В тени Гелиоса

— А ИИ? — спросил Шпилька. — Он же не дурак. Если мы все одновременно замрём на три дня, а потом резко рванём в разные стороны и погаснем...

— Он увидит то, что захочет увидеть, — ответил я. — Алгоритм ищет закономерности. Мы дадим ему идеальную закономерность: двенадцать целей, которые вели себя подозрительно, а потом погибли при попытке к бегству. Это закрывает гештальт. Протоколы поисков выполнены. Аномалии ликвидированы.

— А если они захотят проверить? Найдут наши тела? — спросила Валентина Ивановна.

— Мы оставим им тела, — тихо сказала Кай.

Все повернулись к ней.

— Биоматериал, — пояснила она. — Кровь, ткани. С новым софтом мы можем напечатать на биопринтере двенадцать муляжей. Достаточно, чтобы ДНК-сканер подтвердил: это мы. Валентина Ивановна, у тебя же есть доступ к старым образцам из лазарета? Замороженная плазма, биопсии...

Валентина Ивановна медленно кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение к этой молодой, минуту назад хрупкой, но уже такой жёсткой девушке.

— Есть. Достаточно, чтобы создать иллюзию.

— Тогда решено, — подвёл я черту. — Три дня на подготовку. Шпилька, Кай — вы отвечаете за эмиттеры. Валентина Ивановна — за биоматериал. Умбра, Хаунд, Лиса — за маршруты и явки. Борода — за то, чтобы никто не сошёл с ума от ожидания. — Я перевёл дыхание. — А я... я пойду прощаться.

Последний вечер в старой жизни я провёл не в подвале, а на поверхности. Стоял на крыше полуразрушенного здания напротив того самого причала, где когда-то Хаунд спросил меня про «зелёный свет».

Внизу текла грязная река. На том берегу, сквозь пелену смога, мерцал огнями Радиант. Где-то там, в своём «коконе» на сороковом этаже, Юля сейчас, наверное, ужинала. Или смотрела новости. Или ждала моего звонка, который уже никогда не раздастся.

Я достал старый, отключённый от сетей коммуникатор. В нём было одно-единственное сообщение, которое я написал днём и сохранил в локальной памяти:

«Юленька. Если ты это читаешь, значит, меня больше нет. Не ищи. Не спрашивай. Знай только одно: я ухожу не от тебя. Я ухожу, чтобы у тебя был шанс. Шанс жить в мире, где не нужно будет бояться за своих детей. Прости. Я люблю тебя. Папа».

Я удалил сообщение с этого аппарата. Оно отправится автоматически через три дня, если я не отменю отправку. Маленький цифровой капсульный механизм, который я настроил через старые, забытые протоколы сотовой связи — те, что работали ещё до тотального контроля «Гелиоса». Шанс, что оно дойдёт, — один из десяти. Но это лучше, чем ничего.

Сзади послышались шаги. Лёгкие, почти неслышные. Кай.

— Боишься? — спросила она, останавливаясь рядом.

— Боюсь, — честно ответил я. — Не за себя. За неё. Она будет думать, что я мёртв.

— Значит, будем жить так, чтобы её жертва (а это действительно жертва — верить в нашу смерть) была не напрасна.

Я посмотрел на неё. В сумерках её лицо казалось вырезанным из того же серого камня, что и город внизу. Но в глазах горел огонь. Тот самый, пустой и горящий одновременно.

— А ты? — спросил я. — Кто у тебя остался?

— Никого, — ответила она просто. — Система забрала всех. Сначала маму и братика на тот свет. Потом дядю — в «Новый горизонт» за контрабанду лекарств. Потом брата — на войну за ресурсы где-то у Пояса. Теперь я сама по себе. Идеальный солдат.

— Не солдат, — поправил я. — Призрак.

Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Иди ко мне, — с замиранием сердца позвал я девушку в свои объятия. — На улице холодно.

Она не отстранилась, а, будто дикий зверёк, замерла на секунду и, решившись, прильнула ко мне.

— Прости меня, — тихо сказал я, обнимая хрупкий стан девушки. — Что заставил тебя вновь пережить такие тяжёлые воспоминания. Но ты мне очень понравилась, и кроме нашей общей работы, единственное моё упование, что я смогу тебя защитить.

— Правда? — В глазах Кай на мгновенье вспыхнул такой детский, но в то же время счастливый огонёк, в котором будто смешались все грани её души. И радость, и сомнение, и, возможно, даже страх. — Максим... — При этих словах она ещё плотнее прижалась ко мне. — Ты мне тоже нравишься, ты сразу вызвал во мне симпатию. Ещё тогда, когда я тебя увидела в первый раз. Ты мне показался другим, не таким, как все наши мужчины. Более светлым, что ли. А тебя не смущает наша разница в возрасте?

— Не знаю, — тихо ответил я. — Не думаю, что это проблема. А что мой маленький призрак об этом думает?

— Призрак... Звучит лучше. Разница в возрасте меня не смущает. Но об этом потом, — игриво улыбнувшись, сказала Кай и поцеловала меня в губы.

Я почувствовал её тёплое, нежное прикосновение и ответил девушке.

Теперь мы стояли вдвоём, в обнимку, и глядели на небо, где одни небольшие шаттлы продолжали взлетать, мигая синими всполохами своих двигателей, другие же шли на посадку.

— Пошли, Максим. — Вдруг всполошилась Кай, будто вспомнив, зачем пришла. — Шпилька доделал первый эмиттер, пока мы тут прохлаждались. Хочет проверить на тебе.

Я бросил последний взгляд на огни Радианта. Где-то там, под идеальным куполом, спала моя дочь. И не знала, что через три дня её мир рухнет.

— Идём.

Та ночь стала последней, когда мы позволили себе быть людьми. Дальше были только эмиттеры, схемы и холодный расчет.

Два дня пролетели как один. Шпилька и Кай работали почти без сна, спаивая микросхемы, настраивая частоты, калибруя тепловые элементы. Эмиттеры получались размером с пачку сигарет — достаточно маленькие, чтобы спрятать в рукаве или забросить в вентиляцию, но достаточно мощные, чтобы обмануть сенсоры «Стрижа».

— Смотри, — Шпилька протянул мне устройство. — Здесь три режима. Режим «покой» — имитация спящего человека. Минимальное тепловыделение, ровный пульс. Режим «активность» — быстрая ходьба, учащённое сердцебиение, чуть выше температура. И режим «агония»...

Он запнулся.

— Что за «агония»? — спросил я.

— Если система видит, что цель ранена или умирает, она переводит приоритет с захвата на наблюдение. Мы запрограммировали резкое падение всех показателей за три минуты. Для любого сканера и алгоритмов вычислительных систем это будет выглядеть как кровопотеря или остановка сердца.

Я посмотрел на Кай. Она сидела за терминалом, загружая в эмиттеры наши биопрофили — те самые данные, которые «Гелиос» собирал о нас десятилетиями: результаты медосмотров, показания смарт-браслетов, даже архивные съёмки с камер наблюдения, по которым можно было восстановить походку.

— Как ты это достала? — спросил я.

— У «Гелиоса» есть одна слабость, — ответила она, не оборачиваясь. — Они копят данные, но плохо их чистят. Уволенные сотрудники, закрытые отделы, старые сервера — там до сих пор лежат гигабайты информации, которую никто не контролирует. Я просто... нашла лазейку. Вернее, не я, а наш хакер, которого все зовут просто Байт.

— Ты рисковала. — Нежно обратившись к девушке, ответил я. — А что за Байт? Я его ещё не видел?

— Мы все рискуем. — Она наконец повернулась. — Готово. Двенадцать профилей. Двенадцать призраков. А Байта никто из нас не видел, он работает только инкогнито и на удалёнке, а я разместила заказ на эту работу у него в левом профиле.

Борода, сидевший в углу с какой-то деталью, хмыкнул.

— Красиво звучит. Только давайте не будем забывать: когда эти штуки сработают, мы станем никем. Без документов, без счетов, без права на ошибку. Если кто-то из нас попадётся после этого — никаких переговоров, никаких адвокатов. Только «Новый горизонт» или пули.

— Мы знаем, — ответил я. — Поэтому каждый сам решает: идти до конца или остаться. Умбра, Хаунд, Лиса — вы будете на подхвате. У вас ещё есть шанс отступить.

Умбра покачал головой.

— Старик, я не отступил в тот день, когда ты впервые пришёл на причал. Не отступлю и сейчас. Поздно пить боржоми. Мы с тобой.

— Значит, завтра в полночь, — подвёл я черту. — Все уходим на новую, разрозненную оперативную базу, Хаунд вышлет вам адреса. Эмиттеры активируем по сигналу. И... прощайте.

Никто не ответил. В подвале повисла та особенная тишина, которая бывает перед бурей.

Ночь «смерти» выдалась на удивление тихой. Смог слегка рассеялся, и в разрывах туч даже проглядывали звёзды — редкое зрелище для промзоны. Я сидел в своём убежище — тесной каморке на чердаке старого дома, которую Хаунд нашёл для меня ещё два дня назад. Никаких удобств, только кровать с тумбочкой, бутылка воды и рюкзак с минимальным набором выживания.

Ровно в 2:30 я достал пульт дистанционного управления — небольшую коробочку, связанную с эмиттерами через тот самый «мусорный» частотный диапазон, который «Гефест» считал нерабочим.

— Ну, с Богом, — прошептал я, хотя не верил в него никогда.

Нажал кнопку.

Зал прогнозирования рисков, штаб-квартира «Гелиос-Индастриз»

Лиам Реннер допивал третий стакан синтетического кофе, когда на его терминале загорелся алый маркер.

*Сектор G-7. Обнаружена массовая активация целей из списка «Фоновый мониторинг». Количество: 12. Уровень риска: повышенный.*

Он замер, не донеся стакан до рта. Двенадцать. Одновременно. Это не могло быть совпадением.

— «Гефест», — сказал он вслух, хотя знал, что ИИ слышит даже шёпот, — визуализация перемещения.

Над столом развернулась голограмма сектора. Двенадцать красных точек, каждая с биометрической подписью, каждая — из того самого списка «потенциальных факторов риска». Они двигались. Не хаотично, как испуганные люди, а целенаправленно, будто знали, куда идут.

— Протокол перехвата? — спросил Лиам.

— Протокол «Белый шум» автоматически повышен до уровня «Жёлтый-3», — ответил бесстрастный голос «Гефеста». — Дроны серии «Стриж» перенаправляются в сектор. Ориентировочное время перехвата — 11 минут.

Одиннадцать минут. Лиам смотрел, как точки движутся по карте. Они расходились в разные стороны — к реке, к свалке, к старой фабрике, к коллектору. Как будто кто-то разбросал горсть семян по ветру.

— Они бегут, — сказал он вслух, скорее себе, чем ИИ.

— Анализ поведенческой модели подтверждает гипотезу, — отозвался «Гефест». — Цели осознают факт обнаружения. Предпринимают попытку рассредоточения.

Точки на голограмме замедлились. Некоторые остановились совсем.

— Что происходит? — спросил Лиам.

— Фиксируются критические изменения биометрических параметров, — голос «Гефеста» оставался ровным, но Лиаму показалось, что в нём проскользнула тень... недоумения? — Резкое падение температуры тела. Остановка сердечного ритма. Цели... угасают.

— Все двенадцать? — Лиам не верил своим глазам.

— Все двенадцать. С вероятностью 99,8% — летальный исход. Причина не установлена. Возможно, коллективное самоубийство во избежание захвата.

Лиам откинулся в кресле. Голограмма над столом теперь показывала двенадцать неподвижных серых крестов, каждый на месте последней регистрации сигнала. Дроны «Стриж» уже приближались к ним, готовые к сканированию.

— Подтверждение? — спросил он.

— Требуется визуальная и тактильная верификация, — ответил «Гефест». — Направляю запрос в полевую службу. Ориентировочное время прибытия группы — 25 минут.

Лиам смотрел на серые кресты и чувствовал странную пустоту внутри. Аномалия, которую он отслеживал неделями, только что разрешилась самым драматичным образом. Двенадцать человек предпочли смерть встрече с «Гелиосом».

Он попытался вспомнить лица из списка, но в памяти всплыло только одно — мужчина со шрамом на щеке и упрямым взглядом. Волков Максим Александрович.

— Индекс аномальности сектора G-7, — автоматически произнёс он.

— Снижается, — ответил «Гефест». — После верификации и закрытия протокола ожидается возвращение к базовым значениям в течение 72 часов.

Лиам кивнул и отключил голограмму. Рабочий день подходил к концу. Осталось дождаться отчёта полевой службы, подписать закрытие протокола и можно идти домой.

Он не знал, что в этот самый момент в двенадцати разных точках сектора G-7 маленькие металлические коробочки, только что сыгравшие роль двенадцати мёртвых тел, остывали под сканерами дронов. Эти подвижные роботы не содержали в себе ничего, кроме микросхем. А в местах их остановки уже были разложены куклы, напечатанные из тканей и роговых частиц, а также капель замороженной крови, взятой из лазарета Валентины Ивановны.

И он не знал, что настоящий Максим Волков, живой и невредимый, сидит сейчас на чердаке старого дома, глядя, как в небе над промзоной кружат дезориентированные «Стрижи», и тихо, одними губами, шепчет:

— Прощай, Юля. Прощай, старая жизнь. Здравствуй, пустота.

Через час, когда небо над сектором G-7 опустело, а дроны улетели на подзарядку, я спустился с чердака и смешался с ночной толпой. Никто не обратил на меня внимания — пожилой мужчина в потрёпанной куртке, устало бредущий в сторону ночного автобуса.

В кармане у меня лежал новый ключ. Не от квартиры в Радианте — тот я выбросил давно. Ключ от каморки в панельном доме на окраине, которую Хаунд снял на имя давно умершего человека. Моя новая нора. Моё новое имя. Моя новая жизнь.

Я подошёл к остановке, где уже дремали несколько таких же, как я, ночных путников. Автобус подъехал бесшумно, двери открылись с тихим шипением. Я шагнул внутрь, и двери закрылись за мной, отсекая прошлое.

В салоне пахло сыростью и дешёвым пластиком. Я сел у окна и смотрел, как мимо проплывают тёмные силуэты зданий, пустырей, мостов. Где-то там, позади, остался причал, где я впервые услышал про «зелёный свет». Где-то там остались двенадцать серых крестов на голограмме «Гефеста». Двенадцать мёртвых призраков.

А впереди была только темнота. И в этой темноте предстояло научиться жить заново.

Автобус вильнул, объезжая яму, и я увидел в мутном стекле своё отражение. Постаревшее, усталое, но с глазами, в которых больше не было той обречённой пустоты, с которой я проснулся в первый день этой истории.

Теперь в моих глазах горел другой свет. Слабый, упрямый, зелёный.

Штаб-квартира «Гелиос-Индастриз», отдел кадрового мониторинга, три дня спустя

Лейтенант службы безопасности Элеонора Вэй пролистывала отчёт по закрытому протоколу «Белый шум». Формальность, рутина. Двенадцать трупов, найденных в промзоне, идентифицированных по ДНК, списанных в утиль. Причина смерти — «коллективное самоубийство во избежание задержания». Закрыто.

Она уже собиралась поставить электронную подпись, когда её взгляд зацепился за примечание внизу отчёта, сделанное мелким шрифтом:

«Примечание аналитического модуля: вероятность синхронного самоубийства 12 лиц без предварительной коммуникации — 0,003%. Рекомендуется дополнительная проверка на предмет инсценировки.»

Елена нахмурилась. Потом пожала плечами и поставила подпись. Начальство не любило, когда младшие офицеры копаются в закрытых протоколах. Тем более — в успешно закрытых.

«Гефест» промолчал. Алгоритм зафиксировал несоответствие, но, не получив подтверждения от человека, архивировал его как «статистический шум».

Где-то глубоко в недрах системы, в секторе данных с грифом «Пассивное наблюдение», двенадцать имён всё ещё горели жёлтым. Но их индекс аномальности упал до нуля.

Призраки стали невидимы.

Глава 5: Тишина

Три недели. Двадцать один день абсолютного ничто.

Я сидел в своей каморке — восемь квадратных метров на седьмом этаже панельной девятнадцатиэтажки в секторе G-9. Решили не рисковать, селиться в соседнем секторе с нашей прежней опорной точкой. Окно выходило на стену соседнего дома, и солнечный свет попадал сюда только на два часа в сутки, когда солнце вставало ровно под тем углом, чтобы отразиться от грязного пластика противоположного здания и заглянуть в мою щель.

За эти три недели я почти не выходил на улицу. Только по ночам, в маске и с изменённой походкой (я научился слегка прихрамывать на левую ногу — мелочь, но алгоритмы распознавания движений сбиваются), чтобы дойти до круглосуточного магазина на первом этаже и купить самый дешёвый паёк. Деньги — наличные, старые кредитки, которые Умбра раздобыл где-то на чёрном рынке. Никаких цифровых транзакций, никаких сканов лица у терминала. Только наличка и маска.

Я превратился в тень. В статистическую единицу. В одного из тысяч неприметных стариков, доживающих свой век на скудном социальном пособии в панельных трущобах. Причём эти копеечные пособия выдаёт не государство, а разные некоммерческие организации. Некоторые из них работают на волонтёрской основе, другие аффилированы с «Гелиосом».

Связи с другими не было. Так было задумано. Каждый знал только свою нору и один экстренный канал — через Умбру, который курсировал между нами, как нервный импульс, разносящий приказы от мозга к телу. Но и он появлялся не чаще раза в неделю, всегда неожиданно, всегда с оглядкой.

Сегодня была его ночь.

Я ждал, сидя на продавленном диване и глядя в стену. Вертел в руках подвеску на цепочке — единственный подарок Кай перед нашим расставанием. На столе остывал чай — дешёвый суррогат, отдающий пластиком. За окном, где-то далеко, гудел ночной город, но здесь, в этой щели между стенами, было тихо, как в могиле.

Тишина. Она стала моим главным врагом.

Когда ты постоянно в движении, когда рискуешь, когда твой пульс зашкаливает от близости дрона — ты жив. А когда сидишь в четырёх стенах и смотришь, как солнечный зайчик ползёт по рваным обоям, время останавливается. Мысли начинают грызть тебя изнутри.

Юля. Я думал о ней каждый день. Получила ли она моё сообщение? Поверила ли? Или решила, что я просто сбежал, бросил её, как бросают все старики, когда становятся обузой?

Я запрещал себе проверять. Любой запрос, любой интерес к её цифровому профилю мог быть замечен. Система отслеживала связи. Если вдруг «мёртвый» Максим Волков проявит интерес к своей дочери, это станет сигналом. Красным флагом. Триггером для повторного расследования.

Поэтому я сидел и смотрел на стену.

Ровно в полночь в дверь тихо постучали — условный сигнал. Три коротких, пауза, один длинный. Я впустил Умбру.

Он выглядел ещё более измождённым, чем три недели назад. Под глазами — тёмные круги, на щеках — седая щетина, которую он раньше тщательно сбривал.

— Жив, — сказал он вместо приветствия, опускаясь на табуретку.

— Жив, — кивнул я. — Как остальные?

Умбра достал помятый блокнот — настоящий, бумажный, с карандашными записями. Никакой электроники.

— Борода — на точке. Волнуется за вас. Но сидит тихо, чинит старые генераторы для местных. Легенда — слесарь товарищества блока. Соседи думают, что он старый пьяница, который когда-то работал на заводе, благо возраст подходящий, до пятидесяти ещё шесть лет. Шпилька — в G-11, устроился сторожем в автосервис. У него там доступ к старой проводке, может понемногу собирать детали. Валентина Ивановна... — он запнулся.

— Что с ней?

— Перебралась ближе к центру. Слишком рискованно было оставаться в G-7 после той ночи. У неё новая явка, в подвале церкви. Там её никто не тронет — попы нынче в почёте у системы, пропагандируют смирение. Прикрытие надёжное.

— Кай?

Умбра помолчал дольше обычного.

— А вот с Кай проблема. Она не выходит на связь.

У меня внутри всё похолодело.

— Как это — не выходит?

— У неё была явка в G-8, точное место тебе лучше не знать. Пока во всяком случае. Я приходил три раза — никого. Сигналов нет. Соседи говорят, что квартиру сдали, но жильца не видели уже неделю.

Я поднялся, прошёлся по комнате. Три шага в одну сторону, три — в другую.

— Она могла уйти глубже. Законспирироваться.

— Могла. — Умбра смотрел на меня с тем особенным выражением, которое бывает у людей, привыкших к плохим новостям. — А могла и попасться.

— Если бы попалась, система бы уже знала про нас. Протокол бы возобновили. Дроны бы рыскали по всем норам.

— Если бы она заговорила, — тихо сказал Умбра. — А если не заговорила?

Я остановился. «Новый горизонт». Эта мысль висела в воздухе, как запах гнили.

— У нас есть выход на неё? Другой канал?

— Только через меня, — покачал головой Умбра. — И через Лису, но она тоже не знает точных координат, которые Кай выбрала для ухода. Мы строили систему так, чтобы каждый знал только свой кусок. Кай знала эмиттеры, частоты, схемы. Если её взяли...

— То наша защита рухнула, — закончил я. — Не сразу. Но постепенно. Они начнут с того, что сопоставят её профиль с профилями остальных «мёртвых». Найдут пересечения. Старые звонки, старые маршруты, общих знакомых. Это займёт время — недели, может, месяц. Но они найдут.

— Что будем делать? — озабоченно спросил Умбра.

Я снова сел, уставившись в стену. Тишина давила на уши.

— Ждать, — сказал я наконец. — Пока ничего не делать. Если Кай жива и молчит — наше появление только подставит её под удар. Если она мертва — мы ничего не изменим.

Тут моё сердце прострелили искры, затмевая взор тёмной пеленой.

— Если она заговорила... — я сделал паузу, перевёл дыхание и, подождав, пока пелена рассеется, продолжил, — тогда у нас есть пара дней, чтобы исчезнуть ещё раз. Ещё глубже.

Умбра кивнул, но в его глазах я видел сомнение.

— А если она не заговорила, но они её вычислили по другим данным?

— Тогда мы узнаем об этом по дронам в небе, — ответил я. — Возвращайся на маршрут. Проверь явки Бороды и Шпильки. Скажи им — сидеть тихо. Никакой самодеятельности. И...

Я замялся.

— И что?

— Если сможешь, проверь старую мастерскую. Ту, где мы собирались. Вдруг она там? Там могли также остаться следы. Нам нужно знать, приходил ли кто-то после нас.

Умбра понимающе кивнул и бесшумно исчез в ночи, как тень.

Я остался один. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не мёртвой, а напряжённой, звенящей, как струна перед разрывом.

Четыре дня спустя

Умбра не появлялся. Это начинало тревожить.

По моим расчётам, ему требовалось два-три дня на полный круг по явкам. Четыре — уже нарушение графика. Я запрещал себе выходить, запрещал искать, но на пятый день понял: если я не узнаю, что случилось, сойду с ума от неизвестности.

Я надел старую куртку, надвинул кепку низко на лоб и вышел в город.

Маршрут до старого причала я знал наизусть — не прямой дорогой, а дворами, через пустыри, мимо свалок, где камер было меньше всего. Шёл медленно, шаркающей походкой старика, периодически останавливаясь, чтобы перевести дух и заодно проверить, нет ли слежки.

Город жил своей жизнью. Мимо проносились транспортные модули, в небе мерно гудели «Стрижи» (я насчитал три за час — обычная норма для этого района), на углах стояли информационные терминалы с кричащей рекламой колониальных лотерей.

«Выиграй билет на Новый Свет! Начни жизнь с чистого листа!»

Я усмехнулся про себя. Чистый лист. Знали бы они, как выглядит настоящий чистый лист — без имени, без прошлого, без права на ошибку.

Причал появился из-за поворота неожиданно. Всё тот же ржавый ангар, те же горы мусора, та же грязная река. Но что-то было не так.

Я остановился в тени полуразрушенной стены и всмотрелся.

Дрон. Не «Стриж» — другой, поменьше, с длинными тонкими щупальцами. Инспекционный. Он висел прямо над входом в ангар, медленно ощупывая сенсорами каждую трещину в стене.

А у входа, прислонившись к ржавой балке, стоял человек. В штатском, но я сразу узнал эту стойку — военная выправка, руки на виду, но готовые к броску. Безопасник. «Гелиос» прислал охотников.

Я замер, стараясь не дышать. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, Умбра не пришёл не потому, что передумал. А потому что...

Мысль оборвалась на полуслове. Из ангара вышел второй человек. Он тащил за собой что-то похожее на мешок, но когда мешок мотнулся в сторону, я увидел — это тело. Человеческое тело, безжизненно волочащееся по бетону.

— Чисто, — донёсся обрывок фразы. — Ещё один. Этот, видимо, был тут сторожем и сразу начал стрелять, едва мы появились. Старик, местный.

— Документы есть? — спросил второй.

— Никаких. Но соседи опознали — кличка Умбра, давно тут ошивался. Похоже, из тех, кто мог знать группу.

— Тащи в машину. Пусть в лаборатории проверят ДНК. Если совпадёт с кем-то из списка — закроем протокол окончательно.

Я смотрел, как они волокут тело Умбры к невидимому мне транспортёру, и чувствовал, как внутри всё обрывается. Умбра. Самый осторожный, самый надёжный. Попался.

Но как? Почему? Он же знал каждый угол, каждый патруль, каждую слепую зону...

А потом я увидел.

Из-за угла ангара, там, где раньше была свалка старых покрышек, выехал маленький, почти игрушечный дрон-разведчик. Не «Стриж», а новая модель — плоская, как тарелка, почти незаметная на фоне мусора. Он двигался бесшумно, скользя в полуметре над землёй, и его сенсоры сканировали каждый сантиметр почвы.

Новые игрушки. «Гелиос» модернизировал парк. За три недели, пока мы прятались, система не стояла на месте. Она училась. Адаптировалась. Становилась умнее.