Краткая история Ничто

В традиционной греческой мифологии царство мрачного Аида и прочие постмортальные сюжеты – это все равно бытие. Безрадостное и тусклое в древнегреческом случае.

«Видел я и души Ахилла, Патрокла, Антилоха и Теламонида Аякса. Ахиллу рассказал я о великих подвигах сына его Неоптолема, и возрадовался он, хотя горько сетовал раньше на безрадостную жизнь в царстве умерших и желал лучше быть последним батраком на земле, чем быть царем в царстве душ умерших», – рассказывает хитроумный Одиссей, умудрившийся пообщаться с обитателями потустороннего мира.

Либо же посмертие может быть и такое, где возможны самые разные варианты дальнейшей участи души, как в Древнем Египте – с потусторонним судом Осириса.

Но не было во всех этих мифологиях фатальной перспективы именно аннигиляции Я. В том числе и потому, что выделение этого Я из коллективных общностей, осознание себя самого, своего личного бытия абсолютной ценностью проявляется со всей отчетливостью именно в греко-римской античности.

До тех же пор, пока человек не осознает себя в полной мере личностью, угроза аннигиляции Я для него не особо чувствительна, ведь он осознает себя как часть МЫ.

То есть, таким образом, обнаруживаем, что тоталитарные системы XX века – это попытка вернуться к дремучей архаике. Во времена, глубоко предшествующие Калигуле. И таким образом, просто спрятать небытие за псевдо-вечностью мега-коллективов – нации или пролетариата. Попытка обреченная. «Я» невозможно убить в лагерях и нельзя растворить в массовых парадах.

Калигула так полюбился Альберу Камю, поскольку, конечно, был королем абсурда, точнее, исходя из римского антуража – императором.

Чего стоит хотя бы знаменитый конь. Светоний пишет: «Своего коня Быстроногого он так оберегал от всякого беспокойства, что всякий раз накануне скачек посылал солдат наводить тишину по соседству; он не только сделал ему конюшню из мрамора и ясли из слоновой кости, не только дал пурпурные покрывала и жемчужные ожерелья, но даже отвел ему дворец с прислугой и утварью, куда от его имени приглашал и охотно принимал гостей; говорят, он даже собирался сделать его консулом».

Впрочем, конь-консул – это еще довольно невинно по сравнению с другими его «милыми чудачествами». «При жертвоприношении он оделся помощником резника, а когда животное подвели к алтарю, размахнулся и ударом молота убил самого резника. Средь пышного пира он вдруг расхохотался; консулы, лежавшие рядом, льстиво стали спрашивать, чему он смеется, и он ответил: „А тому, что стоит мне кивнуть, и вам обоим перережут глотки!‟»

Но тиранствуя по отношению к аристократии, он отнюдь не был милосерднее и к простолюдинам. «Во время закусок и попоек часто у него на глазах велись допросы и пытки по важным делам, и стоял солдат, мастер обезглавливать, чтобы рубить головы любым заключенным. В Путеолах при освящении моста <…> он созвал к себе много народу с берегов и неожиданно сбросил их в море, а тех, кто пытался схватиться за кормила судов, баграми и веслами отталкивал вглубь».

Конечно, Гай Калигула в описании Светония предстает не философом, решившим сознательно идти в абсурде до предела, а скорее просто буйнопомешанным, в чьих руках оказалась неограниченная власть. Но тем не менее, древнеримский источник подчеркивает, что для императора не существовало никаких святынь, никаких высших ограничивающих факторов.

И даже убивая Калигулу, никто не может доказать ему, что он хоть в чем-то неправ. Доверимся снова версии Альбера Камю:

«Калигула. Тогда почему ты хочешь меня убить?

Керея. Я сказал тебе: я считаю, что ты приносишь вред. Я люблю безопасность. У меня потребность жить в безопасности. Большинство людей подобны мне. Они не способны жить во вселенной, где самая причудливая мысль в единый миг может стать реальностью. Я тоже, я не могу жить в такой вселенной. Я хочу сам распоряжаться собой.

Калигула. Безопасность и логика несовместимы.

Керея. Это правда. Это нелогично, но разумно.

Калигула. Продолжай.

Керея. Мне нечего больше сказать. Я не хочу принимать твою логику. У меня другое представление о моем человеческом долге. Я знаю, большинство твоих подданных думают так же, как я. Ты мешаешь всем. Будет естественно, если ты исчезнешь.

Калигула. Все это очень понятно и вполне законно. Для большинства людей это очевидно. Однако не для меня. Ты умен. Ум должен дорого платить за себя либо себя уничтожить. Я плачу. А ты, почему ты не уничтожаешь себя и не хочешь платить?

Керея. Потому что я хочу жить и быть счастливым. И я думаю, что ни то ни другое невозможно, когда собственная логика все время приводит к абсурду. Я такой, как все. Для того, чтобы чувствовать себя свободным, я иногда желаю смерти тем, кого люблю; желаю тех женщин, которых законы семьи и дружбы запрещают мне желать. Чтобы оставаться логичным, я должен был бы убивать или насиловать. Но я считаю, что все эти смутные желания значения не имеют. Если бы все стали их осуществлять, мы не смогли бы ни жить, ни быть счастливыми. А только это мне и нужно.

Калигула. Тогда надо верить в какие-то высшие идеи».

И он воистину прав. И через два года после убийства Калигулы в Рим придет апостол Петр. И Высшая Идея появится. И столкнется с ней, и не сможет ее принять, и даже попробует убить ее новый безумец на троне.

Нерон тоже не хотел и не мог раствориться в коллективной судьбе римского народа. Вместо этого он натурально стал маньяком. Но снова: какие у вас есть рациональные аргументы, чтоб ему возразить? Сколько бы вы ни напрягались, ничего кроме массово принятых, но ни на чем не основанных долженствований, вы представить не сумеете.

Он наследовал Калигуле не непосредственно. Между ними затесался вполне бесцветный Клавдий, у которого, зато была мега-яркая супруга Мессалина, прославившаяся, в частности, тем, что, будучи женой императора, чисто из любви к искусству занималась проституцией в самом обычном римском публичном доме. То есть тоже была личность «без страха и упрека». То есть не боялась ни высшего суда, ни собственного мужа, ни осуждения римской «общественности». И была, в конце концов, убита за организацию заговора против супруга-императора.

Но главное в ее истории то же, что и у Калигулы, и у Нерона, и у их более поздних последователей – полное отсутствие критериев добора и зла, порочного и благого. Потому что «традиционные» республиканские устои, основанные на добродетелях общего блага и мифомышлении, были разрушены. И им прямо в лицо неумолимо глядело небытие. А обладание абсолютной властью для личности, напрочь лишенной надежд на вечность, а оттого и ориентиров – страшная угроза для окружающих.

Великое стоическое надувательство

Случай с Нероном интересен прежде всего тем, что у него был учитель – философ Сенека – стоик. А стоики именно и учат быть сдержанным, разумным и благородным, вне зависимости от того, что тебя ждет Там. Это поведение якобы и дает счастье.

Но Нерон видел свое счастье в беспределе, то есть именно стремился опрокинуть все конвенции – вплоть до убийства матери. И что ему смог возразить Сенека, когда ученик просто приговорил его к смерти и предложил самому выбрать ее вид? Он стоически перерезал себе вены и вдобавок хлебнул яду. Впрочем, это ничем не было лучше финала самого Нерона, который перерезал себе горло, преследуемый заговорщиками.

Самое нелепое, что стоицизм становится вновь популярен в наше время. Поэтому противостояние Сенека – Нерон особенно важно в разоблачении стоического надувательства.

Стоицизм был и есть востребован потому, что социум нуждается, власть нуждается, сам человек нуждается в долженствованиях. В обосновании того, что человек имеет некие обязательства. Без этого власть рушится, социум распадается, а человек сходит с ума.

Кстати, именно миф об Ахилле, чья душа канула в Аид, оказался настолько живым и мобилизующим, что побудил Александра Македонского на подражание его подвигам и, как следствие, на первую попытку глобализации путем создания великой, многонациональной и поликультурной империи. И разумеется, вырванные волей великого завоевателя из узких полисных рамок, личности перед лицом бескрайности мира и безграничности космоса стали активно осмыслять свое в них место.

Первые космополиты и нигилисты, впрочем, появились даже чуть раньше великого завоевателя как предчувствие неизбежного. Это были киники (позднейшие циники – выхолощенная производная от этих прото-панков), самым знаменитым из коих был Диоген, тот самый который жил в бочке и публично справлял все свои естественные (в том числе сексуальные) потребности.

В чем была суть их не только учения, но и образа жизни, который они практиковали? В том, что они отрицали всякий пафос и величие, а соответственно и целеполагания, ими обусловленные.

За всем этим стояло и глубокое разочарование в демократических ценностях, и полное неверие в способность великих царей принести справедливость и порядок. Основоположник школы Антисфен был учеником Сократа и был глубоко потрясен тем, что «народовластие» обрекло на смерть мудрейшего из людей.

Он считал, что счастье в обретении добродетели. «Для этого ничего не нужно, кроме Сократовой силы. Добродетель проявляется в поступках и не нуждается ни в обилии слов, ни в обилии знаний. Мудрец ни в чем и ни в ком не нуждается, ибо все, что принадлежит другим, принадлежит ему. Безвестность есть благо, равно как и труд».

Но что такое «добродетель»? Пока человек ощущает себя частью стаи (а древнегреческий полис или современная нация – это разновидности стаи), ему несложно определиться с этим термином. Собственно добро – это то, что способствует выживанию, развитию, экспансии стаи, ну а зло – все, что препятствует. Ну, а если ты вышел из стаи и залез в бочку, что такое добродетель?

Диоген, ученик Антисфена считал, что она состоит в стремлении к простоте и ограничении себя самыми естественными потребностями. Поэтому ни во что не ставил власти и демонстрировал на своем примере, что довольство и безмятежность можно обрести, не имея практически ничего. И как раз имущество и стремление ко все большему стяжанию – корень несчастий.

Когда один из военачальников Александра Македонского по имени Пердикка потребовал, чтобы Диоген под угрозой смерти явился к нему, философ по поводу власти, способной отправить его на казнь, заметил: «Невелика важность: то же самое могли бы сделать жук или фаланга. Хуже было бы, если бы он объявил, что ему и без меня хорошо живется».

Ну, и стал хрестоматийным эпизод, когда сам Александр спрашивает Диогена, что он мог бы для него сделать, а тот отвечает, что всего лишь отойти и не загораживать солнце, в лучах которого он греется.

Платон назвал Диогена «обезумевшим Сократом». А тот в свою очередь издевался над элитарностью его философии.

Собственно, киники вообще не решали проблему смерти, их волновало, как прожить так, чтобы не навешать на себя совершенно пустых, ложных обязательств и долженствований. И так обрести счастье. Но это означало лишь то, что они не сталкивались с «голой тревогой» Тиллиха, поскольку это столкновение исключает обретение простого и незамысловатого счастья, с выведенным за скобки вопросом о небытии.

На самом деле, эта философия была куда элитарнее Платоновской, поскольку тот образ жизни, который из нее следовал, привлекателен для весьма немногих. Так было в античности. Так обстоит дело и сейчас.

Другое дело, эпикурейство. Вот это направление мысли оказалось по нраву куда большему числу последователей. В том числе среди властей предержащих. И не удивительно, ведь на воротах этой школы была надпись: «Гость, тебе здесь будет хорошо; здесь удовольствие – высшее благо». Однако имелись в виду не какие-то буйные и ведущие к саморазрушению удовольствия. Нет, подлинные удовольствия, по мысли Эпикура, можно обрести лишь ведя комфортную и безмятежную жизнь, характеризующуюся атараксией (спокойствие и свобода от страхов) и апонией (отсутствие боли).

И тут, конечно, без решения вопроса о страхе смерти не обойтись. И Эпикур его решал. Причем, его умозаключения и по сей день удовлетворяют весьма многих:

«Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мертвых, так как для одних она сама не существует, а другие для нее сами не существуют», – вот такой забавный парадокс изрек Эпикур. И развил свою мысль: «Смерть для нас – ничто: ведь все и хорошее, и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений».

Ну, а раз так, то жить следует таким вот примерно образом: «Мудрец не уклоняется от жизни и не боится не-жизни, потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не кажется злом. Как пищу он выбирает не более обильную, а самую приятную, так и временем он наслаждается не самым долгим, а самым приятным. Кто советует юноше хорошо жить, а старцу хорошо кончить жизнь, тот неразумен не только потому, что жизнь ему мила, но еще и потому, что умение хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука».

Все это можно было бы признать даже остроумным. Но это рассуждения человека, явно неспособного помыслить реальность аннигиляции Я, либо же того, кому оно по каким-то причинам не дорого. Иными словами, Ивану Карамазову это не интересно, его это не убеждает.

Но может быть, все же стоицизм сгодится? Может, школа, само имя которой стало нарицательным, обозначая непреклонность перед лицом любых вызовов и ударов судьбы, способна дать путеводную нить, по которой есть шанс выбраться из лабиринта, где нас жаждет пожрать небытие-Минотавр?

На самом деле, рассуждения о небытии стоиков не особо отличаются от эпикурейских. Сенека пишет: «Смерть – это небытие; но оно же было и раньше, и я знаю, каково оно: после меня будет то же, что было до меня. Если не быть – мучительно, значит, это было мучительно и до того, как мы появились на свет, – но тогда мы никаких мук не чувствовали. Скажи, разве не глупо думать, будто погашенной светильне хуже, чем до того, как ее зажгли? Нас тоже и зажигают, и гасят: в промежутке мы многое чувствуем, а до и после него – глубокая безмятежность. Если я не ошибаюсь, Луцилий, то вот в чем наше заблуждение: мы думаем, будто смерть будет впереди, а она и будет, и была. То, что было до нас, – та же смерть. Не все ли равно, что прекратиться, что не начаться? Ведь и тут, и там – итог один: небытие».

Сенека рассуждает: «Мудрец говорит: „Я смело ухожу туда не в надежде на то, что мне открыт, по моему разумению, путь к моим богам. Я заслужил быть принятым в их число и уже был среди них: я послал к ним мою душу, а они мне ниспослали свою. Но допустим, что я исчезаю совершенно, что от человека ничего не остается; мое мужество не меньше, даже если я ухожу в никуда‟».

При этом Сенека советует избрать какой-нибудь благой пример для подражания и ему непреклонно следовать: «Получи от меня нечто полезное и целительное и навсегда сохрани в душе: „Следует выбрать кого-нибудь из людей добра и всегда иметь его перед глазами, – чтобы жить так, словно он смотрит на нас, и так поступать, словно он видит нас‟. Этому, мой Луцилий, учит Эпикур. Он дал нам охранителя и провожатого – и правильно сделал. Многих грехов удалось бы избегнуть, будь при нас, готовых согрешить, свидетель. Пусть душа найдет кого-нибудь, к кому бы она испытывала почтение, чей пример помогал бы ей очищать самые глубокие тайники. Счастлив тот, кто, присутствуя лишь в мыслях другого, исправит его! Счастлив и тот, кто может так чтить другого, что даже память о нем служит образцом для совершенствования! Кто может так чтить другого, тот сам вскоре внушит почтение. Выбери же себе Катона, а если он покажется тебе слишком суровым, выбери мужа не столь непреклонного – Лелия. Выбери того, чья жизнь и речь, и даже лицо, в котором отражается душа, тебе приятны; и пусть он всегда будет у тебя перед глазами либо как хранитель, либо как пример. Нам нужен, я повторяю, кто-нибудь, по чьему образцу складывался бы наш нрав. Ведь криво проведенную черту исправишь только по линейке».