладонь, испачканную в ржавой пыли и чем-то липким, неприятно тягучим.

— Закон, — без эмоций повторил парень. — Те, кто решил, что пора наводить порядок. Свой порядок. На арбалетах и страхе.

Он выпрыгнул из автобуса.

— Дальше. Уже близко.

Они выскочили на некогда широкий проспект, который теперь больше напоминал каньон, заваленный ржавыми скелетами автомобилей. Сквозь искореженный металл пробивались уродливые деревья с толстыми, искривленными стволами. В этот самый момент впереди вырос мрачный силуэт девятиэтажки с пустыми глазницами выбитых окон.

— Туда.

Из-за груды плит, когда-то бывших фонтаном, раздался отчётливый, чистый звук: звон подковы о бетон.

Парень замер, будто подстреленный. Его лицо побелело.

— Бегите, — прошипел он, не оборачиваясь. — Прямо к дому. В подъезд. Не оглядывайтесь.

Но было уже поздно.

Из-за груды искореженных машин выехали трое.

Это не были всадники из книг. Ничего благородного — они больше походили на выходцев со свалки, чем на героев легенд. Никакого пафоса, никакой эстетики. Костяные нашивки на потрёпанных кожаных плащах, сшитых, казалось, из старой автомобильной обивки. Вместо лиц — глухие стальные намордники, сваренные «на коленке», с узкими прорезями для глаз.

Один из них держал наготове тяжёлый арбалет, чья тетива из стального троса звенела от напряжения. Остальные сжимали в руках грубое подобие мечей: длинные, пугающие клинки, собранные из ржавых деталей — заточенных рессор, фрагментов обшивки и обломков арматуры.

Под стать всадникам были и кони: низкорослые, заросшие колтунами твари с повадками цепных псов. Они не просто ждали — они высматривали добычу.

— Бежим, бежим, БЕЖИМ! — крикнул парень, и в его голосе впервые прозвучал настоящий, неконтролируемый страх. — Они нас убьют!

Он рванул вперед, к дому. Дмитрий и Полина инстинктивно кинулись за ним. Но ноги, измученные, одеревеневшие от усталости и адреналина, не слушались. Они бежали, как в кошмаре, где земля превращается в смолу.

Свист. Тонкий, противный, рассекающий воздух.

Полина взвыла от внезапной острой боли в плече. Что-то тупое и жгучее впилось в мышцу, дернуло её назад. Она не увидела стрелу, только почувствовала её. От неожиданности и боли она споткнулась о торчащую арматуру и тяжело рухнула лицом в пыль.

Достигнув спасительной тени подъезда, Дмитрий резко оглянулся. Увидел Полину, распластанную на земле, и тёмное пятно, растущее на рукаве её блузки. Парня и след простыл — тот уже нырнул в темноту здания. А всадники были совсем близко: они приближались с пугающей неспешностью, и один из них уже накладывал на тетиву следующий болт, готовясь добить жертву.

Мыслей не было. Было лишь сжавшее сердце ледяное пятно ужаса и потом — взрывная, слепая волна чего-то другого. Не ярости. Не героизма. Инстинкта стаи. Он не мог её оставить.

— Дима, нет! — закричала Полина, пытаясь подняться, но стрела, торчащая из мышцы, парализовала всю руку.

Он уже бежал к ней, низко пригнувшись. Вдруг из подъезда показался тот самый парень; он дико махал руками, его лицо исказилось от безмолвного крика, предостерегая Диму. Всадники остановились. Центральный, чуть крупнее остальных, плавно поднял арбалет. Он видел, что добыча никуда не денется. Он наслаждался моментом.

Дмитрий наклонился, чтобы подхватить Полину. В его глазах читалась лишь решимость.

— Вставай, давай!

Свистнула вторая стрела. Короткий, сухой звук, похожий на удар палкой по мокрой ткани. Дмитрий вздрогнул. Он замер в полуприседе, глаза округлились от изумления. Медленно, очень медленно он посмотрел вниз, на живот: из рубашки торчали грубые, неровные перья. Тёмное пятно начало растекаться с пугающей скоростью. Пальцы, сжимавшие руку Полины, вдруг ослабли.

— Нет. — простонала Полина.

Дмитрий открыл рот, пытаясь выдавить слово — возможно, её имя, — но в этот миг прилетел «ответ». Ещё одна стрела вонзилась прямо в горло, оборвав его попытку коротким хрустом. Вместо слов наружу выплеснулась лишь алая пена. Колени подкосились, и он рухнул, всей тяжестью навалившись на девушку.

Ужас, холодный и всепоглощающий, сковал Полину. Она не могла ни кричать, ни двигаться. Только чувствовала, как кровь Дмитрия — тёплая, настоящая — пропитывает её одежду.

Над ней выросла тень — резкая, ломаная, пахнущая кислым потом и старым железом. Это был незнакомец. Лицо его исказила гримаса ярости и отчаяния. Он не смотрел на всадников, которые лишь замедлили ход, наслаждаясь моментом. Увидев, как парень судорожно переворачивает тело Дмитрия и вцепляется в воротник Полины, рванув её к себе с нечеловеческой силой, преследователи переглянулись.

Тишину разорвал их ехидный, хриплый смех — зрелище этой жалкой возни среди руин забавляло их больше, чем быстрая расправа. Тот, что держал арбалет, содрогнулся от хохота как раз в момент перезарядки: стальной болт выскользнул из пальцев и звякнул об асфальт. Эта секундная заминка и глумливое промедление врагов стали их единственным шансом, дав время скрыться.